Ригель

Постоянство не залог успеха. Разорвать петлю. В среду Сережа был счастлив, несмотря на то, что остался один. Родители уехали, мама где-то далеко, на границе с Казахстаном, навещает каких-то таинственных родственников, отец уехал по работе в Москву. Они не должны вернуться раньше воскресенья, и пускай часто приезжали раньше, сюрприз устроить хотели, быть может, сегодня их не будет точно. За чисткой зубов Сережа невольно улыбается, смотря в свое отражение. Все будет по-другому. На этой неделе можно быть живым. За пару минут до выхода, необычно позднего (в любой другой день Сережа бы вышел за полтора часа до урока, а не за сорок минут), он проверяет, что написали ребята, не опасаясь, что за плечом кто-то стоит. Руслан опять зовет посмотреть что-нибудь ближе к своей полуночи, Диана соглашается, и Ян не против. Улыбка становится шире. Твердыми пальцами Сережа набирает, что успеет и обещает прийти так быстро, как сможет. Он не застает ответа, но видит, что Руслан поставил на сообщение палец вверх. Сегодня можно. Праздник.

***

Домашнее задание ждет в сторонке, листы с недоделанной химией кипой лежат на стопке учебников. Сейчас не до этого. Из сухих инструкций Яна и нетерпеливых негодований Руслана он пытается понять, что не так с микрофоном, пока наконец не находит в настройках нужную кнопку. — Ой. Слышно? — Ну наконец-то!.. — восклицает Руслан, Сережа почти видит, как он вскидывает руки. Он продолжает беззлобно: — Тугой ж ты, она ярко-красная… И почему-то от слов не горько. Сережа сам не понимает, почему в упреке не слышит самого упрека, но думать об этом не хочется. Он говорит, что это его первый раз, чем заслуживает еще более яркой реакции, и тихо смеется. От этого тоже странно, но легко и хорошо. Пускай он и не умеет читать, очевидно, да и Руслан довольным не звучит, это не страшно. Даже то, что Ян свое время потратил, не пугает так сильно. Странно, но глупо жаловаться. Рефлексировать будет время потом, когда не представится идеального шанса просто побыть. — Ало? Я только с обложкой закончила. Хотите посмотреть? — подключается к звонку Диана. Сердце у Сережи замирает, и он понимает, что единственный отвечает, перегнав Яна. Еще двадцать минут они обсуждают цвета, текст, звук, пока не доходит наконец до какого-то согласия. Сережа хватает блокнот и начинает накидывать идеи на ходу, мысль бежит быстрее руки, Диана обещает внести правки, Ян постоянно уточняет все в личных сообщениях, начиная количеством слогов, заканчивая желаемым смыслом, а Руслан непонятно чем занят, но чем-то точно. Вот так они и проводят следующие четыре часа в ночь со среды на четверг, смотря двенадцать серий какого-то несуразного мультика, который Руслан почему-то находит интересным. Диана смеется над его вкусами, но в конце говорит, что добавит песню из открывающих титров к себе в любимое. Сережа не был согласен до этого, но уже через час, когда все уснули, а он остался наедине с текстом и домашкой по химии, ему тоже стало нравиться. Он засыпает на полу, зная, что проспит всего час, но важно не это. А то, что он был счастлив только что. И задумался об отце в первый раз за ночь, только когда лег на пол. Его никто не поднимет. Он в безопасности. И пускай совсем скоро это закончится, если он просто растянет это на подольше, может, получится прогнать привычки?

