Сказка о далёком пригороде

Are you ready for my soul? What if I'm broken from the start? And what if I never heal?

Thrice – My soul       Джесси с Томом не был похож в желании заниматься самовредительством, когда плохо, он просто уходил в дела: в работу, писательство, уборку, решение вопросов, которые долго откладывал. Тем самым он будто брал жизнь под контроль, так он это чувствовал по крайней мере, и это успокаивало. Назойливые мысли, однако, засели в мозгу, крепко там зацепившись. Спать Джесси мог, но всё-таки засыпал долго, много думая по большей части о плохом. Мысли о Томасе приходили к нему утром в душе, за завтраком, посреди работы, в перерывах… А он так и не пытался поговорить, даже посредством текстовых сообщений. Джесси знал, что не должен идти к Тому первым, дело тут даже не в гордости, не в обиде. Это было бы просто слишком неловко, от мысли об этом становилось не по себе.       Задержавшись на работе, Джесси оставил свою машину на парковке и поплёлся домой пешком, желая подышать свежим вечерним воздухом, посмотреть на что-то, кроме стен своего офиса или дома, вновь попытаться отвлечься. По пути он слушал музыку такую же печальную, как он сам, даже не пытаясь настроить себя на веселье и беззаботность. Ему нравилось, как Том однажды сказал об этом: «Пропускаю через себя все эти чувства, усиливаю с помощью музыки, и они как-то медленно растворяются». Это Джесси и было нужно, стоило только подождать.       Когда он дошёл до дома, то увидел Томаса, что сидел у его двери прямо на полу деревянного крыльца. Джесси никак такого не ожидал, это застигло его врасплох, он замер, словно в момент превратился в камень, и побоялся заговорить первым, отчего у него было время хорошо рассмотреть лейтенанта. Том опирался на стену, запрокинув голову, прикрыв глаза, словно спит, но его выдавало тяжёлое дыхание и такая гримаса, словно ему физически больно от чего-то. Положив руку на согнутое колено, он еле заметно быстро потирал кончики пальцев друг от друга, что, как несложно было догадаться, иллюстрировало его нервозность.       В желании поменять положение, Томас наклонился, открыл глаза и заметил перед собой Джесси Уэйда.       - Что ты здесь делаешь? – спросил его парень, пряча глаза.       Том взял паузу, заранее зная, что разговор будет не из простых.       - Ты ведь уже понял, что я не такой идеальный, каким пытаюсь быть в глазах многих? – спросил он, положив локти на колени, что согнул теперь оба, нервно потирая уже всю ладонь.       - Каждый человек имеет набор недостатков, какими хорошими бы ни казались, я сам могу быть отличным примером этому.       Том посмотрел на парня, замотав головой:       - Ты потрясающий, какие в тебе есть недостатки?       Джесси только потупил взгляд, не понимая, к чему коп ведёт, зачем задабривает его такой наиглупейшей лестью.       - Мне кажется, я ужасен… - вдруг выдохнул Том, закрыв голову руками. – Я вечно слышу в свою сторону упрёки, а ты? – он улыбнулся, поглядев на Джесси. – Так и думал, что нет. Вижу по твоему лицу.       Парень моргнул и насупился. Во-первых, Том был, конечно, не прав на счёт Джесси. Во-вторых, непонятно было, что вдруг за откровенность слетела с его губ так неожиданно, и к чему она должна привести их обоих сегодня, должна ли вообще.       - Я их с самого детства слышу, даже твой лучший друг закидал меня странными обвинениями, а ты не ужасен, просто принимаешь не всегда верные решения и расстраиваешь людей, - ответил Уэйд. – Но кто поступает иначе? Умудриться всегда и для всех быть хорошим – задача невыполнимая, это простая истина. Да ты и не обязан всегда делать так, как им хочется, мы все имеем право на ошибки. У всех нас есть ожидания, которые редко сходятся с реальностью. Я это понимаю тоже, Том…       - Я знаю, что ты веришь в то, что говоришь, но я не просто так начал это всё. Не для утешения, не для «простых истин». Как сказал мне Пайпер, я дофига сложный, и это несёт за собой последствия… Он настаивал на том, что мы должны поговорить с тобой на эту тему.       - Я готов к разговору, более чем, я ведь вообще перестал понимать, что происходит.       - Знаю… Но это несколько затруднительно… Боюсь разочаровать тебя ещё сильнее. Да и просто боюсь.       «Боюсь, что ты уйдёшь», - хотел бы добавить Том, но, говоря такие слова вслух, ты не только обличаешь свои страхи, но и невольно привязываешь человека к себе против его воли, заставляя потом испытывать муки совести, если она у него есть, а у Джесси вряд ли её не было. Он слишком хороший, чтобы не было.       - Не думал, что ты можешь чего-то бояться, обычно я это делаю, - вздохнул Джесси. - Давай ты позволишь мне немного разочароваться? Тогда, может, у нас выйдет разобраться. В нашей ситуации нельзя не разговаривать и делать вид, что ничего не случилось. И хоть я готов сгореть со стыда, даже просто упоминая об этом, всё равно хочу попытаться понять, как так вышло, и что будет дальше.       Между ними повисла пауза, мучающая обоих.       - Ты всё спрашивал меня про армию, про полицию, почему я выбрал их… - начал Том, продолжая потирать руку, печально глядя на неё. Я никому никогда не рассказывал о настоящей причине, которая меня к этому подтолкнула. И я не уверен, что, если я тебе расскажу, то ты всё ещё будешь рядом. Я так боюсь, что ты снова от меня убежишь, - прошептал Том последнюю фразу, но Джесси услышал его.       - Почему?       - Потому что ты вечно так делаешь – хочешь от меня сбежать. Мы с тобой как будто играем в кошки-мышки, я не хочу, чтобы так было бесконечно, это нисколько не нравится мне. Не хочу и обрывать всё, потому что я верю, что мы нужны друг другу. Ты мне точно нужен… Так не убегай от меня в этот раз, позволь нам ещё попытаться.       Джесси вздохнул и присел рядом с Томом на крыльце.       - Знаешь, все, кто был мне дорог, уходили и не возвращались, а ты вернулся и переживаешь, что я сбегу от тебя, - сказал Уэйд. – Комично даже…       - Но мне вечно приходится доказывать, что я нужен тебе, это факт.       Джесси задумался, решив, что в этом Том возможно и прав. Даже Вайолет пришлось подталкивать Джесси к нему.       - У тебя получилось, - одними губами беззвучно произнёс Джесси и прикрыл глаза, желая сейчас держать Тома за руку, но это было бы неуместно.       - Ты поздно вернулся… на работе всё хорошо? Выглядишь устало, - озабоченно озвучил Том.       Парень горько-сладко улыбнулся и сказал, не глядя на Тома, ведь если бы взглянул ему в глаза, не решился:       - Я даже не подозревал, что могу так радоваться тому, что обо мне заботятся.       - Тогда можно мне... зайти, поговорить с тобой внутри? - спросил Морроу нерешительно и осторожно.       - Построишь здесь? Я не готовился к приходу гостей, наведу немного порядок… - замялся Джесси, доставая ключи, пока Том сверлил его взглядом; теперь, когда между ними произошло столько лишнего, Джесси он казался обжигающим.       Закрыв за собой дверь, обегая дом, он убирал всё по местам, привёл в порядок ванную и кухню. Не возился с этим слишком долго, ведь у него не было как такового беспорядка, просто хотел, чтобы всё было идеально, когда Том впервые окажется у него дома. Как-то так получилось, что спустя несколько месяцев Том так ни разу к нему не приехал, просто всегда звал Джесси к себе, или они вовсе посещали места где-то в городе. Джесси не очень волновало, как Том достал его адрес, как долго просидел здесь в ожидании, он мог думать только о цели визита.       Открыв дверь лейтенанту, Джесси попятился и, сложив руки на груди, опустил голову. Томас посещал уже второе его жилище, и Джесси до сих пор помнил, как в прошлый раз Том был совсем не в восторге. Джесси важно было узнать, что он думает теперь, но спрашивать прямо он бы не стал в любом случае. На самом деле до сих пор всё, то Том думал о нём, имело для Джесси большое значение. Желание понравиться, как и в юности, никуда не делось.       Войдя внутрь, Томас, пробегая глазами, осматривал мельком стены и полки в доме Уэйда, и чуть улыбнулся, подумав, что тут есть много того, что хочется рассмотреть поближе, он точно был уверен, что Джесси чувствует себя уютно здесь. В нём даже пахло как будто бы свежей выпечкой, было светло и в каждой комнате стояло на удивление много зелёных цветов. "Не знал, что он их любит", - подумал Том, робко присев на диван в гостиной. На нём лежал мягчайший плед, по которому Том стал водить руками, отвлекаясь от своего волнения.       - В моём доме по-прежнему нет кофе, - стыдливо признался Джесси, думая, как Том уже кучу вещей постарался завести дома для Джесси, а он не додумался до такой простой.       - Ничего страшного, - просто улыбнулся Том, и тогда Джесси присел рядом, понимая, что нет смысла оттягивать неизбежное, готовя напитки, делая вид, что это самая обычная их встреча.       - Давай начнём, - начал парень, вздохнув. – Слушай, я пойму, если я натворил лишнего, только не надо делать вид, что этого не было, я ненавижу такое. Мы ведь прекрасно всё это помним. Оба.       - Не нужно додумывать за меня…- замотал головой Томас. – Я не буду тянуть с этим и прямо скажу: ты мне нравишься, Джесси, так же, как я тебе, не иначе, но ты никогда не задавался вопросом, как в моей религиозной семье смотрели на отношения? Было время, когда девушки, с которым я встречался, изначально рассматривались мною для создания семьи, иного и быть не могло.       - Понятно. А я парень, и семьи никакой со мной быть не может...       - Я не совсем это хотел сказать, но да, мои родители именно так и мыслят. Отец, как пастор, из тех людей, которые немного сумасшедшие в своей религиозности, да и мама далеко не ушла. Я это к тому, что они не могли не оказывать на меня влияния в вопросе любви и женитьбы. Но тебя явно сбило с толку именно то, что при этом я ответил на твой поцелуй.       - Ещё бы. Если бы не ответил, я бы так далеко не зашёл, - сказал Джесси, краснея и отворачиваясь.       - Это не был безумный или бездумный порыв, я это сделал осознанно, дважды. Но скажу честно, меня останавливают мои убеждения, я и не подозревал, как сильно они могут управлять мной, какие стены передо мной возводить. Я не боюсь физической близости, мне нравился мысль… о том, что она может быть между нами. Но я правда... Я ещё не дал себе разрешение полностью, но я явно увлечён тобой, и мне сложно бороться с этим. Я много думал в последние дни о произошедшем, пытался понять, что я чувствовал всё это время, и, по-моему, тебе должно было быть всё кристально ясно уже давным-давно, а меня стоило только подтолкнуть к действиям. Ты же наверняка обращал внимание на то, что к Пайперу я столько заботы не проявляю и лишний раз его не касаюсь? Ни к Пайперу, ни к кому-то ещё.       - Я думал, что обманываю себя подобными мыслями, - честно ответил Джесси, и они робко взглянули друг на друга.       - Тогда продолжу говорить откровенно, и признаюсь, что не готов слишком спешить, мне тяжело делать это так же просто, как тебе, понимаешь? - лейтенант взял парня за руку и нежно погладил. - Но я хотел бы попробовать, только прежде, чем ты примешь решение, я должен рассказать кое-что важное – про армию и мою семью. Я хочу, чтобы ты правильно понял меня и… имел представление… обо всём.       Джесси кивнул, приготовившись слушать, не имея никакого понятия, что это будет за разговор, и уж точно он не ожидал, что Том скажет ему так много.       - Я уже говорил, что мой отец пастор. Его родители настолько зациклены на церкви не были, вообще не воспитывали в нём религиозность, он к своей вере пришел сам в осознанном возрасте, но сколько я себя помню, он всегда был при церкви, вбивал свои идеи мне в голову очень самоотверженно, и я верил ему, видел в нём пример. Вся его жизнь была подчинена правилам церкви, правила действовали и в нашем доме, бесконечное количество правил... Начиная от молитв перед каждым приёмом пищи до запрета слушать самую разную музыку по самым разным причинам. Моя любовь к жёсткой, громкой и нередко злой музыке возможно родилась во мне, как протест, но невысказанный и скрываемый, я даже не давал себе отчёта в том, что тем самым борюсь с чем-то, мне просто нравилось. Мы в семье во всём довольствовались малым, наша жизнь состояла из ограничений и порядков, которые диктовал нам отец. Какое-то время я даже не ходил в нормальную школу, изучая лишь священные писания в папиной церкви. Он хотел видеть меня в роли продолжателя его дела - я должен был стать главой его церкви после него, и я даже не спрашивал себя, хочу ли, просто знал, что раз отец этого желает, значит, я должен, значит, так должно… Любимое изречение отца.       