Открытые отношения

Мальчик втягивает щеки, старается. Розовеют от усердия его скулы, дрожат ресницы, пряча черные агаты глаз. Мальчик явно неопытен и почти непозволительно юн. Не в сережином вкусе — Разумовский не ценитель невинности. Но этот мальчик цепляет. Он пускай и безыскусен, но искренен. Заливается краской, когда подходит к сережиному столу. Принимая заказ, улыбается робко. Волнуется. Приносит счет и решается наконец — признается: узнал. Разве мог он не узнать Разумовского? Разумовский — звезда, мальчик им по-настоящему восхищается. Его проектом, его позицией, им самим… Сережа просит: «проводите до уборной, пожалуйста.» Мальчик — да, провожает. И встает на колени понятливо, будто делал это тысячу раз. Он, конечно, не делал — для Сережи это ясно, как день. Если б было иначе, то резинкой пренебрегать бы не стоило. Как не стоило с благосклонностью принимать комплименты от молоденького официанта в ресторане, где Сергей — частый гость. У него ведь, между прочим, есть принципы: анонимность, защищенность, единоразовость… возможность делать исключения иногда. И сегодня он нуждается в исключении. Мальчик водит по его члену рукой, добросовестно вылизывая головку. Погружает наконец ее в рот и пытается насадиться поглубже. Предсказуемо давится. Сережа гладит его ласково по скуле, ловит скатывающееся по щеке обожание. Мальчик смотрит на него, словно на божество. Смотрит именно так, как Сережа хотел, чтоб смотрели. Под этим взглядом все сомнения в себе исчезают, будто тени на солнце, и Сереже становится хорошо. Он обхватывает себя рукой, мягко тычется мальчику в губы. Тот послушно приоткрывает рот. На язык ложатся белые капли. В глазах мальчика — чистый восторг. Попрощавшись с обходительной хостес («Вы остались всем довольны, Сергей? Будем ждать Вас, приходите к нам снова!»), Разумовский покидает ресторан, оставив мальчику рекордные чаевые. Он уверен в себе как никогда. Он действительно остался доволен. И даже встреча, притаившаяся в ночи, его теперь практически не пугает. Сережа хочет, чтобы это произошло, а он всегда получает желаемое. Это правило, из которого он принципиально не делает исключений. Для него это определение свободы, а «vita sine libertāte nihil».

* * *

— Ты припозднился, Веснушка! — Вадик плюхается на переднее сиденье, с адским грохотом захлопывая дверь. — Поосторожней, ты не в дедовом запорожце. — Сережа морщится и давит на газ. Вадик, сука, смеется: — У деда был не запорожец, а ока. Вот ты когда-нибудь в оке ебался? — Разве что в оке-ане. Вадик снова взрывается хохотом. Сережа смотрит на него с удивлением — каламбур был не настолько смешным, чтобы так надрываться. Вад ведет себя странно. Волнуется? Сережа думал, его ничем не пронять. Они какое-то время молчат, пальцы Вада барабанят по подлокотнику. Сережа не выдерживает: — Ну что? Не боишься выступать на публику? — Пускай публика боится. — шутит Вад. Нихуя не смешно, если честно. Сережа чувствует — что-то не так. Он, старательно вытряхивая из головы затянувшуюся встречу с тимлидами, от которой еще не отошел, пытается собраться с мыслями. Они знакомы полгода (не с тимлидами, с Вадом), и таким Вадик не был еще никогда: не дергал нервно ногой, не молчал, не смеялся наигранно, не избегал смотреть прямо в глаза. На каждой встрече с Сережей (деловой ли или личной — без разницы) Вадик был, без преувеличения, невыносим. Самоуверенная, насмешливая рептилия, чье нахальство не имеет границ, уступая лишь природному обаянию. Он в равной степени раздражал Сережу и заводил, к нему влекло неодолимо, немыслимо. И он стал первым, с кем Сережа начал спать, несмотря на их рабочие отношения. — Ты как будто бы немного не в себе. — вновь нарушает тишину Сережа. Вад ухмыляется: — Зато скоро снова буду в тебе. — Я вообще-то серьезно. Если ты не в настроении, например, или, может… — … у меня «эти дни»? — Вад хохочет, и Сереже охота просто выкинуть его из авто и отправиться домой в одиночестве. — Не боись, у меня встанет на тебя, даже если вся страна будет зырить. — Тебе не ок, что с нами будет мой партнер? — на светофоре загорается красный, и Сережа смотрит Ваду в лицо. Тот, конечно, смеется: — Ты с чего это взял, Веснушка? Я тебя хоть на Дворцовой отъебу, мне-то, собственно, какая разница. Если ты хочешь пощекотать либидо́, а твой суженый не прочь покуколдить, то кто я такой, чтоб обламывать людям кайф? Сережа четко понимает, что Вадим к разговору совершенно не расположен, и попытки в адекватный диалог, увы, не принесут результата. Сережа замолкает, и оставшееся время в пути они проводят в нервирующем безмолвии.

