Скандал

Эмоции и мысли смешиваются в одно единое нечто. Даже мышцы напряжены до предела, их вот-вот сведет судорога от того, как быстро Сакура ходит из стороны в сторону. Меряет пространство шагами и не может успокоиться. Угомонить гребаный пульс в ушах, который скоро пробьет перепонки. Неужели она не сошла с ума. И этажом ниже всё это время жил чёртов Учиха, который посмел так нагло ворваться в её мысли, топтаться там, лазить по самым интимным подробностям. Блядство. Как она могла дать на это своё разрешение? Харуно даже боится представить, как далеко Итачи забрался и что успел увидеть. Главное — что она глубоко спрятала свои воспоминания и мысли о нём. Благо додумалась. Запечатала их там, где Учиха точно не стал бы искать. Где-то среди самых прекрасных мест, которые когда-либо видела: под толщами водопада из Страны Волн, под колоннами моста Наруто и в полях лаванды возле Страны Земли. Чёрт. И что она теперь должна делать? Это вздор. Она медлит и не находит причины, почему до сих пор не доложила Цунаде о местонахождении возможного преступника. Мельтешит и мечется между мыслями. Хочется забраться пальцами в волосы и потянуть до лёгкой боли, но вместо этого кусает губы. Грызёт себя незнанием: что будет, если совет узнает, где он? Итачи наверняка всё продумал и неспроста живёт тут уже вторую неделю. Она обязана понять, прежде чем совершить поступок, способный привести к чему-то ужасному. Сакура слишком больно прикусывает внутреннюю сторону щеки — во рту появляется привкус железа. Прокусила до крови. Но эта боль не входит ни в какое сравнение с тишиной, смешанной с её собственным тяжелым дыханием и ударами обуви, которую она даже не удосужилась снять, когда вошла в квартиру. Стук в окно кажется таким громким и поражает пространство резким вторжением. Сакуру передергивает, она резко оглядывается по сторонам, прислушивается, и когда он повторяется — становится понятно. Это из кухни. Харуно быстро проходит и включает свет, чтобы увидеть две блестящие бусины глаз прямо за стеклом. Здравый смысл уступает интересу, и она с опаской поднимает ставни. Ворон смотрит на неё не мигая и вертит маленькой угольной головкой. Спустя тридцать секунд завидев, наверное, что Сакура застыла и просто таращится на него, он вытягивает лапку с привязанным посланием. Будто бы птица обладает человеческим сознанием, Сакура решает предупредить: — Я осмотрю тебя на предмет проклятых печатей и ловушек. Ладно? — Направляет в руки часть чакры и медленно подносит их к нему, ворон не двигается и позволяет ей это делать, сидит смирно, вперившись в неё маленькими глазками. — Прости за мою бдительность, сам понимаешь, — Сакура пожимает плечами и считает себя странной, потому что вряд ли это существо её на самом деле понимает. — Вот и всё. А теперь позволь мне забрать это, — аккуратно развязывает чёрный шнурок и снимает свёрток с лапки. Прежде чем развернуть послание, Харуно задерживает дыхание, прекрасно понимая, от кого оно. Даже страшно предположить, что конкретно мог написать Учиха и с какой целью вообще это сделал. «Ты забыла у меня пакет с продуктами. Захвати соль, мою ты просыпала». Вот как. Сакура смотрит, не мигая, на строчки, выведенные его идеальным подчерком. Ни одного лишнего слова, сухо и по факту. Харуно фыркает и думает схватить баночку с солью со стола, но замечает, что ворон так и сидит, даже не собирается никуда улетать. — Может быть, ты голодный? — через пару секунд раздумий наконец произносит она, и когда птица качает головой в согласном жесте, Сакура дергается от неожиданного ответа. — Ладно, погоди секунду. Она мельтешит и начинает лазить по холодильнику в поисках чего-то съестного. Что вообще едят вороны? Ястреб Саске любит мясо, может, птицы братьев похожи? Харуно на всякий случай достает пару кусочков овощей, две завалявшиеся вишни и бекон сомнительной свежести. На удивление, он съедает всё под шокированным взором Сакуры и благодарно трется о её руку, прежде чем улететь с довольным карканьем. Клятый Учиха даже птицу свою не кормит. Она полна решительности пойти к нему и высыпать соль прямо на его идеальную прическу, а лучше даже высказать всё, что кипит в ней с самого начала их вынужденного общения. Но вместо этого Харуно делает несколько вдохов и выдохов. Как там писали в книге? Дыхательная практика. И переключается с агрессии на желание понять. Это помогает, но последний вздох оказывается тяжелым. Сакура мысленно молит Ками дать ей сил и терпения, только потом берет баночку соли и уверенно направляется обратно в логово к своему личному чудовищу.