Том усмехнулся и громко выдохнул, потерев пальцами виски.       - Как будто весь мировой порядок зависел лишь от его воли, и я никогда не думал, что могу принимать решения о своей жизни сам, не слушая его, не спрашивая советов... Его недостатки я могу долго перечислять, я уже говорил, в каких мы с ним отношениях, но он, стоит признать, отдаётся своему делу всецело по сей день, и я видел много раз, как он помогает даже самым потерянным людям. Порой ведь, чтобы выбраться из ямы, человеку необходимо быть нужным или иметь в жизни какой-то смысл. Не столько люди нуждаются в боге, сколько в том, чтобы находиться в каком-то сообществе, слышать слова поддержки, знать, что тебя понимают, носят в сознании те же мысли. Так вот с самого моего детства в нашу церковь ходила одна такая семья. Даже когда мы переезжали из штата в штат, они следовали за нами. Эти люди не были служителями в церкви, только прихожанами, но они были как раз из тех, кому отец в своё время очень помог, вытащив каждого из своей ямы. Те женщина и мужчина познакомились в церкви моего отца, потом в ней же обвенчались, в неё же приводили своих детей. Они смотрели на отца с благоговейным трепетом, будто он не пастор, а сам мессия. У них родилось двое детей: девочка моих лет и мальчик немногим младше её.       Я с детства смотрел на их дочь с желанием жениться на ней. Это странно для ребёнка, наверное, но у нас никто не говорил о любви и отношениях без создания семьи. Любить можно было только жену, девушку, на которой женишься. Поэтому даже мои детские симпатии я подвязывал под общие порядки. Когда мы стали старше, то начали оказывать друг другу знаки внимания, я тоже стал нравиться ей – в этом мне повезло. Мы не скрывались, все знали о том, что мы вместе, что мы поженимся, когда нам исполнится по восемнадцать лет. Мы говорили о свадьбе, детях, совместной жизни... Я ещё даже совершеннолетним не был, а уже знал всю свою жизнь наперёд до самой старости, представляешь? Да... Теперь мне так трудно представить себя тем человеком, каким я навоображал себя тогда. Наивный маленький дурачок без толики своих мыслей, ведомый, всё принимающий на веру, вторящий за отцом его истины... Этот воздушный замок рухнул, когда мы с моей девушкой переспали, и она рассказала об этом моему отцу и своим родителям. Я не сделал ей ничего плохого, не в этом было дело. Мы оба хотели той близости, нас неимоверно тянуло друг к другу, мы всё время говорили какие-то глупые фразы про "великую силу нашей любви", и мы рискнули нарушить правило – решили разделить ложе до свадьбы.       Тебе это не будет понятно в полной мере, если ты никогда не жил под подобными запретами, как мы. У нас в церкви это не «просто переспать», для этого есть даже слово специальное - «совращение», то есть соитие с незамужней девушкой, опекаемой отцом. Я совратил её, понимаешь? Вот так это было в том мире, где мы жили. Из-за мук совести, ведь она же праведная христианка, она не сдержала этот секрет и покаялась, а мой отец обрушил на меня презренные тирады о том, какой большой грех я совершил, раз обесчестил её. Он всё повторял и повторял, что я не научился подчиняться правилам, что я слаб, что я не достоин быть рядом с ним в одной церкви и жить под его крышей. Тогда он запер меня в наказание, и я просидел в подвале собственного дома без еды в молитвах три дня, только тогда он меня выпустил, но больше не говорил со мной и смотрел с презрением. Я каждый день падал перед ним на колени, а он игнорировал меня, упорно молчал, проходя мимо. Родители моей девушки тоже смотрели на меня подобным взглядом, но всё же говорили со мной и общение наше не ограничивали, ведь, совершив такое злодеяние, я теперь точно обязан был жениться на их дочери. Моя же любовь тем временем отошла на второй план. Я стал мучиться собственным чувством вины и в то же время винил мою девушку за то, что она рассказала всем правду о нас. О силе нашей любви мы больше не говорили, она вечно прятала глаза, ей было стыдно за наш поступок, и теперь она пыталась быть подальше от меня, даже сидя рядом. Мои попытки добиться расположения отца не приводили ни к чему, мама меж двух огней быть не хотела – не вмешивалась в наши с отцом дела, а я продолжать винить себя, молиться и стоять на коленях часами, пока отец по вечерам работал дома в своём в кабинете.       