* * *

В ванной комнате душно. Из-за пара невозможно дышать, от почти-кипятка покраснела и чешется кожа. Сережа нехотя поворачивает кран, поток горячей воды прекращается. Сереже действует на нервы тишина. Он вылезает из ванны и с полотенцем в руках подходит к запотевшему зеркалу. Ведет ладонью по холодному стеклу и в нечетком, расплывчатом отражении узнает-не узнает себя. Зазеркальный Сережа тревожится, бликует околопаникой синева его раскосых глаз. Он облизывает губы и спрашивает: «ты уверен?» Сережа уверен. Они с Олегом заслуживают этого — откровенности, доверия, прямоты. Абсолютной, беспрецедентной искренности. Сережа-в-зеркале сомневается зря. Разумовский — уверен. Пусть, как выяснилось минутами ранее, Олег и Вадик знакомы. Пусть Сережа проебался, не найдя ни в личном деле Олега, ни в засекреченном досье на Вадика пересечений их заказов, хотя́ мир наемников тесен. Было глупо игнорировать этот факт, полагаясь на информацию из базы, которую Сережа взломал — документооборот у ЧВК ни к черту. Им бы, что ли, делопроизводителя поменять… Сережа нервно смеется. Занозой в памяти застрял странный взгляд, каким Олег смотрел на Вадика. Как испуган и как будто бы смущен был Олег. Как стушевался под его взглядом Вадик. Сережа хочет эту сцену забыть. Сереже нужно это сделать, ведь он хочет, чтобы всё шло по плану. Чтоб Олег наконец его услышал и понял. По пути из ванной комнаты в спальню (гостевую — Олег на этом настаивает) у Сережи всё трепещет внутри. Шкалит пульс, бегут мурашки по телу, предвкушение выступает на щеках пятнами алого, как маки, румянца. Весь Сережа горит. От стыда, от восторга, от ужаса, от ощущения, что он стоит на краю и вот-вот шагнет вниз, прямо в пропасть, а Олег прыгнет следом, за ним. У дразняще приоткрытой двери Сережа на мгновение останавливается. Он прислушивается к неестественной тишине и заглядывает в щель, рассчитывая, что внутри — либо Олег, либо Вад (в противном случае тишина — оксю́морон, Вад физически не может не пиздеть, если рядом есть свободные уши). Однако, в комнате они с Олегом вдвоем. Олег стоит у окна и дымит, отворив окно нараспашку. Вад сидит на постели с нечитаемым выражением лица. Сережа смотрит и не узнает Вадима. Если быть до конца честным, Сережа его не знает. Он, намеренно громко вздохнув, обнаруживает свое присутствие. Вад за секунду меняется — поза из напряженной становится нарочито расслабленной, и ухмылка возвращается на лицо: — Сталкери́шь нас, Веснушка? Олег сперва замирает, затем, выкинув, очевидно, окурок, закрывает окно, оборачивается. Опускает глаза. Сережа медленно вплывает в комнату, качая бедрами и решая про себя, что курение они обсудят потом — для нотаций сейчас не время, не место. Он подходит к кровати, замечая краем глаза, что Олег садится в кресло напротив, словно зритель на премьере спектакля. Олег не любит, не понимает театр — вспоминается Сереже некстати. Он отгоняет от себя эту мысль, а вместе с ней и другие. Концентрируется только на ощущениях. Шелк халата, наброшенного на плечи, холодит его кожу, лишь усиливая внутренний жар. Полумрак и прохлада, запах вадиковых духов и табачный аромат Олега волнуют органы чувств, и Сережу окатывает возбуждением. Он смотрит Ваду в глаза и развязывает поясок халата. Остальное Вадик делает сам. Его ладони горячие, словно угли, каждое прикосновение — ожог. Каждый взгляд его пробирает до дрожи, на Сережу так не смотрит никто. Никто другой Сережу не обезличивает, не разглядывает придирчиво, как товар, не заставляет его почувствовать