***

Чудовища должны жить под кроватью или в шкафу, в конце концов. И никогда не показываться, оставаясь лишь глупыми страхами в воображении. Выдумками больного мозга. Но её чудовище реально, и оно стоит, уперевшись бедрами в кухонную столешницу. Смотрит, не мигая, чёрными радужками. Выжидает. Сакура несмело снова переступает порог этой квартиры. Пока она шла сюда, то уже сто раз передумала что-либо узнавать. К чёрту. Пусть Пятая разбирается сама, а Харуно молча заберет пакет с продуктами и так же молча уйдет, оставив ему солонку. Равноценный обмен. В прихожей на стуле пакета нет. Но она точно оставила его тут — прямо над идеально вычищенной спортивной обувью. Взгляд ползет по квартире и сразу обнаруживает нужный предмет. Ну конечно — он стоит на столешнице рядом с долбанным Учихой. И как только Харуно решается зайти глубже в прихожую, а за ней закрывается дверь, в воздухе резко ощущаются нити чакры. Итачи складывает печать одной рукой прямо на её глазах, и охранная техника вступает в силу с характерным свистом. — Это зачем? — в горле пересыхает, теперь без его разрешения ни войти, ни выйти. Она заперта в клетке с чудовищем. — Мера безопасности, Харуно, — надменно, он смотрит на неё свысока. Всё как обычно, и Сакура делает вид, что её это не цепляет. Внушает себе, что даже не боится, но сердце оставит ей немало гематом на внутренней стороне грудной клетки, если она переживёт этот вечер. Учиха тонким пальцем отодвигает край пакета и приподнимает в удивлении бровь. Сакура прикусывает внутреннюю сторону щеки: он роется в её продуктах с таким невозмутимым видом, и это бесит, потому что она уже предвкушает его слова. — Кажется, я прервал замечательный вечер, — Итачи, к раздражению Сакуры, выуживает из пакета бутылку вина и начинает рассматривать этикетку. — Не думал, что ты злоупотребляешь. Вот и оно. Ну кто бы сомневался? — Один бокал перед сном — не значит злоупотреблять, — звучит как оправдание. Харуно ловит себя на этом и начинает вскипать сильнее: почему она оправдывается, неужели её волнует, что он подумает? Нет, не волнует. Пусть идёт к черту. — Да? — Итачи смотрит прямо на неё, достаёт вторую бутылку, ставит обе на стол и теперь косится на неё с саркастическим выражением лица. — Это про запас, — лжёт и молит Ками, чтобы этого не было видно. И зачем она так сказала. Неужели ей и правда перед ним стыдно, это противоестественно, учитывая, кто сейчас стоит в невыгодном свете перед всей деревней. Но Учиха всё равно умудряется делать вид, что он лучше неё. Злость начинает накапливаться внутри черепной коробки и вот-вот выйдет за края. Сакура решительно настроена забрать свои продукты и уйти отсюда прямо сейчас. Ей и так достаточно ежедневных сплетен на работе, перешёптываний и осуждающих взглядов после того, как прошёл слух про их с Итачи «отношения». Она устала чувствовать себя виновной, когда ничего плохого не совершала. Так какого чёрта её будет осуждать тот, кто является этому причиной? — Хочешь поужинать? — так просто и легко срывается с его уст. Харуно упрямо смотрит на него, изучая — опять она ничего не может понять. Но ей уже осточертело догадываться, поэтому она скажет то, что думает. И пусть будет как будет. — Что это? Снова очередная игра? Чего ты хочешь добиться: убедить меня, чтобы я никому не сообщила, где ты, или это такой извращенный способ извиниться за своё свинское поведение? — издевка звучит на протяжении всего предложения, и Сакура горда собой — даже голос не дрогнул. Выкуси. — А что бы ты предпочла? — скалится и скрещивает руки на груди, чёрная водолазка идеально на нём сидит, подчёркивает выступающие дельты и свободно свисает чуть ниже груди. Засранец, всегда безупречен, даже в таком положении, не теряет этой своей Учиховской уверенности. Сакура мысленно фыркает. Вот так просто он её переигрывает одной фразой, одним видом загоняет в тупик без возможности выбраться. — А у меня по правде есть выбор? — вопросом на вопрос, Сакура подходит ближе, минуя диван и зону гостиной. — Судя по тому, что решила выпить две бутылки вина и заесть это быстрозавариваемой лапшой, — нет. — Итачи выуживает из пакета овощи и замороженную рыбу из своего холодильника. — Неужели ты и правда ешь эту одноразовую дрянь? — Иногда, — честно отвечает Сакура, даже не думая оправдываться. У неё нет времени готовить, потому что она до недавнего времени даже поспать по-человечески не могла. — Неудивительно, — звучит надменно. Да твою ж мать. Харуно подходит на опасное расстояние и слишком резко хватает бутылку — если она сейчас не выпьет, то не выдержит, вскипит и наделает кучу глупостей, о которых точно потом пожалеет. — У тебя есть штопор? — выплёвывает она. Нет, ну надо же, лезет в её продукты и осуждает. Какое ему вообще дело до того, что она пьет и ест. Итачи молча открывает пару ящиков, достает оттуда длинный стакан, штопор и забирает бутылку из её рук. Смотрит всё время на неё, оставляет ожоги на щеках, пока Харуно заинтересованно следит за его руками. Как чёткими движениями Учиха крошит лёд — мышцы перекатываются на его предплечьях, — нарезает пару ломтиков апельсина — выступают синеватые вены, проглядываясь через бледную кожу, — и заливает это красным полусладким — тонкие пальцы пододвигают к ней стакан. Сакура сглатывает сухость во рту. — Попробуй, — почти шёпотом, низким хрипловатым голосом. Как змей-искуситель — не иначе. И она берет стакан, чтобы сделать пару глотков. Ощутить прохладу на губах от кусочков льда и утолить жажду, которая дико сжала ей горло. — Вкусно, — тихо заключает она. Глаза в глаза. И опять эта ехидная ухмылка, Итачи, по виду, и не сомневался, что Сакура так скажет. Он уверен в себе до невозможности, но сейчас это не важно. Важно лишь то, что Учиха разворачивается и приступает к готовке ужина. Происходящее кажется нереальным. Но Сакура уже несколько раз проверила — это не иллюзия, и он действительно готовит сейчас для неё. И когда она успела согласиться? — Будешь? — указывает на вино. — Я предпочитаю виски. — Он лезет в верхний ящик, и Сакура хорошо видит десяток полупустых бутылок крепкого спиртного. — Это я злоупотребляю? — отвечает ему на недавнюю издевку и ядовито улыбается. Итачи смотрит на неё с полуоборота. Даже с такого ракурса видно — ему нравится всё, что происходит, нравятся её слова. Он больной. Сакура ошибалась, когда думала, что проблема в ней. Нет. Проблема в них двоих. — Я и не говорил, что это плохо. Засранец. Никогда не смущается. Всегда найдёт, что сказать, и выглядит при этом в лучшем положении. И теперь они пьют вдвоём: он — виски, она — вино. Абсолютно разные, но, чёрт его дери, Сакуру пиздец как тянет к нему. Это болезненно, неправильно. Но когда Харуно наблюдает за тем, как Итачи нарезает овощи, ставит кипятиться воду и кидает на раскаленную сковородку рыбу, она замирает. И когда звучит змеиный вопрос: — Нравится? — Учиха указывает взглядом на сковородку. А она отвечает: — Да, очень, — с придыханием, явно имея в виду другое. Внутри всё переворачивается. Это третий стакан вина или сам Итачи? Но атмосфера стала тягучей, медленной, лживо спокойной, и она ведётся на это. Позволяет себе расслабиться, думает: а что может случиться? И пока он готовит, они разговаривают о вкусах в еде, о музыке. Так странно, но так спокойно и мягко. Их взгляды обтекаемы, часто пересекаются, ведя свой собственный танец общения, а случайные прикосновения, когда Итачи просит передать ему соль, будоражат. Выбивают её из колеи здравости, и она тонет. Тонет в своём опьянении и мыслях о том, почему вдруг стало так просто? Без издевок и яда, без желания сильно уколоть, а просто ужинать за низким столом, прямо на полу без подушек и фальшивого антуража. Так по-домашнему. Сакура восхищается вкусом лапши и идеально запеченной рыбы. Честно говорит о том, что впечатлена его кулинарными способностями. Не замечает изменений, и только резкий вопрос отвлекает. — Почему ты не спрашиваешь? — чужеродно звучит с его уст, так холодно, совсем не к теме. Сакура не сразу ловит эту эмоцию, она всё ещё сконцентрирована на том, где и когда Учиха научился так вкусно готовить. Откуда знал, что она любит вино со льдом и фруктами. — Не спрашиваю что? — с улыбкой на лице, она поднимает свой взгляд и кладет в рот небольшой кусочек рыбы. — О том, правда ли то, что обо мне пишут, — он указывает палочками на газеты возле входной двери, и Сакура оглядывается. Теперь понимает, к чему он клонит. Итачи думает, что она тут для того, чтобы выяснить правду? Он не прав. Ей абсолютно всё равно. Сакура не знает причину безразличия, просто сейчас это кажется таким неважным. — А ты сам хочешь об этом говорить? — кидает на него заинтересованный взгляд и облокачивается на спинку кресла, возле которого сидит. — Нет, — сухо, почти сразу отвечает Итачи. — Поэтому и не спрашиваю, — Сакура пожимает плечами, косится на тарелку в руках и чувствует на себе острый взгляд. Вот так честно и быстро. Она ломает стереотип о себе — и будь как будет. Пусть знает, что ей действительно комфортно в его присутствии. Сакура тут, просто чтобы поддержать Итачи в сложной ситуации. Так она думает. — Значит, тебя не беспокоит, что ты заперта в квартире с возможным преступником и об этом никто не знает? Очень беспечно с твоей стороны, Харуно. Я бы мог подсыпать тебе в вино яд или воспользоваться Шаринганом, — с издевкой в голосе. Вот опять это клятое ехидство. Он смотрит на неё прямо, вальяжно опираясь на ладони за спиной. Господибоже. И этот взгляд нахальный, хоть испарись и исчезни от такого давления. Почему-то атмосфера за такой короткий промежуток времени становится невыносимой. Напряжение появляется незаметно, но так ощутимо. На кончиках пальцев, в учащенном сердцебиении, в его голосе. — А это так? — спрашивает и почти делает глоток, чтобы прочистить горло, но останавливается. Смотрит на его ухмылку, на эту чёртову ямочку и скулы. Чёрт.