Наконец, когда мне стукнуло восемнадцать, и я закончил школу, я не поспешил жениться, а пошёл в армию. Тем самым я хотел показать, что готов учиться дисциплине, слушать, что мне говорят, подчиняться. Готов служить стране и нашему народу. Жертвенность во искупление против моего греха. Отец оказался не против, но, когда они с мамой меня провожали, он так и не говорил со мной. Тем не менее, я пытался звонить ему и писал письма, однако он по-прежнему игнорировал меня, но мама просила быть терпеливее и продолжать стараться. Сначала я верил, что моё решение уйти в армию было хорошим. Я тренировался, учился. Старался быть лучшим, добиться чего-то, чтобы мной можно было гордиться. Но потом, когда знания и навыки были получены, и меня стали отправлять в поле, чтобы применять их, я понял, какую ошибку совершил. То, что я делал... не всё, но... были вещи, которые я не хотел бы делать. Я должен был подчиняться и шел в армию, чтобы показать, что я могу это, но я не хотел бездумно выполнять все приказы своих командиров, а за отказ подчиняться, меня могли выгнать из армии с позором, тогда отец точно никогда бы меня не простил. Из-за этого я несколько раз оказывался в том положении, когда приходилось беспрекословно выполнять нечто совершенно ужасное, и это преследует меня до сих пор во снах - кошмарах, от которых развилась бессонница.       Три года службы, однако - это очень долгий срок. Времени, чтобы успеть стать другим человеком, предостаточно, потому, окончив службу, я возвращался домой, не боясь разочаровать отца и кому-то не подчиниться. Я потерял веру за время службы в армии, увидел мир другими глазами, узнал других богов, людей, не похожих на меня и друг на друга. Всё моё мировоззрение перевернулось с ног на голову там. Я был так зол - на семью, что засоряла мою голову выдумками и не рассказывала правды о жизни, и на сам мир, который оказался так жесток, что я был не готов встретиться с правдой о нём. Вернувшись домой я отказался жениться на девушке, что теперь только и делала, что боялась божьего гнева из-за единственного раза, когда не смогла сдержать свою похоть. Её семья вместе с моим отцом довели её до состояния, когда это стало единственным, что её волновало. Ей был нужен уже не столько я и моя к ней любовь, сколько просто свадьба, чтобы перекрыть ей содеянное нами, доказать, что это было не только грехом. Когда же я отказался жениться, отец вновь рассвирепел и угрожал отречься от меня. Раньше это стало бы для меня концом всей моей жизни, но когда я провел три года вдали от него и его помешательства на боге, я только рад был избавиться от его бесконечного порицания. Он никогда не заботился обо мне, только о том, что подумают люди и бог, который якобы смотрит на нас с небес.       До армии я был наивен и жалок, мной можно было легко управлять, лепить, что душе угодно, а после я ожесточился и огрубел. Стал так эгоистичен... Легко отказался от того дома, что был у меня всю жизнь, от будущего, которое было предопределено ещё с детства, от семьи, что и сама первые месяцы после не хотела даже признавать моего существования. Без всего этого, почувствовав себя свободным, я стал развратным, горделивым, особенно жадным до похвалы. Я хотел доказать всем и каждому, что я лучший, что я достоин уважения и признания. Хотел попробовать жизни, о которой раньше даже не мыслил, и я стремился не быть человеком, который понравился бы моему отцу. Стать полицейским я сам хотел, тут отец ни на что не влиял даже косвенно, это решение не было принято ради него или ему на зло, я просто хотел помогать людям, компенсировать совершенное в армии. Мне нужна была система, где есть правила, но где я наконец-то мог бы сам решать, что правильно, а что нет. Где моя задача была бы — защищать, а не слепо подчиняться и разрушать, но другие вещи...       