себя вещью, чья единственная функция — принадлежать. Это противоестественно возбуждает. Вадик стаскивает с плеч Сережи халат нетерпеливо, как ненужную упаковку, стремясь увидеть, что таится внутри. Внутри — Сережа, изнемогающий, распаленный, на всё согласный и готовый на всё. Стоит коснуться его члена — он ахает, прикрывает в удовольствии глаза. И тут же вскрикивает — Вад притягивает его ближе к себе и кусает возле тазовой косточки. Хищно скалится и кусает опять, уже чуть ниже, оставляя на бедрах полумесяцы-следы зубов. Отстраняет от себя, любуется. — Ну как, нравится? — спрашивает Сережа. Его голос дрожит. — Так, приемлемо. — нагло цокает Вадик. — Ты пока еще не сделал ничего, чтобы мне и в самом деле понравилось. — Ты борзеешь. — замечает Сережа. Вадик шлепает его по ягодице, по бедру. — На колени вставай, Веснушка. — всё так же скалясь, приказывает он. Его тон не позволяет ослушаться. Сережа сам расстегивает пряжку ремня и ширинку на брюках Вадима. Видит след от предэякулята на белье, наклоняется и лижет. Терпко. Он смотрит снизу вверх на Вадика. — Чего ждем? — мягко спрашивает тот и отвешивает Сереже пощечину. От неожиданности Сережа вскрикивает опять, инстинктивно поворачивается к Олегу. Последний раз Сережу били при нем еще в школе, и Олег заступался. Олег учил защищаться, Олег… Олег смотрит не на Сережу — на Вадика. На его челюсти выступили желваки, глаза — черней осенней ночи над Питером, когда на небе ни единой звезды. Сережа чувствует его напряжение почти так же отчетливо, как свое. Ловит на себе тускнеющий взгляд Олега. В нем — не жалость, не тревога, не злость, в нем — густая пустота обреченности: Сережу бьют, потому что Сережа хотел. — Не отвлекайся. — окликает Сережу Вадик и, хватая за волосы, утыкает лицом себе в пах. Сереже стыдно невыносимо, до безумия, и он так же до безумия возбужден. От желания его лихорадит. Едва высвободив из трусов пенис Вадика, Сережа тут же погружает его в рот. Он не играет, как обычно, не дразнится — так сильно хочется заполучить его целиком или хотя бы как сейчас — наполовину. Для «целиком» у Вада слишком большой. Слишком толстый и тяжелый… Сереже нравится. Сережа стонет и причмокивает. Он сосет с тем неизбывным, неутолимым голодом, который был с ним с самого отрочества, всегда. Который был его бичом и проклятием, пока Сережа его не принял. Не осознал, что моногамия равняется ограниченности, и спать всю жизнь с одним партнером — не для него. Даже если этот партнер — Олег (а Олега Сережа действительно любит, сильней Олега он любит только себя). Хватка Вада в волосах стала крепче. Сережа это понимает лишь тогда, когда уже не контролирует ситуацию. Вад насаживает его голову на свой член, проникая глубоко, прямо в глотку, задавая чересчур быстрый темп. Сережа вертит головой, задыхается, хватает за́ руки Вадима, пока тот не отпускает его, давая пару минут отдышаться. Сережа вскидывает голову: — Какого ху… Пальцы Вадика сжимаются на его горле. Между губ опять проскальзывает член. Сережа несколько мгновений сопротивляется, а потом обмякает, позволяет себя использовать, употреблять. От этой мысли член болезненно дергается, нехватка воздуха подталкивает за грань, всего одно прикосновение — и он кончит. Сережа тянется к себе рукой, но Вадик тут же ее перехватывает. Вынув член, он грубо вздергивает Сережу на ноги и толкает на кровать. — Сука… Вад… — хрипит Сережа. Вад командует: — На четвереньки. Лицом к Волчику. Покажи ему, какая ты блядь. Сережа вспыхивает, но команду исполняет. Его колени