Далеко от прибоя

«И в душе навеки поселились осень».  Так пела женщина из телевизора, заламывая руки и чуть было не бросаясь вниз со сцены вниз головой. Налия не понимала, что  видеозапись показывают одну и ту же, и каждый раз следила с затаенным интересом — вдруг в этот раз она точно сбросится, раз уж ей так тоскливо? Мать объяснила ей, что эта песня о расставании. С каким-то мужчиной. Налия не могла поверить, что певица так убивалась из-за такой ерунды. Мужчин она видела каждый день и старых и бородатых и молодых, самых разных. А вот ее саму разлучили с морем. В этом городе была лишь река, что уже сейчас начинала замерзать.  И Налия ее совсем не понимала.  Налия решила не разговаривать. Совсем. Все равно не знала, как объяснить, что болит, болит очень сильно, хотя она нигде не ударилась.  Ее даже водили к некой девушке в белом халате. Чтобы Налия вновь заговорила. У девушки получилось, но она просто поступила нечестно. Обернулась к маме и спросила: — Вам же дали в регистратуре такую книжечку? Бордовую? Тут уж Налия не смогла устоять. — Это же краплак! — возмущенно крикнула она. И не поняла, чего эти взрослые так переполошились. Ей пришлось потом еще несколько раз приходить к той девушке. В целом ничего она была, смешная. Задавала вопросы, притворялась, что ничего не знает, ни какой сегодня день, ни сколько Налии лет. Хотя — Налия сама видела, это было написано в книжке цвета краплака. Налии не хотелось разговаривать о таких глупостях, и лишь с цветами соглашалась помочь. Пусть и не очень понимала, как можно путать алый с винным или голубой с лазурным.  Никто не понимал, что заговори она, как все остальные дети (о, а их она насмотрелась, мамины коллеги постоянно приводили свою малышню в студию), она разучится говорить по-другому. На языке ее моря. Именно поэтому она продолжала молчать. Лишь ночью, лежа у себя в кровати, она повторяла на их тайном  языке: — Ты здесь? Здесь? И волны отдавались тихим шелестом в ее голове подтверждая, что они здесь, рядом, и никуда не денутся, пусть даже Налию увезли далеко-далеко, пусть даже она ехала два дня на поезде, море все равно здесь. Стоит только позвать. … Опасения не подтвердились. Она смотрит в лицо, — говорила не разбирающаяся в цветах девушка. — Взгляд внимательный. Она распознает речь. И словарный запас… — тут она смеялась и рассказывала как Налия сообщила ей, что в книжке вовсе не картинки, а гравюры. Мать грустно улыбалась и кивала. — В школе, конечно, ей будет тяжело. Когда они гуляли вечером вдоль реки, мама все пыталась расспросить Налию, почему она так не хочет общаться. Объясняла, что скоро та вырастет, и вокруг будет так много интересных людей, с которыми нужно будет разговаривать. Налия слушала, как шумит река. Но язык этой воды был чужд и непонятен, хотя и она чем-то завораживала ее.  Люди на самом деле были интересны Налии, просто они будто находились за полупрозрачной занавесью. Ей нравилось наблюдать за их разговорами, за тем, как они смеются, или что-то делают. На новой маминой работе — это было огромное здание в три этажа, Налия могла спокойно бродить по коридорам, и даже заходить в любые двери. Если улыбнуться пошире, то можно ничего и не говорить. Ей и так все покажут и расскажут. Она знала круглого пухлого художника, вместе с его застенчивым учеником в очках, к которым приходили люди и раздевались, чтобы те их нарисовали. Знала и керамистку Лину, которая угощала ее сушеными фигами в сахаре. Даже хмурый скульптор, работающий с металлом, при виде ее просто молча кивал на стол, где лежали сварочные маски. Налия надевала одну, садилась на нижнюю ступеньку стремянки и зачарованно наблюдала, как от металла разлетаются искры. Но никто не понимал морского языка. И