***

— Нет, — отвечает Итачи и наблюдает за тем, как быстро она растерялась от его угрожающих выводов. Это было так легко, а её эмоции неподдельные, чистые, интересные. — А ты собираешься это сделать? — уже более спокойно, она перекатывает в руке полупустой стакан. Наблюдает, как кубики льда ударяют по граням. Приятный звук. В тишине между ними голоса кажутся чётче, звуки — сильнее, а эмоции — на поверхности. Итачи берет бутылку и подливает ещё, выжидает, не сводя с неё глаз, ползет по ней подобно старому огромному питону. Впитывает каждый сантиметр, наслаждаясь тем, что она старается скрыть это, но начинает нервничать от затянувшегося молчания. Думает, подсыпал ли он что-то? — Нет. — Достает из пачки очередную сигарету. Звук зажигалки — и потом первая затяжка, чтобы выдохнуть едкий дым наверх. Харуно, рассматривая свой бокал, по виду колеблется, пить или нет. — Ну тогда мне не о чём беспокоиться. Сакура сталкивается с ним взглядом, уверенно и спокойно делает глоток, не разрывая зрительного контакта. Сумасшедшая. Раз верит ему. Так просто. Пока он раздевает её глазами. В ней всё прекрасно: опьянение, ровное дыхание, молочная кожа, покрытая маленькими, едва заметными родинками, белесый шрам под правым глазом, растрепанные по плечам волосы и запах кисло-сладких противоречивых духов. Сакура совершенна и неидеальна. Он ненавидит её за это. Пара секунд, как в замедленной сьёмке, когда Харуно перегибается через весь стол, чтобы подцепить миску с салатом. Стоит перед ним, уперев ладони в глянцевую поверхность. Она оказывается так близко. Глаза в глаза. Так же, как в его кабинете. Итачи смотрит на неё, а там всё хрустит и пахнет зелёными яблоками. Чёртова Харуно, потому что она застывает, так и не вернувшись на своё место. Между ними тишина и пять, нет, даже шесть сантиметров. Этого более чем достаточно. Приемлемое расстояние. И вдруг они становятся такой крупицей, потому что Сакура на выдохе просит: — Поцелуй меня. Да что, чёрт возьми, она с ним делает? И это взрыв мозга. Итачи как пёс, сорвавшийся с цепи, когда дёргается от этих слов и хватает её за горло, притягивает к себе. Целует так, как никогда в жизни, жадно, резко, потому что она сводит его с ума. Его заносит. — Зачем, блядь, ты попросила? — рычит ей в губы и оставляет болезненный укус на очертании её челюсти. А Сакура бесстыдно стонет и вместо ответа добавляет: — Сильнее, — сжимает его запястье, подтверждая своё желание. БлядскаяКами. Итачи сжимает сильнее её горло, чувствует её горячее дыхание и дальше продолжает упиваться её вкусом, губами, этим поступком. Харуно страстная — она в ответ оставляет укусы на его губах и задерживает дыхание, когда он сжигает сигарету, чтобы освободить вторую руку и потянуть Сакуру на себя. Чтобы она села сверху, а у него была возможность, забравшись под эластичную ткань шорт, сжать нежную кожу бедра — до боли, до багровых следов, так, как он всегда хотел. Прижать к себе, не оставляя ни грамма пространства. Запустить пальцы в её волосы и потянуть назад, заставить оголить шею. Подчиниться. И Харуно делает это. Она податлива, изгибается и выстанывает сквозь плотно сомкнутые губы, когда Итачи ведет ладонью вверх по бедру, забираясь под складки туники. Нащупывает грудь и сжимает, срывая очередную эмоцию. Харуно почти хнычет, трется бедрами об него. Сносит крышу и пьянит его этим сильнее любого крепкого напитка. Итачи крутит между пальцами набухший сосок и скручивает в кулаке её волосы. Приближает к себе так, чтобы она смотрела прямо на него. Её взгляд туманный, мутный, опьянённый. Она уводит его. Смущается. — Смотри на меня, — низким охрипшим голосом. Он почти теряет контроль. Сакура прикусывает припухшие губы и выполняет «просьбу». Боже, как это сексуально. — Останови меня сейчас, потому что потом я этого не сделаю, даже если попросишь, — вбивает в неё эти слова, Итачи говорит без насмешки — серьезно. Его слова — чистая правда. — Не буду, — тянется ладонью от шеи вниз, забираясь под чёрную водолазку. Скребет острыми ноготками, дразнит. Чёрт. Это слишком. Он валит её на пол и прижимает лопатками к холодной поверхности. Угрожающе нависает, ощущая фантомный холод от лезвия у горла. Её взгляд хуже куная, а действия убивают сильнее, чем любая техника ранга C. — Я хочу трахнуть тебя жестко. Я не буду нежным, Харуно, — это не предупреждение, а факт. — К чёрту твою нежность, Учиха, — язвит и улыбается. Её глаза темнеют от возбуждения этой репликой. Ни капли страха — как всегда. Сумасшедшая. Её кожа под пальцами мягкая, и слетевшая туника теперь не мешает изучать податливое тело. Сжимать набухшие соски, оставлять красные следы от укусов на ключицах и заставлять её выстанывать до тех пор, пока она не начнёт выкрикивать его имя. Этого мало, ему сейчас всего мало. Он хочет больше. Хочет её всю. Пальцами исследует внутреннюю сторону бедра, пока полностью завладел её губами. Это так по-животному, ни капли любви и романтики, одна страсть. Всепоглощающая и сильная. Итачи отстраняется, наблюдая за её взглядом. Она смотрит в ответ из-под приоткрытых век, пока его пальцы отодвигают тонкую ткань трусиков. Сакура делает вдох, задерживая дыхание, когда он проводит подушечками по очень влажным складкам. Господибоже. Харуно мокрая до невозможности. Ему хочется узнать все её пороки, на что она вообще способна пойти, и Итачи подносит к её губам два пальца. — Оближи. Это нужно видеть, потому что Харуно без колебаний захватывает в кольцо губ сразу две фаланги. Облизывает горячим языком, так влажно и жарко мычит от наслаждения. Извращенка. Ему сносит крышу, внутри завязался мировой узел подобно Йормунганду, который оплёл всю землю и вот-вот взорвется. Рука сама по себе ныряет вниз, размазывая её слюну по складкам и бёдрам, задевая самое чувствительное место. Сакура стонет. Сводит с ума. Итачи проникает в неё сразу двумя, двигается медленно, как раскаленный нож в масло. Входит и выходит, прощупывает и наблюдает. Заставляет хныкать и кусать губы от желания. — Итачи, пож-жа-луйста, — впервые называет его по имени. Этот момент отпечатается навсегда на подкорке, будет выжжен там навечно. В ответ целует её жадно, сильно, давит в себе её стоны, пока рука не нарастит темп и её мышцы не станут сокращаться быстрее. Сакура выгибается, начинает сама насаживаться на него в тот момент, когда он выводит из неё пальцы. Харуно хнычет и тянется к резинке его домашних штанов, тянет вниз в одной из попыток, пока он не перехватывает её запястья и не фиксирует их над головой. — Не спеши, — кусает её за скулу и скалится в ответ на раздосадованное лицо, на то, как она громко дышит и взглядом почти молит его продолжить. Ему нравится издеваться, нравятся её ментальные и словесные просьбы. Итачи больше не может не будет сдерживаться, поэтому сам стягивает с себя штаны и собирает её влагу на кончиках пальцев, чтобы смазать член и ворваться резко на всю длину. Заглушает её вскрик поцелуем и даёт всего несколько секунд привыкнуть к нему. Больше он просто физически не может. Потому быстро начинает наращивать темп. Толчки неистовые, сильные, бескомпромиссные и наполнены пошлыми шлепками и хлюпаньем. — Сожми горло, прошу, — протяжно скулит сквозь зубы. Как будто бы она ломает себя, и это заводит ещё сильнее. Итачи снова оплетает пальцами тонкую шею, чтобы сжать до легкой боли и ощутить бьющуюся в конвульсиях артерию. — Ты особенно красива, когда возбуждена и просишь о чём-то, — хриплым от застилающего возбуждения голосом он почти шепчет ей на ухо и чувствует, как она сжимает его член сильнее с каждым толчком. Они оба на пределе, в бешеном ритме. С пылающей кожей, багровыми гематомами и припухшими от жарких поцелуев губами. Это не любовь. Нет. Это порок. Который доводит их до самого мощного оргазма. Сакура заканчивает первая, бурно и ярко. Выгибается с гортанным стоном в тот момент, когда Итачи входит в неё до упора. Внутри фейерверк, потому что он нагоняет её почти сразу, рычит и кусает за плечо, изливаясь на пол. Грязно. Пошло. Желанно. Нет. Это не любовь.