Том с трудом сглотнул и крайне неуютно поёжился, впервые за свой монолог.       - Остальное было продиктовано желанием позлить отца и бога, словно они оба могли наблюдать за всем, что я делаю, а я бы тем временем показывал им средние пальцы. Я посещал бесконечные вечеринки, ходил на концерты, в клубы и бары. Я пил, спал с разными женщинами, пробовал наркотики, чем теперь вообще не горжусь, но тогда это было тем, что мне искренне нравилось. Я был буквально как те подростки из комедий, которые дорвались до всего запретного и хотели сполна насытиться. Я был пустым. Мне нужно было заглушить этот голос отца в голове, который твердил, что я грешник. И я делал это самым буквальным способом — через физическое удовольствие и забытье. Я не горжусь этим. Я просто пытался выжить. Мне было нужно это, чтобы держать жизнь под контролем. Наверное, странно прозвучало, да? Какой может быть контроль в этом всём? Но для человека, который привык лишь подчиняться правилам, вымаливать прощение за каждый мелкий проступок и жить в соответствии с чужими ожиданиями, это было контролем. Я мог позволить себе всё, и это было тем, что дарило свободу. Теперь только я решал, что мне делать или не делать. Только я был себе всем своим миром, судьёй и командиром. Даже по-своему богом.       Я рассказывал тебе об этом времени как о самом счастливом времени в моей жизни, так оно и было, тут я не врал... оттого и не думаю, что ты... Я ведь совсем не тот человек, каким был в твоих глазах, и так с самого начала было. Я совсем не такой хороший и дохрена неправильный, Джесси. Томас Морроу, которого ты всё это время знал - это фикция. То, чего никогда не существовало. Я ведь пью регулярно… Не то, чтобы каждый день. Не так, как твой отец, но когда мне становится плохо, то пью я до беспамятства. Сейчас я курю сигареты, но до этого я курил и траву, жрал грибы и даже был в шаге от знакомства с героином. Наверное, не прибегал только к услугам проституток, но соблазнял наивных молодых девушек и даже взрослых женщин и, получив от них то единственное, что было нужно мне, исчезал, словно меня и не существовало. Я тот же Томас, которого ты знал, но и вот такой Томас, который всё это время не попадал в поле твоего зрения. Я в своё время разочаровал родных, многих друзей, нескольких девушек, некоторые из которых ушли из-за измен в моих пьяных угарах. Я вот такой человек. Приподношу тебе себя на блюде. Позволяю тебе "немного" разочароваться, как ты и просил.       Томас смолк, и Джесси отвернулся от него, молча размышляя над услышанным, времени для этого ему потребовалось куда больше, чем Том был готов терпеть, поэтому он, не выдержав, спросил:       - И что ты думаешь обо всём этом? Я противен тебе?       - Нет, точно нет… Это не совсем тот объём новостей, которые я готов осмыслить прямо сейчас, но я могу понять твои действия и мотивацию, - неуверенно произнёс Джесси. – Это не значит, что я признаю всё это чем-то нормальным, ты знаешь, какой я… Получается, слишком правильный в сравнении с тобой. У меня есть вопросы к некоторым моментам твоей «биографии». Ты и сейчас такой?       - Я хорошо поработал над собой за последние годы, но у меня остались некоторые проблемы, ты и сам видел… Я больше не инициирую с женщинами подобных связей, с наркотиками давно уже завязал, но с алкоголем, - Том закивал, - есть проблемы, глупо их отрицать. Ещё я часто курю, как паровоз. Без успокоительных, наверное, уже не могу жить. Пей я таблетки, я бы так не напивался, но и с этим у меня тоже бывают проблемы. Начинаю верить, что могу справляться со своим и без препаратов, но снова и снова убеждаюсь, что нет.       - А что… произошло потом с той девушкой, когда вы не поженились? – спросил Джесси, представив Тома, одетого в смокинг, у алтаря в церкви рядом с девушкой с пышном белом платье.       