более того, через занавесь наблюдать за миром было куда интереснее. Порой, если посмотреть на вещи, на людей из-под нее, посмотреть не просто глазами, а иначе, ее море приходило к ней. Тогда рыбы летали между окон, улицу мягко накрывало волной, а осьминог лениво карабкался на фонарный столб. У некоторых людей, и Налия особенно радовалась им, было другое лицо. Были волосы-водоросли или руки-плавники. У скульптора по металлу была акулья улыбка, ей удалось один раз разглядеть. Акул она не боялась, знала, что они просто другие. Сама Налия на той стороне была медузой. Большой, с длинными-предлинными щупальцами, которые почти что касались дна. Она парила в толще воды и чувствовала себя необычайно легкой и цельной. Море было ее телом, ее глазами.  Порой, ей действительно хотелось шагнуть за занавесь. Принять участие во всем, что происходило вокруг. Мир людей манил яркими красками, шумом, запахами. Но занавесь казалась хрупкой, как мыльный пузырь. Вот-вот лопнет. А вдруг тогда ее море больше не придет к ней? Вдруг потеряет Налию, которая теперь живет так далеко? Пусть со временем стало не так больно, но все равно. Когда она слышала печальную песню, вроде той, про осень в душе, Налия вспоминала, что и она — жестоко разлученная. И море плескалось где-то далеко-далеко, совсем без нее.  Красивая певица вновь пела об осени в душе. Налия смотрела на нее сквозь свою вуаль.  — Не рано тебе слушать такие грустные песни? — спросила керамистка Лина, которая зашла к ним в гости. — Пусть, — махнула рукой мама, — Она недавно узнала о метафорах. К тому же детские песенки… способны пошатнуть эстетическое равновесие. Морского облика у певицы не было. Но если посмотреть сквозь занавесь, казалось, что вся комната находится под водой. И от каждого движения Лины-керамистки, которая резала пирог разлетались пузыри. По окну распластавшись медленно стекала морская звезда. Налия чуть наклонила голову, и море сдвинулось в сторону. Она сидела на коврике у телевизора, но при желании могла воспарить под потолок и достать до пола своими медузьими щупальцами. Боль внутри казалась какой-то далекой, забытой. Слова песни уже не отзывались так, как раньше. Почему-то хотелось вернуть эту тоску, будь она раной, Налия бы непременно сковырнула корочку. Море медленно отступало по коридору в сторону ванной. По комнате все явственнее распространялся запах пирога, принесенного Линой. Налия безотчетно ухватилась рукой за коврик, на котором сидела.  — Я не хочу, не хочу, — слова на их тайном с морем языке впервые произносились с трудом. — Я не хочу остаться на берегу! — крикнула она наконец. И резко замолчала, сообразив, что говорит вслух. Да еще и на том языке, что все понимают. Но к счастью, никто не услышал.  Мать восхищалась выпечкой Лины. Свистел соловьем звонок — должно быть, пришли остальные гости. Сердце колотилось в груди. Что-то изменилось. Что-то сильно изменилось вокруг. Как-то слишком ярко, слишком сильно, слишком громко кипела вокруг жизнь. Певица допела последнюю ноту, как всегда запрокинув голову. И вновь не прыгнула вниз, а раскланявшись убежала со сцены. Делала ли она это раньше? — Хватай пока горячий! — в руку ей лег увесистый кусок пирога. Налия немедленно испачкала пальцы в ягодной начинке. Каким-то особенно отчетливым, детальным был мир, на который она обычно смотрела точно издалека. Налия не понимала почему. А когда один из гостей спросил, какого, по ее мнению цвета вино в его бокале, она ответила, не раздумывая: — Рубиновый. И откусила от пирога, с которым все никак не могла расправиться. За окном шумел ветер. Осень была снаружи, но уже не в душе.  Внезапно Налия поняла, что и по берегу можно дойти до ее моря. И когда-нибудь она это сделает, непременно.