***

Сакура не знает, почему вчера сделала этот шаг. Всему виной вино или, может быть, просто кипящее внутри напряжение. Но она не жалеет, не корит себя за свою слабость. Это было самое сильное и яркое воспоминание за последние годы безвылазной работы и череды рутины. Харуно думает, что всё позади. Сегодня, когда она придёт домой, будет точно знать: Итачи ушёл, и в следующий раз, когда они встретятся, сделают вид, что ничего между ними не было. Если встретятся. Эта мысль больно отбивается в районе груди, прямо под ребрами. Скребет и воет кошками. Невыносимо неприятно. Вчера она ушла молча. Через пять минут встала с липкого от собственной влаги паркета, накинула на себя вещи и вышла из квартиры. Дома залечила синяки на видных местах и оставила некоторые как приятное воспоминание. Это было правильно. Хорошее окончание для двухлетних истязаний. А если им снова придётся работать вместе, то она откажется, потому что это будет неудобно. К приятному удивлению, теперь перешептывания, взгляды и двузначные вопросы от знакомых перестали нервировать. Теперь они обоснованы, хотя это совсем не волнует. День проходит быстро. Осмотр больных по палатам, назначение лекарств, одна операция на колене и вечером два часа в смотровом отделении. Сакура сидит за рабочим столом, отпустив очередного пациента, и берёт карточку следующего. Шисуи Учиха. О нет, любой представитель клана — совсем не к месту. Сакура встаёт, чтобы поменяться с дежурным врачом и сделать перерыв, но дверь отворяется раньше, чем она успевает это сделать. — Привет, — Шисуи проходит внутрь и закрывает за собой дверь. Сакура смотрит вниз на его карточку, где должна быть информация о жалобах пациента. Кусает нижнюю губу и думает, что у неё всё на лбу написано. Что стоит только поднять глаза и столкнуться с Шисуи, чтобы он тут же всё понял. — Проходи, садись на кушетку, — Сакура подходит к умывальнику под чутким взглядом Учихи и моет руки. Она в своих мыслях. Думает, как странно, что Шисуи пришёл именно сегодня, ещё и с обычной гематомой после тренировки. Сакура не успевает развернуться, как чувствует жар от чужого тела на собственной спине и как руки переплетаются на её талии прямо под грудью. — Скучала, Харуно? — голосом Итачи звучит вопрос. Сакура вздрагивает и выдыхает, осознавая, что это не Шисуи вздумал к ней прикасаться. До какого уровня Итачи прокачал технику перевоплощения, раз даже чакру кузена сумел подделать? — Ками, — на выдохе, — ты меня напугал. — Скажи, ты никак не среагировала от шока или от того, что думала — это Шисуи, — с издевкой ревностно звучит вопрос. Сакура смеется и отстраняется, чтобы развернуться, но Итачи не отходит — он подхватывает её, чтобы усадить на край раковины. — Тебе лучше ответить, — оставляет легкий укус на оголенном плече, лукаво скалится, в чёрных радужках плескается азарт. Игра принимает интересные обороты, и Харуно шипит, но делает вид, что не больно. — Тебя могут увидеть, — с укором. Она толкает его в грудь и отталкивает от себя, чтобы спуститься вниз и поправить задравшийся халат, а потом добавляет: — Если хочешь знать, твой кузен очень привлекательный, но я бы скорее его убила, чем дала себя трогать, — упрямо смотрит ему в глаза. Итачи скептично хмыкает и хищно наблюдает сверху вниз. — Загляни в карман своего халата. И растворяется в облаке чёрного дыма. Никаких следов, словно его тут не было. Сакура потом даже карточку с посещением Шисуи не нашла. В кармане была записка. «Рене Декарт сказал, что интеллект — это страсть. А в чём твоя страсть? Расскажи мне сегодня за ужином».

***

— Тебе тут не скучно? — спрашивает, наблюдая за тем, как Итачи нарезает помидоры идеальными кубиками. Он даже готовит образцово, не оставляя после себя ни грамма грязи. Когда Харуно заваривает себе лапшу, то умудряется испачкать пол посуды в доме. Они разные. — Первое время было невыносимо. Сейчас я «развлекаю» себя утренними пробежками и походом в супермаркет, — качая деревянной лопаткой, отвечает он. Волосы убраны в высокий пучок. У него красивый профиль, ровный нос, цепкий взгляд, ярко выраженная челюсть, переходящая в мощную шею. Сакура любит за ним наблюдать. Ей нравится слушать его голос, мурчащий, низкий. Он завораживает. — И чтением Рене, я полагаю? — Сакура выхватывает из миски один кусочек огурца, за что получает неодобрительный взгляд в свою сторону. Итачи молча берет из кулька персик и вручает ей. Возможно, он делает это в надежде, что она перестанет воровать продукты со стола. — Да, после прошлых владельцев осталась парочка неплохих книг, — добавляет Учиха. — И бег правда помогает? — вопрос так и пахнет скептицизмом. Потому что обычный бег для действующего шиноби, мягко говоря, слабая физическая активность. Итачи косится на неё с полуулыбкой и продолжает перемешивать салат. — Ты когда-нибудь хотела принять душ, имея с собой только полевые влажные салфетки? — Поэтому ты решил прогуляться по деревне под видом кузена? И как часто ты перевоплощаешься в Шисуи? — с укором спрашивает она, сидя на столешнице с сочным персиком в руках, откусывая от него кусочек. Итачи искоса наблюдает за её действиями, выключает плиту и поворачивается, чтобы разместиться прямо между её ног. Это невыносимо. Всё, что он делает, выходит за любые её рамки. Для него их как будто бы вообще не существует. — На какой из вопросов ты хочешь получить ответ? — он тянет её запястье на себя, чтобы откусить кусочек от фрукта. И он делает это так… так завораживающе. Искуситель. Сакура сглатывает накопившуюся вязкую слюну, даже не замечает, как сок стекает по пальцам. Она просто не может найти слов, чтобы дать вразумительный ответ. Сидит с приоткрытым ртом и наблюдает с видом рыбы, выброшенной на берег. Итачи забирает персик, подносит к губам её пальцы и проводит языком, забирая несколько капель. Чёрт возьми, ей срочно нужно научиться заново дышать, потому что это ни в какие ворота. Хуже проклятых печатей и яда. — Вкусно, — впитывает в себя её потемневшие от возбуждения глаза и возвращает персик на место. Больше они не говорят, потому что он целует её. Как в первый раз: очень жадно, запутываясь пальцами в её волосах, и тянет их на себя, чтобы отстраниться, облизнуть липкие губы и спуститься чуть ниже.