Том сначала бросил взгляд в потолок, приоткрыл рот, пытаясь сказать что-то, а потом отвернулся и положил голову на мягкую спинку дивана. Ему потребовалось время, чтобы начать:       - Ей нужно было поскорее закрыть вопрос с женитьбой, и родители нашли ей мужа… Он был не из нашей церкви, но вроде сам пастор. Старше моего отца. Бездетный. Он как раз искал себе молодую жену, чтобы оставить потомство, и ему не стали рассказывать, почему она согласна пойти на это, как в сраном средневековье… С ней мы не общались с тех самых пор, как я вернулся из армии и отказал ей: и наши родители были против, и она слишком боялась перечить им, не хотела попасть в немилость и оказаться в той же ситуации, что и я. Она и не думала, наверное, что я о своём выборе не жалею, что могу быть счастлив без церкви и своей чокнутой семейки… В отличии от отца, моя мама всегда так или иначе пыталась поддерживать общение, и она делилась со мной по секрету новостями о наших знакомых, в том числе о Марии - моей невесте и несостоявшейся жене. Однажды, пару лет назад, мама позвонила мне и рассказала дрожащим голосом, что, когда Мария забеременела уже пятым ребёнком, она попыталась сделать аборт, но так как муж полностью контролировал её жизнь, держал у себя все её документы, деньги, она одолжила денег у знакомых и обратилась за помощью для прерывания беременности… но не в больницу.       Понимая, к чему Том ведёт, Джесси приоткрыл рот и взволновано вздохнул, инстинктивно отшатнувшись. «Приведи он её ко мне, мы в фонде нашли бы способ помочь», - тут же подумал парень.       Тогда у Томаса снова появилась та пустота в глазах, которую он обычно старался не показывать. Это было оно – та вещь, которая сильно его тяготит, о которой он всегда умалчивает. Из-за которой, возможно, так пьёт. И, кажется, из-за которой ненавидит себя.       - Тебя мучает чувство вины? – спросил Джесси.       Том прикрыл глаза и нахмурился, тут не нужны были даже ответы. Тогда Джесси присел на корточки у ног Томаса и взял его за руки:       - Ты же сам понимаешь, что не можешь нести ответственность за это? Не будь вы из таких религиозных семей, проблемы бы вообще не было, к тому же она сама хотела тебя. Ты не совращал её, просто был её парнем, вы просто встречались и делали то же, что делают очень многие подростки по всему миру. Я делал вещи хуже… Но твои намерения ведь были абсолютно чисты. В конце концов… если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? - спросил Джесси, не уверенный, правильно ли помнит эту фразу.       На лице у Тома тогда переменилось за каких-то 5 секунд столько эмоций - от шока до искренней радости:       - Ты цитируешь мне библию? Знаешь хоть, что это из библии? Евангелие от Матфея.       - Да, знаю.       - Смысл этих слов возможно не тот, что ты думаешь, мнений на этот счёт много, но ты меня удивил, - восторженно заулыбался лейтенант, словно ребёнок.       - И всё же, Том. Ты говорил, что даже за помощь мне ты себя ругаешь. Делай, что хочешь, но я никогда не буду говорить обо всём, что ты сделал для меня, как о чём-то плохом. Ты меня... спас, возможно. И я не имею в виду только Адама... Возможно от меня самого спас тоже, ведь я был пару раз в таком отчаянии, что приходилось задумываться о разном.       - Ты говоришь вещи, которые пугают меня, - замотал головой Том.       - Это в прошлом, благодаря тебе, - закивал Джесси и прижался щекой к рукам Томаса. Он не сказал, что его собственные демоны усмирены навсегда. Но в данный момент он чувствовал силу, достаточную, чтобы помочь нести груз Тома. - Поэтому, пожалуйста, прекрати винить себя во всём подряд. Вы с ней не сделали ничего плохого. Окажись вы детьми людей, не приближенных к церкви, вы бы разошлись и только вспоминали бы друг о друге с тоской на сердце, но ты бы не ел себя изнутри такими тревогами. Ты хороший человек, Томас Морроу, лучше многих. Тот факт, что я вообще сижу здесь сейчас, уже является этому доказательством, - вновь обратившись к лейтенанту взглядом, Джесси прикусил губу.       Полицейский пристально смотрел на парня, слушая это, пока тот не привстал и не оставил на его лице поцелуй – на щеке, совсем рядом с губами.       - Ты снова промахнулся, - произнёс Томас крайне спокойно. – Хотел... поцеловать в щёку или губы?       - Я не смог выбрать, - почти прошептал Джесси в ответ, вновь боясь признаваться в этом.       - Тогда выберу я, - зашептал Том и решительно потянулся к истерзанным волнениями губам.