Далеко от прибоя

Кто-то шумно плюхнулся на скамейку. Налия не стала поднимать глаза. Если не реагировать, есть шанс, что очередной надоедливый ребенок отстанет. Но на всякий случай покрепче ухватила блокнот — уже были случаи, когда кто-то из мальчишек выдергивал его и убегал, хохоча. Нали было жаль набросков — у нее только-только стали получаться приличные носы в полупрофиль. Но она твердо усвоила: срываться с места и мчаться за обидчиком не стоит. И конечно, не стоит умолять или требовать вернуть имущество — ведь именно такого развлечения им и хочется. Лучше уж пожать плечами, и тут же достать новый блокнот. Оплакать свои труды можно позже, дома. Впрочем, если убедительно сыграть безразличие, то блокнот могут и вернуть, пусть и в несколько потрепанном виде.  Налия продолжила штриховать глаз, ожидая нападения. Сейчас раздастся выкрик «Придурочная!», или же чья-нибудь рука попытается ударить по обложке, намереваясь выбить альбом. А может, чья-то голова нависнет над страницами, начнет отпускать нелепые комментарии, кто-то потребует нарисовать себя, или же бабу с сиськами или половой член.  Налия знала, что пройдет лет десять, и она будет так же, как и мать, проводить все дни в студии, где никто не помешает. А главное, ее наконец-то будут окружать нормальные люди. С которыми можно будет обсудить искусство. Кто не будет гоготать, как гиена над обнаженной статуей в музее. Нет, у нее будут друзья, настоящие. Как мама дружит с Линой-керамисткой. Она будет приглашать их на вечеринки, они будут приходить на ее выставки. Конечно, это время когда-нибудь да настанет, но порой Налии казалось, что никогда. Каждая большая перемена тянулась бесконечно. Было непросто где-то уединиться. А даже если и удавалось, и она успевала сделать несколько набросков, то все равно становилось как-то тоскливо. Голова невольно поднималась от альбома, стоило услышать очередной взрыв смеха. Порой Налии тоже хотелось с кем-то погоготать. Пообедать с кем-то помимо мутной Станы — хлипкой девчонки, тоже общешкольного изгоя. Единственный разговор, который та могла поддержать — кто из старшеклассниц с кем спит. Обратившись к излюбленной теме, Стана выпучивала бесцветные свои глаза и растопыривала крючковатые пальцы. Под ногтями у нее всегда была черная кайма. Налия не знала, как спровадить прилипалу, и потому молча продолжала чиркать в блокноте. Как-то Нали пыталась пообщаться с другими, но над ней либо смеялись, либо игнорировали. Только и оставалось сидеть и вырисовывать «стремные свои картинки», как говорили одноклассники.  Хорошо ладила она только с коллегами матери. Обсуждала с ними светостойкость красок, разбавители и воздушную перспективу. Но все же они были слишком старые. С ними не погогочешь. У Налии остались смутные воспоминания о волнах, что гладили ее ноги, о песке, в котором можно было найти камни цвета заката. О том, как волны звали ее, нашептывали на ухо слова на волшебном языке. Но она утратила это ощущение. Море осталось лишь на старых фотографиях. Там, где Нали была настолько мелкая, что даже представить страшно. Но тогда она никогда не чувствовала себя одинокой. Когда море было рядом. И порой ей казалось, что его можно будет вновь отыскать. Нет, не просто сесть на поезд и поехать, где-то рядом было то, другое море. Которое, стоит только захотеть, и расцветит этот мир. Заселит его морскими обитателями. Вновь заговорит с ней. Море было где-то рядом, Налия чувствовала его. И в то же время так далеко. До чего обидно, что у той малявки с фотографий, которая и карандаш толком держать не умела, это выходило само собой.  — Привет! Налия боковым зрением узнала девчонку из параллельного класса. Ту самую, что недавно вызывали к директору. За драку сразу с тремя мальчишками. Ту, про которую мама сказала что она точь в точь дева с фрески пламенного века. Это потому что у Киммиэны, так звали девчонку, волосы были огненно рыжие, и сама она им под стать — движения резкие, порывистые. Налия видела в музее изображения трех таких дев — волосы, точно танцующий костер. И совершенно безумные глаза. Кимми, когда неслась по коридору и правда была похожа на тех дикарок.  С Налией они никогда раньше не пересекались, хотя порой, на совместных уроках та, как бы невзначай, пыталась заглянуть к ней в альбом. Нали закрывала страницу локтем. Ей хватало и мальчишек, а уж с этой не в меру прыткой и драчливой девахой связываться не хотелось и подавно.  Одна коса у Кимми расплелась, высвободив пышные пряди, на второй розовая резинка болталась на волоске. Она явно только что снова с кем-то поцапалась и выглядела очень довольной результатами. Нали даже невольно позавидовала ей. Ей бы воспринимать конфликты с таким азартом.  Приветствие она решила проигнорировать. Игнор — первое средство, чтобы ее оставили в покое. Начала намечать в блокноте очередной нос — в этот раз, со сточенным кончиком. Редкий тип… — Ва-у! — Кимми несколько не смутило, то, что она так и не подняла глаз от блокнота. Придвинулась ближе и заглядывала Нали через плечо. — Ну ты ваще! Налия пожала плечами. К похвалам своих рисунков она привыкла, но не воспринимала их всерьез. Потому что знала — полупрофили ей пока не даются. И еще руки.  Кимми расслабленно откинулась на спинку скамейки, продолжая наблюдать за тем как Нали рисует. И как ни странно, не потребовала ни собственного портрета, ни похабщины. Но и уходить не собиралась. Что-то новое.  Налия не знала, как реагировать, и потому особенно тщательно штриховала нос, пока не заметила, что уже начинает портить рисунок. Когда она подняла голову, Кимми протянула ей конфету в блестящей обертке. — У тебя от нее будет синий язык! — заверила она клятвенно. — Кислая, жесть! Что же. Кто откажется, хоть на время, приобрести язык как у сцинка? Налия гордилась тем, что уже успела полюбить такие взрослые лакомства как оливки и крохотные треугольные бутербродики с паштетом — их подавали на вечеринках в мамином доме искусства, но порой, как и всем детям, хотелось какой-то сладкой мерзости.  В мирном молчании они раскусили леденцы, шипящие и будто подпрыгивающие во рту, сверили ставшими лазурными, все-таки не синими, языки.  Затем Кимми вскочила на ноги. — Пошли! Я там за третьим корпусом такой шалаш забабахала! Нали помнила, что до третьего корпуса довольно далеко. И что через пять минут перемена заканчивалась. Но это все уже отошло на второй план. Огонь всегда притягивает, приманивает. Как волосы этой бешеной девчонки, что теперь расплелись окончательно и теперь свободно плясали за спиной. Вся школа будто вымерла, и никто не обращал на них внимание, но они все равно бежали так быстро, как могли. И свистел в ушах ветер, и шумели кусты аллее. Почти как волны в далеком туманно-забытом детстве.