***

На следующий день Сакура приходит к нему сама. Захватив с собой несколько коробок, способных заинтересовать. — Что это? — скептически произносит он и осматривает, как Сакура ставит голубую коробку на низкий стол, а все остальные отбрасывает на диван. — Это как настольные игры, только для гражданских, — она достаёт какие-то фишки, карточки и два игральных кубика. — Что-то вроде сёги? — Да. Это привезли мои родители из Суны, называется монополия. Игра, в которой ты обычный человек, способный стать очень богатым землевладельцем или обанкротиться. — Вот как? — Знаю, необычно. Но раз ты лишён физической активности, а я не люблю сёги, то это неплохая альтернатива. А по последним медицинским исследованиям сказано, что умственная активность сжигает даже больше калорий, чем физическая. Так ты точно не заплывёшь жиром, — она посмеивается последней реплике, прекрасно понимая, что даже двух лет не хватит, чтобы он действительно смог себя запустить. Чёртов идеальный засранец. — И какие правила? — Учиха искренне заинтересован. Сакура боялась снова столкнуться с его недоверием к своим предложениям. Но, похоже, Итачи либо изголодался, что даже готов поиграть в игру для обычных людей, либо стал к ней более благосклонен. Впоследствии, после ожесточенной борьбы, где оба были на волоске от банкротства, Итачи выигрывает. Сакура искренне разочарована, потому что этот сучий стратег не оставил ей и шанса. Она кричит, что новичкам везет, а он тянет её за ткань туники и валит прямо на поле для игры. Чтобы Харуно перестала раздражать бурным негодованием и получила свой утешительный приз. На следующий день Сакура обнаружила синяк на бедре, господибожемой, в виде игрального кубика. А вечером пришла к нему со стопкой кассет. Выяснилось, что Итачи вообще не смотрел фильмы. В прошлом его досуг заключался в работе и клановых обязательствах. Он не умел расслабляться, отключать мозг и не думать. Сакура же приложила все усилия, чтобы это исправить. Она была полностью уверена, что сейчас Итачи это необходимо. Просто отвлечься. Учиха скрывал это как мог, но забота Харуно была явно ему по душе. Он встречал её с улыбкой, да, со своей особенной, больше похожей на колкость, но всё же с улыбкой. Сакура всё замечала. Она наслаждалась этим времяпровождением, удивляясь самой себе. Смогла отпустить ситуацию и действовать по наитию, даже не задумываясь о том, что будет дальше. Они много разговаривали: о её работе, смешных ситуациях, родителях. Было легко делиться, потому что Итачи оказался хорошим слушателем, он давал ей дельные советы и массировал уставшие ступни, даже не спрашивая, хочет она этого или нет. Часто интересовался, как прошёл день. Заставил её завтракать. Готовил ужины. И нередко упрекал, что она не обедает. Говорил о детстве, о первой охоте и маленьком Саске. Даже признался ей, что скучает по миссиям. Это было из ряда вон выходящее, необычное «что-то». Постепенно крепчающее и сильное. Сакура не могла понять, в какой момент всё сломалось. Стены, выстроенные за два года, рушились прямо на глазах, а под ними оставался весь тот жуткий негатив и, просачиваясь, перерождался в нечто новое и совсем не поддающееся определению. Сакура теперь часто находит «интересные» записки в своих карманах с двойным подтекстом, которые иногда вынуждают её краснеть. Это будоражит и заставляет сильнее хотеть наступления вечера. Они проводят вместе каждый, разговаривают, а потом трахаются. Другим словом это не назовёшь, потому что они не занимаются сексом или любовью — они именно трахаются. Жестко. Как две бури в сумасшедшем танце. Сакуре это нравится, потому что прошлым любовником несколько лет назад был Гаара. Он лишил её невинности по обоюдному согласию, во время её двухмесячного пребывания в Песке. Был нежным только в первый раз. В самый худший раз, потому что ей не хватало резких и размашистых движений, страсти. Сакура попросила его об этом, но всё же Кадзекаге был недостаточно властен для такой роли. Они расстались друзьями, даже не думая о совместном будущем. С Итачи всё по-другому, ей даже не нужно было просить, он и так переполнен этим. Властностью, силой, темпераментом. Только от одной этой мысли между ног становится до стыда влажно. Их общение всё также не лишено издевок и подколов, а уж тем более манипуляций с его стороны. Но Сакура соврет, если скажет, что последняя ей не понравилась. Это случилось через два дня после игры в монополию. — Сейчас пол-одиннадцатого, ты опоздала. Ну что, опять? Итачи встречает её с порога и вжимает в только что закрытую дверь, а Сакура закатывает глаза от этой фразы и ползет пальчиками под его кофту. Щекочет острыми коготками, знает, что ему нравится. — Я задержалась, потому что в пять часов привезли трёх шиноби с дикой аллергией. У них опухли языки, и пока я разобрала, что они говорят, уже было полдевятого, — с уставшим видом смотрит на него исподлобья и видит, как его лицо смягчается. — Тебе стоит научиться делегировать. Разве дежурный врач вечерней смены не мог им помочь? — Итачи проводит костяшками по очертанию челюсти и спускается ниже, а на лице характерная ухмылка. Что-то задумал. Сакура поджимает губы, прекрасно понимая, что мог. Бесит, что он всегда прав. Харуно медик — не по профессии, а по призванию, — и она никак не могла переложить на другого свою работу. Да, звучит неправильно, но её долг ставить любого пациента выше себя и своей личной жизни. Только вот по виду Итачи это совсем не устраивает. — Я знаю, что с этим сделаю. Пошли, — Итачи отстраняется и на ходу в другую комнату подкуривает сигарету. Сакура в легкой растерянности плетется за ним в его спальню. Там он берет её за руку, чтобы завести в ванную. Сжигает по обычаю полувыкуренную сигарету и включает воду. — Что ты… Учиха не даёт ей выговорить всю фразу, целует. Снова нападает. Он всегда кажется голодным. Всегда её хочет. И это заставляет подкашиваться на ровном месте. Итачи медленно раздевает её, до полной наготы, и раздевается сам. Увлекает за собой под струи прохладной воды, резко прижимает к мокрому кафелю. Заставляет не нарочно ахнуть. Под его руками кожа плавится, оставляя всё новые и новые собственнические отметины. Харуно всегда ощущает его силу. Это не порыв любви. Это страсть вперемешку с желанием обладать. Вот, что между ними: Итачи хочет завладеть ею полностью, а Сакура ловко обходит его ловушки. Но в эту она определенно попадётся. Учиха начинает спускаться ниже, ведя цепочку укусов вперемешку с жаркими поцелуями сначала к ключице, к груди, прикусывает сосок и срывает с неё болезненный стон, потом ниже к ребрам, к талии, к линии бедер. Сбивает струйки воды ладонями, а Сакуру бьёт дрожь. Сильная, опасная, это как острым лезвием ножа нежно вести по тонкой коже, прямо там, где артерия. Одно неверное движение — смерть. Медленная и мучительная. Сакура умирает — то, что делает Итачи ещё хуже. Рискованнее. Учиха достает её чувства и оголяет перед собой каждый «их» раз. — Разведи ноги, — приказывает. Итачи стоит перед ней на коленях и смотрит прямо в глаза. Блядскийбоже. Сакура уводит взгляд и выполняет. Щеки хлещет плетями, они горят. — Смотри на меня, хочу видеть твоё лицо, пока буду трахать тебя пальцами. От этих слов внутри начинает пульсировать еще сильнее. Кажется, что сознание вот-вот её покинет. Он доводит одними словами, почти не прикасаясь. Сакура сглатывает ком в горле, ощущая, как пылает, и смотрит вниз. Глаза в глаза. Видит, как Итачи ещё шире разводит её бедра и подхватывает одно из них, чтобы закинуть себе на плечо. Медленно ведет большим пальцем по лобку, спускаясь к клитору, чтобы поступательными, плавными движениями начать массировать её центр чувствительности. — Ты очень красивая, знаешь? — он смотрит на неё изучая, как будто бы каждый раз видит Сакуру впервые. Его слова честные, и она от этого плавится. Как же хочется увести взгляд. Боже, так сильно. Потому что она просто не может спокойно за этим наблюдать, ощущая, как ежесекундно на неё обрушивается тонна мурашек. Он её убивает. Погружает внутрь сразу два пальца и целует низ живота, начинает двигаться быстрее. Лёгкими покусываниями спускается ниже. Влажно и жарко. Щеки горят. Не помогают даже прохладные капли воды. Сакура так хочет зажмуриться, потому что её вот-вот сведет самая сладкая судорога. Вот о чём пишут в женских романах, и она совершенно не может поверить, что стала героиней одного из них. Не бывает так хорошо. Это просто невозможно. Итачи проводит языком по головке клитора, и фрикции пальцами внутри усиливаются. Сакура бесстыдно стонет, всё так же не прерывая зрительный контакт. Кусает губы. Ей не хочется, чтобы он останавливался. Сакура сейчас готова умолять про это. Как и про то, чтобы выгнуться и поднять голову вверх. — Итачи, — протяжно, почти шёпотом. Учиха прекрасно понимает, чего она хочет. — Завтра освободишься пораньше? — замедляется, но продолжает большим пальцем массировать клитор и входить в неё пальцами. Харуно бормочет согласие себе под нос и почти закрывает глаза от подкатывающего к низу живота наслаждения. Но Учиха больно сжимает кожу на бедре. Заставляет прийти в себя. — Я не слышу, Сакура, — впервые по имени, как грубо и нежно оно звучит его голосом. Странно, но это триггер, самый приятный из возможных. Её это заставляет выгнуться дугой под разряд собственной молнии. Простонать громкое «да». Вступить прямо в капкан, который он аккуратно выложил для неё. Но Сакура знает точно — это того стоило.