дрожат, ослабевшие руки не слушаются, он прогибается в пояснице призывнó, словно мартовская кошка в течке. Меж ягодиц течет холодное — это Вад поливает его смазкой из тюбика. Вад запихивает в него пальцы, сразу три. Сережа стонет. — Что, уже растянутый? Вот же шлюха. — комментирует Вадик. Сгибает пальцы, и Сережа на них отчаянно сжимается. Тихо хнычет: — Ну пожалуйста, Вад… Вад звонко шлепает его по заднице. Раз, другой — Сережа подставляется, всхлипывает. Занавешивается волосами — от стыда горит лицо, и нет сил сейчас смотреть на Олега. Вад будто чувствует. Останавливается и членом ведет по шву мошонки, между мягких ягодиц, по промежности. Сережа просит: — Ну вставляй же уже! Вад, склонившись над ним, шепчет на ухо: — А ты голову не опускай, подними. Пусть Волчик смотрит, как ты визжишь с хуем в заднице. Сережа хочет огрызнуться, но Вадим вставляет резко, в один толчок, на полную. Сережа дергается, стонет, почти кричит. Вад засаживает глубже, долбит так, что у Сережи колени разъезжаются. Он опускается было грудью на матрас, но Вад стискивает пальцами его шею и вынуждает подняться. Второй рукой он нашаривает сережин член. Сережа смотрит на Олега, видит бледное, заострившееся будто лицо. На нем глубокий отпечаток страдания. Сереже хочется воскликнуть «прости!», но вместо этого он, скуля, изливается. «Олегу плохо, когда тебе хорошо, » — стучит в висках, и почему-то от этого Сережа, люто ненавидя себя, кончает дольше и сильней, чем когда-либо. Вадик стаскивает его с кровати. На лицо Сереже брызжет его сперма — густая, горячая, вязкая. Сережа шире распахивает рот, с удовольствием облизывает член Вадика. Это грязно настолько, что хорошо. Он поднимает глаза на Вада. Тот смотрит, к разочарованию Сережи, не на него. Смотрит лишь на Олега, и взгляд его полон чувства, на которое Вадим был, по сережиному мнению, не способен. Тогда Сережа понимает, что не так. Он поворачивается к Олегу и видит, как тот выходит из комнаты. Плечи его дрожат. — Такси подъехало. — сообщает Сережа Ваду, возвращаясь из ванной и плотнее запахивая халат. Вад усмехается: — Хороший же из тебя хозяин! Не угостишь даже волчиковой стряпней? — Обойдешься. — выплевывает Сережа. — Веснушка злится. Что, Волчок убежал? — издевательски протягивает Вадик. — Не волнуйся — вернется. Быстро хвостик подожмет и прибежит. Сережа хочет послать Вадика нахуй и себе в этом желании не отказывает.

* * *

Олег приходит четыре ночи спустя. Щеки густо заросли щетиной, губа разбита и под глазом фингал. От него несет чудовищным перегаром и слегка табаком. Он перешагивает через порог и валится на колени перед Сережей, уже́ ожидающим его в прихожей. Сережа молча гладит его по взлохмаченной голове. В сотый раз благодарит человечество за сам факт существования GPS — не отслеживая перемещения Олега он, наверное, сошел бы с ума. Олег вздыхает. Поднимает голову. Глядит Сереже в лицо покрасневшими, сухими глазами. — Объясни мне, зачем. — вырывается из его горла всхлипом. Сереже нечего на это сказать. «Чтобы ты меня понял?» — нет, неправда, Олег не понял, да и вряд ли сумел бы понять, и Сереже это было известно. «Чтобы стать еще ближе, чтобы ты узнал меня целиком и со всеми недостатками принял?» — тоже нет, но уже немного ближе к истине. «Чтобы я на твоих глазах испытал самое сильное в своей жизни унижение и, вместе с тем, самый яркий оргазм?» — сказать правду язык не поворачивается. — Прости. Я больше так не буду, я люблю… люблю тебя. И я больше не позову к нам Вада. Олег обнимает его колени. — Позови.