***

Не получается. Сережа не запускает автопилот так долго, как может, но, увидев разбросанные на полу листы, он инстинктивно прячет их в рюкзак, едва успев продрать глаза. Не опять, а снова. Он читает себе стихи, стоя в душе, пока мокнет в холодной воде, пока синеют руки. Он свободен. Он один. Ему ничто не грозит. Тишина не звенит, а шуршит, шепчет и тихо крадется. Она рядом, но не навязывается. Она безопасна и вовсе не собирается укусить в шею. Нужно стараться. Не жалеть себя, а что-то делать. Но когда перед взглядом оказывается рубашка, жилетка, футболка, майка… он не может перестать смотреть. Даже если их нет, все равно ощущение, что если пройти мимо, то грозные глаза посмотрят в самую глубь, костлявые руки схватят и повесят на любимом галстуке в кладовой. Чтоб никто не увидел. Сережа трясет головой и одевается. Неважно. Это телесное. С ним еще есть голова. Пока еще есть время. Даже если жарко, даже если неудобно и неприятно, это ничего не значит. Умение пересилить себя дорогого стоит. — Серег, а дай химию списать, — просит Антон вполне утвердительно. И пускай Сережа не может отказать, друзья ведь, в самом деле, все равно неприятно от того, что он горбатился, а друг не старался и все равно каким-то чудом получит девяносто процентов. Еще и будет потом всем рассказывать, как готовился и как ему обидно, что не сто. Ага, конечно. Но неважно. Потому что есть в Антоне кое-что необычное, помимо того, что он согласен на вот такую кастрированную дружбу. — Держи, — Сережа протягивает Антону лист с задачами, исписанный вдоль и поперек. На лице непринужденная улыбка. Не Сергей. И это главное. День проходит незаметно. Все сильнее давит груз скорого возвращения родителей, но почти удается успокаивать себя тем, что есть суббота, которую он точно проведет продуктивно. Сережа довел до ума уже два текста, когда-то почти готовых, но забытых, потому что никак не находилось времени. Наготове третий, за ним четвертый. Нет времени отлынивать. «Сегодня повторим?» — спрашивает Диана. «только если без меня», «у меня реклама на сегодня, никак пропустить не могу», — отвечает Руслан. Успешный он, конечно, думает Сережа. Где-то секунду он хочет предложить Диане посмотреть что-то с ним, буквально что угодно, но задумывается, насколько тяжело это будет осуществить, что точно есть что-то, с чем он затормозит, не поймет и сорвет всю идею. Так что он отмалчивается, надеясь, что никто не видел его в сети. На листе в клеточку быстро появляется список дел: отредактировать, написать, готовиться к дебатам. Последнее, пожалуй, самое важное, но доберется до него Сережа только после текста. Неважно, что там с домашним заданием — разберется в школе. У Антона получается, чем он хуже? Риск. Неожиданно приятно. Вдох выдох. Поспать не получится, но нужно выжать все. Как из вчера, так и из сегодня, так и из завтра. Все будет хорошо.

***

На утро следующего дня он не просыпается, а воскресает. В голове жженая вата, в которой застряли и тлеют обрывки слов и политический строй древнего мира. Его будто облили кипятком, но всему, кроме головы, холодно, несмотря на три слоя одежды, затянувшие затекшее тело в кокон. Уснул прямо на конспекте, за столом. Он оказывается в душе. С натяжкой живой стоит, нагнувшись, и совершенно без мысли мокнет в дымящейся воде, опасаясь, что кто-то постучит. Что-то не так. Они должны проснуться, уже должны, потому что Сережа позволил себе проспать, проснутся позже, но их не слышно? Где они? Они его бросили, одного, наконец? Он им настолько осточертел? Каша в голове сварилась и свернулась комочками. Сережа — калачиком в душе, плотно прижав ледяные колени к горящей груди. А. Точно. Вот это он дает, конечно. Сережа встает, едва поднимается, проходит мимо зеркала, прячась от собственного взгляда. Зубная щетка дрожит в замерзших руках. Очень сушит, но глотать воду больно до того, что кажется, будто это лезвия. Просто великолепно. На сообщения ребят он не обращает внимания, как не обращал всю ночь. Нужно бежать. Он доходит до школы, как в тумане, утопая в снегу по колено. Чуть не забыв переобуться и оставить пальто, он понуро взбирается по лестнице, как на расстрел идет. В школе еще никого нет, некому увидеть, как в приступе кашля напрягаются и ребра, и плечи, как тянет прислониться к какой-нибудь стене и так и остаться, застыть. Но Сережа поднимается, упорно идет на третий этаж и наконец тянет на себя тяжелую дверь, мгновением позже проваливаясь в кромешную тьму кабинета химии. Учителя часто спрашивали, почему он ждал начала урока в темноте — он стал включать свет. Сегодня случай особенный, сегодня он забился в угол, едва скинув рюкзак, как делал до класса так пятого, когда это еще не стало ему не по статусу. Обычно он открывал окно, обычно он опускал стулья — «обычно» было его всегда, в котором он справляется, в котором он молодец и пример для подражания. Исключения никого не радуют. Сережа заставляет себя встать, одной рукой держась за подоконник, другой обхватив себя, будто бы так куда-то денется дрожь. Он переворачивает стул, медленно, но с усилием, вжимаясь пятками в пол. То же самое он проделывает с парочкой других, пока мышцы не заболят настолько, что не останется выбора, кроме как присесть и отдышаться. Тело омерзительно холодное, но оно слушается, еще слушается. С приходом второго дыхания Сережа первым делом открывает окно. Как бы неприятно не было, нужно. Он стискивает зубы, терпит, раскинув руки. Одежда сковывает тело кожей, которой пришло время слезть, но если от нее не избавиться, то хотя бы заставить себя почувствовать больше. Свобода на вкус как снег, пахнет декабрьским утром и выглядит как далекое пятно, в котором даже не получится разглядеть окно собственной комнаты. В голове чуть-чуть проясняется. Он достает листок с текстом, но так ничего и не может написать. Что-то никак не даст сосредоточиться.