***

Каждый день проходил лучше прежнего. Сакура ощущала прилив сил и необъяснимого вдохновения. Благодаря своему чудовищу научилась делегировать, и несколько дней даже освобождалась раньше на целых два часа. Сегодня она тоже планировала закончить около семи вечера, и последними из дел оставалось разобрать карточки тяжело больных пациентов, сделать по ним обход и лично проверить состояние. А потом со спокойной душой зайти в супермаркет и отправиться «домой». Сакура блаженно вздыхает, прижимая стопку папок к груди, и улыбается сама себе, пока заходит в кабинет. На улице уже вечереет, из большого окна переливами падают лучи заходящего солнца. Окно расположено в самом центре, сразу за её рабочим столом. Поэтому всё помещение залито жёлто-оранжевыми, тёплыми оттенками. Харуно получает эстетическое удовольствие от уюта, который она тут создала. Окружила себя зелёными растениями в горшках и принесла разноцветные подушки с пледом. Усесться в любимое кожаное кресло, честно отвоеванное у Ино, и приступить, чтобы закончить побыстрее — таков был план, к выполнению которого она приступила немедленно. — Лобастая, ты что улыбаешься? — Ино только что пришла на ночную смену и застыла в дверном проёме, наблюдая за тем, как подруга опускается на своё рабочее место. Боже, неужели Сакура так задумалась, что даже не закрыла за собой дверь? Какой кошмар. Ино проходит вглубь, неся с собой две чашки кофе и какую-то коробку. — Держи, это тебе, — ставит на стол перед Сакурой один из стаканов. — Будешь пончик? Харуно с благодарностью принимает подношение и думает о том, чем она заслужила такой приём. — Нет, спасибо, не хочу перебивать аппетит перед ужином, — она отмахивается и делает первый восхитительный глоток вкусного, очень сладкого американо. Ино плюхается пятой точкой прямо на стол, наблюдая в окно за красивым пейзажем. У неё по виду очень хорошее настроение. Это немного необычно, судя по тому, как Яманака относится к ночным сменам и к тому, что Сакура единственная, кто лишён такой работы. Харуно и так могут выдернуть среди ночи, потому что она единственная, кто наравне с Цунаде может проводить особо сложные операции. Но Ино не упускает возможности повредничать по этому поводу. — Чем я заслужила сегодня кофе с пончиками? — Сакура решительно приподнимает бровь, моля Ками, чтобы подруга ничего не подсыпала ей в стакан. — Это для поддержания тебя в хорошем настроении. Ты в последнее время так и порхаешь по больнице, я боюсь, чтобы ты снова не превратилась в злющую стерву, — Ино смеется, поправляя свою чёлку. — Знаешь, даже медсестры перестали перемывать тебе косточки. Сакура улыбается и издаёт звук из глубины горла, похожий на согласное мычание. Но на самом деле оно означает «Что, правда?». На «злющую стерву» Харуно никак не реагирует, знает, что её нрав не всем приходится по вкусу. — Не хочешь рассказать, в чём заключается вот «это»? — она обводит Сакуру пальцем. — Что «это»? — повторяя жест и копируя мимику подруги, проговаривает Харуно. — Ну, твоя счастливая моська на протяжении каждого дня, начиная с прошлой недели. Признавайся, кто спонсор праздника во всей больнице? — Никто, — Сакура отвечает резко, а потом сразу же добавляет, — боже, неужели я была такой ужасной, что моё настроение так влияло на окружающих? — Ради Ками, ты что, смеешься? Ты была невыносимой. Злющей, раздраженной до невозможности, — Ино прямо так и брюзжит, наконец-то имея возможность выговориться на этот счёт, а потом прищуривается. — Может, ты была такой из-за некоего Учихи? — Может, — Сакура делает глоток, пряча эмоции за стаканом, и смотрит в сторону. — Это всё объясняет. Его отсутствие в твоей жизни идёт тебе на пользу, — заключает Ино и снова разворачивается к окну. Сакура улыбается в ответ. Зная, что на самом деле именно его присутствие посеяло спокойствие внутри. Это странно, учитывая, что Харуно так ни разу и не спросила Итачи про выдвинутые в его адрес обвинения. Они могли быть правдой, но для себя она твёрдо решила стать хорошим другом — расскажет, если сам того захочет. Она не в праве его судить. Хотя, по-честному, Сакура ежедневно читает утренние газеты, боясь там увидеть реальные доказательства его вины. Не потому что она уже мысленно его оправдала. Нет. Просто Харуно до судороги в желудке боится, что их маленькая идиллия на этом закончится. А Итачи станет… Ками, преступником в глазах всей деревни, возможно даже нукенином, если решит сбежать. Харуно даже не знает, будет ли относиться к нему по-другому. Наверное, это вторая причина, почему она не хочет знать. Потому что боится услышать, что он монстр. Тот, кто ради наживы проворачивал ужасные махинации и измывался над слабыми девочками. Нет. Этому должно быть другое объяснение. И Сакура делает тяжёлый вдох, облокотившись на мягкую спинку кресла, она держит стакан двумя руками и вдыхает приятный аромат, пока мысленно прибывает совсем не тут. — Кстати, Крыса выпустил срочную новость, — Ино полезла в свою большую сумку и вынула оттуда свежую газету, — это должно поднять тебе настроение. Она плюхает на стол вечерний «Вестник» с кричащим заголовком. Сакура отставляет стакан в сторону и с интересом начинает поглощать смысл слов. По телу пробегается тошнотворная дрожь. Харуно не дочитывает до конца и резко отбрасывает газету. Смотрит на Ино округлившимися глазами. — Кошка! — вдруг вскрикивает она и подрывается с места так резко, что кресло откатывается на внушительное расстояние и почти ударяется об окно. — Что кошка? — Ино в замешательстве не понимает бурную реакцию подруги. — Ками, я забыла утром закрыть окно. Она, наверное, сбежала, — мельтешит Сакура и быстро скидывает с себя халат. — У родителей? Они что, до сих пор не вернулись? — Ино хмурится. — Да, они… Боже, неважно. Ты можешь меня подменить? Сакура, видимо, так перепугано выглядит, что Ино быстро кивает, наблюдая как Харуно тут же вылетает за дверь, даже не оставив чётких указаний, что именно нужно сделать. Яманака вздыхает, вглядываясь в красные папки на столе. — Так. Тяжело больные, значит. Сакура несется по коридорам. Во рту пересохло. По всему телу бьют противные мурашки. Неужели это правда? Неужели теперь будет суд. Господибоже. Неужели она придет и обнаружит пустую квартиру?

