Открытые отношения

На часах без пятнадцати три. Ночное небо понемногу светлеет, а пачка сигарет заканчивается. Олег с силой вдавливает окурок в пепельницу, будто прижигает ранку от укуса змеи. Разумеется, бестолку: укусу — двадцать с хером лет. Яд струится вместо крови по венам, поочередно вызывая то горячечную эйфорию, то агонию. Шум машины раздается вдали. Олег вздрагивает, предплечьем сталкивает с подоконника пепельницу, но инстинкт помогает поймать. Инстинкт советует не пренебрегать маскировкой: закрыть окно, поплотнее задернуть шторы, вытряхнуть пепельницу и лечь в холодную пустую постель. Сделать вид, будто не насиловал сигаретами легкие, не мерз полночи у распахнутого окна, не занимался безотчетно саморазрушением, игнорируя запреты врачей. Сделать вид, будто у них всё нормально. Под окном затихает мотор. Входная дверь на первом этаже глухо хлопает. В просторном холле, в коридоре, на лестнице звучат нетвердые смазанные шаги. Сердечный ритм у Олега сбивается, подстраивается под цоканье каблуков. Тело словно запускает синхронизацию — не то настройка «по умолчанию», не то десятилетия дрессировки. Шаги доходят до ванной, дверь захлопывается с пугающим дребезжанием. Не разбились бы венецианские витражи… Туфли падают на пол, кран выкручивают до упора, на полную. Вода шумит еще долго, и Олег уже почти забывается, почти проваливается в спасительное небытие, но реальность возвращается шепотом: «отмывается. Понимаешь, от чего отмывается?» Олег понимает. И осколочной гранатой взрывается в его сознании тысяча образов, один развязней другого и один другого детальнее. Олег зажмуривается. Выключается за стенкой вода. Босые ноги шлепают по полу. Олег хочет притвориться, что спит. И что у них всё нормально. Не получается. Кровать слегка прогибается рядом с ним, ноздри щекочет цитрусовый аромат шампуня. Горячее разморенное тело прижимается к нему со спины, и ладони медленно проскальзывают под футболку. Слегка поглаживают натренированный пресс, ведут подушечками пальцев по шрамам. Олег не сдерживает прерывистый вдох. — Опять не спишь, — обвиняюще мурылчет Сережа. Касается губами плеча. Губы влажные, припухшие, зацелованные. Олег стискивает зубы. Молчит. — Обижаешься? — совсем как в детстве спрашивает Сережа. Олег мотает головой, как тогда. И Сережа смеется. Олег так любит, когда он смеется. — Повернись ко мне, Волч. Олег не может сопротивляться, поворачивается. Из дурацкого упрямства так и не открывает глаз. Сережа не настаивает. — Поцелуй меня, — шепчет в губы. Обхватывает лицо ладонями, притягивает ближе к себе. Олег целует. Сперва как бы для проформы, не затягиваясь, но один сережин стон — и у Олега уже гипервентиляция. И губы сами распахиваются навстречу сережиному ласковому языку, который нежит, щекочет, поддразнивает. Пальцы сами зарываются в его волосы, тело льнет к нему ближе в безусловной, бесспорной капитуляции. В слепой готовности соединиться с ним навсегда, простить обиду и боль, которой — ни конца, ни края. Сережа стонет одобрительно. Улыбается. Острие его улыбки холодит Олегу губы, царапает, вырезает на коже: «не упрямься, открывай глаза.» Против воли самого Олега глаза его тотчас же открываются. В тусклых сумерках спальни взгляд напарывается на колюще-режущее: следы зубов на ключицах, синяки на предплечьях и шее, багровеющие отметины под челюстью. Знакомый почерк. Олег не хочет смотреть, отворачивается, но Сережа оказывается быстрей. Он оплетает Олега, кажется, всем собой, словно хищное, ядовитое растение. Томно шепчет: — Не надо, не отворачивайся. Договаривались ведь. — Договаривались. — Олегу в нос ударяет въедливый запах парфюма, что-то очень не-сережино, несмываемое: флердоранж, пачули, сандал? — Не об этом договаривались. Олег стряхивает с себя Сережу, резко вскакивает, выходит из комнаты. Простреливает болью плечо, напоминает — никуда ты