***

Итачи не думает. Он уже для себя всё решил. Учиха хочет её не на ночь, не на неделю, он хочет её навсегда. Сакура без слов появилась в его жизни, в самый сложный её период, и осталась. Без вопросов, упрёков и выяснения правды. Ему даже просить не пришлось. Харуно была яркой, часто и искренне улыбалась. Тащила к нему в дом всевозможные увлечения, которые, как оказалось, ему по душе. Кормила Куро вместо него и принесла цветок, считая, что так кислорода станет больше. Даже имя ему дала — Ива. Вот так просто. Заботилась и даже не замечала, как много для него делает. Больше, чем нужно. Сакура спала с ним, отдавая за вечер всю себя, все свои эмоции и страсть, но каждый раз с их первого секса уходила ночевать в свою квартиру. Итачи принимал это, пока не понял, что часто задаёт себе вопрос «Почему?» Но одно он знал точно: завтра Сакура придёт снова, принеся с собой свой свет. Только для него одного. А ведь Харуно до сих пор не знает, преступник он или нет. Так ни разу не спросила, не стала лезть в душу и копаться там. Вдруг от этой мысли где-то внутри что-то больно разбилось. Ужалило и запекло. А что, если Сакура убеждена в его невиновности? Итачи впустил её до предела — и пропустит дальше, если она захочет. Признался себе в этом, хотя никогда не произнесет в слух. И если Сакура уйдет… Нет. Даже мысль становится чуждой, она не к месту. Итачи смотрит на неё, на то, как Харуно расслабленно ест нарезанные фрукты под очередной фильм. Сидит рядом в его чёрной футболке, закинув на него свои ноги. Так по-домашнему. Никогда его не боится, даже мысли не допускает, что он может причинить ей вред. — Что-то не так? — Сакура поворачивается в его сторону, заметив на себе изучающий тяжелый взгляд. Итачи качает головой, перебирая меж пальцев розовые пряди. Мягкие и пахнут его мятным шампунем. Учиха думает, что единственный способ узнать, что будет, это рассказать ей правду. Только для этого нужен подходящий момент. Он наступает внезапно. Вместе с вечерним выпуском «Главного Вестника».

Ни суда, ни следствия. Итачи Учиха до сих пор не найден, и совет деревни не спешит вешать на бывшего наследника клана клеймо нукенина. Вся редакция ежедневно задаёт себе вопрос: «Почему?». Связи, деньги или дело действительно замяли из-за недостатка доказательств? Ваш верный слуга днём и ночью проводил собственное расследование, рыл носом землю и докопался до правды. Я обнаружил свиток, принадлежавший бывшему или действующему, до конца не ясно, капитану Итачи Учиха, в котором указаны даты, координаты и точное время, зашифрованные в порядке чисел. Ушло немало времени, чтобы расшифровать этот свиток, фото прилагается. Если провести нехитрый анализ — мы можем увидеть, что даты, места и даже время чётко совпадают с грабежами товарных миссий. Доказательство того, что этот документ принадлежал именно Итачи Учиха, — в почерке, мы сравнили его с указом о назначении младшего офицера, написанный от руки самого Итачи, из прошлогодней новостной газеты Полиции. Безотлагательно хочу представить вам первым, мои читатели, настоящее доказательство вины Итачи Учиха. Не могу раскрыть всех деталей, как именно мне удалось достать свиток, но заявляю, что после публикации он будет отдан властям для подтверждения моих слов…