не денешься. «Сука,» — цедит Олег и грохочет балконной дверью. В пустом цветочном горшке (пальма сдохла, да и хуй-то с нею) он находит заначку — пачку сигарет с зажигалкой. Закуривает раза с пятого. Ебаный ветер, сука. Руки словно у мальчишки дрожат. «Давай еще, блядь, расплачься,» — выдыхает Олег, закашливаясь едким дымом, перебивая табаком флердоранж. Жаль, из памяти его не вытравишь. Сережа пахнет им не месяц, не два. У Сережи с ним, похоже, серьезно. Олег чувствует себя брошенным дембельком, которого не дождались из армии. Хотя его и не обещали ждать. Хотя Сережа объясняет, что другие мужики — не измена, что Олега он любит, что у них теперь «открытые отношения». Сережа ставит перед выбором — либо так, либо до свидания. «До свидания,» — без раздумий выбирает Олег. На хую он вертел такой выбор, и Сережу пускай вертит, кто хочет. Два контракта спустя Олег не выдерживает, возвращается. Переломанный весь, перемолотый в фарш, изуродованный. Внешне — цел-невредим, а внутри всё как напалмом выжжено. Обнимает Сережу и вспоминает, каково это — дышать. Каково это — плакать, каково — быть живым… Жернова войны останавливаются. Через время Олег сам запускает их вновь — на гражданке он никто, не сидеть же на горбу у Сережи. У Сережи два проекта, диплом, бизнес-план и одноразовые любовники. И открытые отношения с ним. С ним, с Олегом, у которого вне службы — нихуя: ни карьеры, ни перспектив, ни заработка. У которого — любимый человек, что отказывается быть ему верен. Так проходит по меньшей мере лет пять, и для Олега это входит в привычку. Олег мотается с войны на войну — из арабских пустынь в распростертые объятия Сережи и опять на Восток, убивать и рисковать быть убитым. Ему пиздец как везет, но везение однажды заканчивается. И тогда — военный госпиталь, вертолет, череда частных клиник и — одна за другой — операции. Олег приходит в себя уже в реанимационной палате, где пищат мониторы, грудную клетку опутывают провода и царапает горло жесткая интубационная трубка. Наркоз пока еще действует, Олег пока еще не чувствует боли, только кружится отяжелевшая голова, только страшно тошнит, только выдохнуть-вдохнуть невозможно. В горле сухо, трубка давит на гортань изнутри, ребра скованы повязками, как железом. Олег слабо сипит, разлепляет через силу глаза, всё вокруг него покачивается, как в тумане. Взгляд бездумно соскальзывает с белизны слегка вращающегося потолка на бесцветные стены, на высокий мужской силуэт в белом медицинском халате. Олег узнает Сережу прежде, чем рыжина его волос обжигает затуманенную сетчатку. Олег собирается с силами и фокусируется на Сережином лице. Видит вымученную страдальческую улыбку и понимает уже тогда, что с Сережей он никогда не расплатится. Не за те миллионы, что уже потрачены на транспортировку и лечение, и даже не за те, что Сережа еще вложит в продолжительную болезненную реабилитацию, а за эту улыбку и за слезы в его усталых глазах, и за то, как дрожит его голос, когда он говорит: «никому не отдам тебя больше.» Олег докуривает до фильтра, нервно тянется за второй, закашливается. Не замечает из-за этого, как к нему подкрадываются со спины, как накидывают ему на плечи одеяло. «В поле — всё. Не жилец,» — констатирует ссучившийся инстинкт, но Олег его не слушает — нахуй надо, в поле больше всё равно не возьмут. Он теперь ни там, ни тут, блядь, не нужен. — Ты замерз. Пойдем в дом, — выдыхает ему в затылок Сережа. Олег отшагивает, отрицательно качнув головой. Как назло, заходится в новом приступе кашля. Сережа снова подходит, обнимает поверх сползающего одеяла, молчит. От тепла его тела Олега плавит, и в груди его всё моментально оттаивает. А оттаяв, принимается нещадно ныть и болеть, как бывает после сильного обморожения. Это несбывшаяся надежда болит, та, что зародилась в нем еще в реанимации. Олег по глупости поверил тогда, что у них всё снова станет, как раньше. Как до армии, до поступления, до Москвы — вот настолько «как раньше», когда дыхание одно на двоих, как у Наутилуса Помпилиуса. В первые дни-недели-месяцы после выписки Олегу кажется, что всё действительно будет так — Сережа рядом всегда, и никто ему как будто бы и не нужен. Он не читает больше уведомлений от Гриндера, не отлучается пятничным вечером «на часок», не наряжается в вызывающий леопард, когда выходит ненадолго из дома. Вместо этого он сидит в позе креветки перед компом, что-то «кодит» или, что бы это ни значило, «дебажит», отвлекаясь лишь на то, чтобы узнать, как себя чувствует Олег и всё ли у него (насколько это возможно) в порядке. А потом, поздно вечером, он осторожно забирается в широченную олегову кровать и невесомо обнимает его, вновь и вновь повторяя, что не отдаст его никому в целом свете. Олегу думается всякий раз, что Сережино обещание обоюдно: «не отдам и не отдамся другим,» — вот что хочется услышать ему, вот во что он безоговорочно верит. Организованная Сережей реабилитация дается Олегу непередаваемо тяжело. Он не узнает свое тело — прежде способное выдержать колоссальные физические нагрузки, оно теперь не в состоянии выполнить пару упражнений из курса ебаной лечебной физкультуры. Оно болит после занятия так, что Олег, стоя под душем, тихо плачет, едва сдерживаясь, чтобы не разбить о мокрый кафель свою голову или ставшие бесполезными кулаки. Ему становится легче только после конской дозы обезболивающего и заверений Сережи, что всё пройдет и что «Волч, ты обязательно справишься.» Олег справляется, и справляется он единственно потому, что не может позволить себе обмануть ожидания Сережи. Проходит время, и Олег понемногу снова становится собой. Пускай и не до конца — к контрактам ему теперь уже не вернуться, но ему и не хочется. Ему хочется быть с Сережей. Стремиться к этому для него естественней, чем дышать, и оттого все те годы, что они провели в разлуке, Олегу видятся патологией, отклонением, которое они наконец выправили, излечившись. И оттого потребность сплавиться в одно с Сережей вскоре целиком захватывает его сознание, и Сережа посмеивается, скидывая с себя одежду: «неужели ты выздоровел, Волче?» Олег сцеловывает эту усмешку с его губ. Олег с ума сходит, когда Сережа смеется. Сережа сходит с ума, когда целуешь его за́ ухом или в шею — Олег узнал это в четырнадцать и тотчас заучил наизусть, как текст лучшей из песен, которые когда-либо слышал. Сережа хнычет и стонет, едва касаешься губами его сосков и вбираешь их в рот, лаская языком и посасывая. Этот трек Олег запомнил на выпускном, когда они сбежали от всего и от всех, безмерно пьяные и безумно счастливые. Сережа мечется по простыням и скулит, когда вылизываешь его между бедер, раздвигая ягодицы и забираясь языком туда. В плейлист Олега эта песня вошла уже в студенчестве и играла на повторе день и ночь, кажется, до самой армии. Олег включает их одну за одной — он не забыл за эти годы ни слова. Он заглядывает в сережины глаза: «ты тоже помнишь всё? ты тоже любишь?» У Сережи бегут слезы по щекам. Олег слизывает их и продолжает. Внутри Сережи ему всегда горячо, и он неминуемо теряет голову всякий раз, когда куда-то в висок Сережа шепчет лихорадочное «пожалуйста». Когда сережины пальцы вцепляются в волосы или же царапают плечи, а ноги скрещиваются на его талии так, что даже трудно дышать, что тело сводит и зудит от желания. Когда Сережа кончает первым, выстанывая в тишине его имя и целуя, целуя, целуя… Сережа всё еще обнимает его, и Олег хочет спросить, но не спрашивает, целовал ли он так жадно других. Целует ли своего флердоранжевого? Вместо этого выдыхает: — Ты с ним… У вас, короче, серьезно? Сережа напрягается, вздрагивает. А когда отвечает, у Олега всё внутри переворачивается. — Я хочу познакомить тебя с ним. — вот что отвечает Сережа.