Писал Крыса. Итачи курил и почти сжег газету в руках, держался только благодаря знанию, что скоро придет Харуно, и он снова утопит все свои жестокие намерения в её смехе. Его пыл ещё охладил Шисуи, снова прислав письмо, где высмеивал эту статью и рассказывал, как едва удержал Фугаку от подрыва всей редакции. Итачи читал его в тот момент, когда дверь резко открылась, а Сакура с растерянным видом почти влетела в квартиру. Она держала в руках газету, сжимала её крепко и смотрела на него испуганными глазами. Она была на грани истерики. — Что случилось? — сжигает сигарету и откладывает бумажку в карман. Подходит ближе, видит, что Сакура стоит неподвижно и едва сдерживается. Глаза блестят, она неровно дышит. А у него от этого внутри всё ломается, бьётся в истерике. — Это правда? — тихо спрашивает она, указывая пальцем на газету, и, кажется, задерживает дыхание. — Нет. — Боже, — на выдохе с облегчением, делая шаг вперед, почти падает. Итачи подходит ближе, подхватывает и прижимает её голову к своей груди, запутывается пальцами в волосах. Гладит по спине. Он ни черта не умеет успокаивать, делает сейчас всё по наитию. И не может найти в своей голове ответ. Неужели Сакура в таком состоянии, потому что испугалась за него? — Ты слышишь, как бьется моё сердце? — сам от себя не ожидая, начинает говорить. Думает, что так будет лучше, так она быстрее успокоится. — Да. — Можешь различать по биению спокоен человек или нервничает? Сакура кивает и кидает смешок от такого глупого вопроса, а Итачи кладёт подбородок ей на макушку. — Тогда слушай: то, что написали сегодня в газете — ложь. То, что я изнасиловал девушку — тоже. — Он замолкает, принимая решение, и чувствует, что Харуно дышит ровнее, прислушивается к тому, как его сердце забилось чаще. Это так интимно. В стенах ненавистной ему квартиры вдруг стало слишком тихо и спокойно. Сейчас или с выходом следующей статьи, возможно, будет уже поздно. Так пусть Сакура узнает от него. — Хочешь знать, что на самом деле произошло? Он поднимает её лицо за подбородок и вглядывается в зелёные глаза. Она кивает, а Итачи заправляет непослушную прядь ей за ухо. Учиха усаживает её на диван и садится рядом. Подкуривает и через пару минут молчания начинает свой рассказ с фразы: — Нападения и ограбления товарных миссий были совершены с моей помощью, — он произносит это как приговор и смотрит на неё сбоку. Сакура даже не меняется лице, смотрит на него в ответ и ждёт продолжения. Итачи ожидал более бурной реакции, осуждения, да чего угодно. Но не такого холодного спокойствия. Чего же тогда она испугалась, когда прочитала статью? А Сакура только клонит голову вбок. Изучает. — Даже не выдашь язвительную фразу в мою сторону? — задает вопрос, забивая лёгкие дымом. — Ещё не вечер, — абсолютно серьезно, а потом добавляет: — Но мне интересно, почему ты это делал? Харуно оказалась мудрее, чем он всегда думал. За фасадом её вспыльчивости скрывалась взрослая девушка, которая не принимала поспешных выводов без чётких фактов. Вот как, Итачи скалится сам себе и думает, как мог так промахнуться. Дальше рассказ становится болезненным и неприятным. Но Сакура молчит и внимательно впитывает каждое его слово. Даёт выговориться. В день, когда Итачи вступил на должность капитана Военной Полиции Конохи, закончив при этом свой путь как действующий шиноби Листа. Он даже не успел насладиться собственным назначением и отметить его как следует, потому что вечером к нему в кабинет пришёл Шисуи. Активировал оглушающую печать и рассказал, что у Данзо есть то, что может спустить на клан Учиха всех псов. — Что ты имеешь в виду? — У тебя есть выпивка? Чувствую, без этого мне будет сложно, — на выдохе произносит Шисуи и сжимает переносицу. — В подарочных пакетах посмотри, — указывает в угол, где стоят разноцветные кульки, которые ему сегодня принесли все, кому не лень, в честь назначения. Порывшись, он выудил бутылку саке и, сняв огромный бант, откупорил её. Сделал глоток прямо из горла. — Двадцать лет назад Девятихвостый напал на Коноху. Ты своими глазами это видел, — нервно, на вдохе начал Шисуи. — И? — не улавливая взаимосвязь, Итачи раздражается. — У Данзо есть свидетель, видевший, что тот, кто управлял демоном Девятихвостого, обладал Шаринганом. — Полагаю, ты в это веришь? — не воспринимая заявление всерьез, Итачи смотрит на нервного кузена. — Я видел воспоминания, — Шисуи резко останавливается, задумчиво смотрит в сторону, словно перебирая в своей голове те самые картинки из прошлого чужими глазами. — Кто свидетель? Итачи напрягся. Даже несмотря на то, что это было так давно. До сих пор никто не знал, кто повинен в смерти их близких, друзей и любимых. Никто не хотел верить в случайность произошедшего, всем было понятно, что Девятихвостым кто-то управлял. Выяснись, что этот некто носит фамилию Учиха — гражданской войны не избежать. — Один из надзорных, пропавший без вести в ту ночь. Этот одноглазый урод держит мужчину все двадцать лет на нижнем уровне в своей тюрьме. — Давно ты про это знаешь? — Слишком, — ответ звучит пресно. Итачи не нужно слов, чтобы понять: Данзо всё это время манипулировал Шисуи для достижения своих мерзких целей. То, что они были таковыми, Итачи даже не сомневался. Он прекрасно знаком с Шимурой. Работал на него с одиннадцати лет и всегда знал, что этот мужчина — тот ещё жестокий мудак. — Почему он послал тебя ко мне? — Хочет встретиться, поговорить лично и без свидетелей. И Итачи встретился, а Данзо не стал долго церемониться, сразу выдал свои условия. Шимуре нужны были деньги. Вот она, власть в это время, ему было мало собственного влияния и места в совете. Этот урод строил определенные планы по выводам Итачи на Коноху. Решил, раз место Хокаге он не сможет заполучить прямым путём, то пойдёт в обход закона. — Будешь выполнять мои приказы, Учиха. — Оставив печать молчания у него под языком, Данзо мерзко улыбнулся, топчась по лицу Итачи взглядом. Надменно и бескомпромиссно втаптывая его фамилию в грязь. Как же Итачи ломало, его выкручивало от несправедливости и било по голове ежедневно, что он теперь рабочий пёс в руках садиста. Но хуже было, что вторым верным псом стал его брат, лучший друг. Который самоуничтожался прямо на глазах, хоть и никогда не показывал, насколько всё плохо. И как бы смешно это ни звучало. Два гения своего клана не могли ничего поделать. Пока не могли. Это продолжалось пять гребанных лет. В течение которых они с Шисуи разрабатывали план и искали веские доказательства, чтобы скинуть Шимуру с дороги и снять с себя ошейники. Было очень непросто. Нет. До блядства сложно. Потому что старик тщательно за собой подчищал. Итачи умел ждать, он впитывал ненависть, запечатывая в собственной памяти каждое сучье слово этого подонка. Знал, что рано или поздно он станет личным бумерангом Одноглазой Рыбы. И когда они практически были у цели, всё оборвалось. За одну ночь. С хрустом свежей газеты в понедельник и посланием от Шисуи. «Найди квартиру в гражданском районе, отправь мне адрес, я скоро буду». — Мы нашли способ обойти проклятую печать Данзо. Итачи умалчивает, какой ценой им это удалось. — И что теперь? — Сакура смотрит на него с интересом, видно, что анализирует возможные события. Такая красивая. Всегда особенная. — Все доказательства против Шимуры теперь у моего отца. Он нашёл способ правильно применить их. Без шума и лишней возни. Но для этого нужно время. — Думаешь, Данзо устроил этот скандал? — Нет, он заметал за мной следы. Потому что если бы вскрыли меня, то и его тоже. Пока не известно, кто слил информацию в газеты. Итачи заканчивает на этом свой рассказ. А Сакура больше не находит слов, чтобы выразить ему свою поддержку, она упрямо и свирепо смотрит на него, после чего садится сверху и обнимает. Это пока единственное, что она может, но не единственное, что сделает. Итачи выдыхает ей прямо в шею, упиваясь тем, что Харуно даже не думала уходить. Она не жалела его, не осуждала. Сакура поддержала его и разозлилась. Это то, что ему было нужно. Этот вечер они проводят в молчании. Впервые. Но их всё устраивает, тишина приятная, расслабляющая. Итачи готовит ужин, они пьют вино, едят и смотрят вместе фильм. А когда приходит время, Сакура снова собирается уйти. — Почему ты никогда со мной не ночуешь? — в тишине вопрос звучит громко. Харуно замирает прямо у двери его спальни. Не находит, что сказать. Слышит шуршание позади себя и как Итачи тянет её за запястье к себе. Валит на кровать и нависает сверху. Всем видом показывает, что не отпустит, пока не получит ответ. — Я боюсь, — шёпотом, почти не слышно. Она признается себе и ему. — Боишься? — с издевкой, и видит, как её брови ползут к переносице. Он не мог не запечатлеть этот момент своим Шаринганом. Впервые за два года Итачи видит, чтобы Сакура Харуно перед чем-то испытывала страх. Она обиженно пихает его в грудь, не сильно, но синяк точно останется. Теперь не смотрит на него. — Чего ты боишься? — успокаивающе, урчащим голосом спрашивает Итачи и поглаживает большим пальцем кожу на её бедре. — Того, что может случиться. Когда всё вернется к началу, ты станешь капитаном Полиции и больше не будешь нуждаться в моей компании. Я понимаю, что между нами просто секс, мы приятно проводим время и… — Я никогда не думал, что между нами просто секс. — И если я позволю себе остаться, то ты исчезнешь… — Сакура срывающимся голосом произносит свой монолог и только сейчас улавливает смысл его слов. Она застыла, не находя в себе силы продолжить. Итачи смотрит на неё с нежностью, оставляет в памяти её эмоции. Это сейчас самое важное. — Сакура, я дам тебе только одну возможность уйти — сейчас. Но если ты останешься, я больше никогда не смогу тебя отпустить. Хорошо подумай, ты будешь обречена когда-нибудь стать Учихой, — он шепчет ей последнюю фразу на ухо с ухмылкой. Итачи не скажет «я тебя люблю». Он будет доказывать это своими действиями, и его слова как закон — они не рушимы. Харуно легонько отталкивает его и быстрым шагом выходит из комнаты. Итачи слышит, как хлопает входная дверь. Она ушла. По телу стреляет неприятная дрожь. Учиха прикрывает в раздражении глаза, думая, что зря давал такое слово. Он не может её отпустить. Входная дверь снова хлопает, обескураживает. Сакура заходит в комнату, со смехом пялясь на его выражение лица. — Испугался? — она искренне смеется, держа в руках свою зубную щетку. — Ты же не хочешь утром целовать мой грязный рот. Засранка. Итачи скалится и хватает её за кофту, чтобы повалить на свою кровать, её смех оглушает комнату. Он целует её. Теперь она с ним. Обречена быть с самым несносным, проблемным Учихой на свете. Им ещё предстоит через многое пройти. Данзо. Скандал. Работа. Рутина. Главное, что оба уверены — если они смогли в такой ситуации найти друг в друге отдушину, значит, даже в руинах смогут выстроить совместное будущее. Жизнь катится к чертям, а они словят попутный ветер.