***

Время утекает сквозь ледяные пальцы как песок, драгоценное время, которое можно потратить с пользой. Сережа не успевает моргнуть, как только начавшийся урок завершается звонком. Словно в тумане он слушает, записывает, даже не пытаясь рта раскрыть, боясь, что не услышит собственного голоса, пока из-под пера не выходит ни одного значимого слова. Хочется верить, что никто не видит, как он дрожит, хочется верить, что он это придумал, хочется верить, что Антон на переменах шутит и смеется с себя же, ничего не замечая, что улыбка, которую Сережа старается сделать шире, оставляет его довольным. Хочется верить, что ему только кажется и на самом деле на него никто не смотрит, что опасаться причины нет, что можно вдохнуть и выдохнуть спокойно. Это не вранье, если он ничего не говорит. Это не вранье, если никто и не спрашивает. К концу дня ноги не держат, но он все еще идет в сторону кружка дебатов. Во внешнем виде напряжение выдают только побелевшие от усилия костяшки, удерживающие в хватке папку с аргументами и всякими фактами из истории древнего Рима. Готовился не покладая рук, жертвуя сном и оценкой по истории, ради чего? Остановиться, так и не почувствовав превосходства? Уговаривать себя мучительно, но найти согласия между здравым смыслом, неожиданно тепло устроившимся на ключице, и гордостью, вонзившей когти в кожу даже через три слоя одежда, не получается. Не хочется, не хочется позориться, не хочется выкидывать работу в утиль, не хочется… Не хочется идти домой. Не хочется тратить время впустую. Приходится сдерживаться, чтобы не кинуть папку на пол, чтобы не прокусить со злости губу. Он разворачивается и спускается по лестнице, позволяя рюкзаку тянуть его вниз, на дно, в раздевалку. Озноб заставил с собой смириться, но что-то точно меняется, когда Сережа ныряет в пальто. Будто бы пока что-то сдавливает руки по локтям, он ничего не почувствует. Будто бы дрожь, не перестающая бить ноющие мышцы, отступает. Это все будет казаться таким глупым, когда снова не останется выбора. Сережа задерживается вот так в раздевалке, прислонившись к стене спиной. Все уходят, проходят мимо, но взгляды впиваются в ребра, заставляют перестать дышать. Видят. Знают. Знают что-то, что, возможно, не знает сам Сережа. Донесут. Несдобровать. Он нетвердым шагом выходит на улицу, чуть не поскальзывается на успевшем сгладиться слое снега. Уже снова начинает темнеть. Никто не увидит, никто ничего не скажет, даже если увидит, делать им нечего, да и что им видеть, что, что? Когда чувствует, что оторвался от призрачного наблюдателя за стеной какой-то многоэтажки, он онемевшими пальцами выуживает из кармана телефон, выдыхая клубы пара, жмет на кнопки так быстро, как позволяют руки. Сегодня пятница. Сегодня дома его не будет.

***

Сережа просыпается уже в Мире. Он не помнит, как заснул, но знает, что в лучшем случае проспал час-полтора, хотя должен был заниматься делом. Рюкзак лежит под головой. Потолок будто бы прямо над ним, над самым лицом, чуть ли не касается лба. Руки плотно обхватывают плечи. В голове жарко, знойно, как в пустыне, дыхание дается с трудом. Кажется, что одежду прикрепили к телу степлером, скобы болят, все горит. Сережа нехотя поднимается, пытается игнорировать, как при этом закладывает уши, как весь мир идет кругом и трещит по швам вместе с головой. Не получается. Проходит секунда, прежде чем он падает на пол и заходится приступом кашля, теперь уже влажного, дерущего горло. Он очень устал. Еще и мерный шум компьютеров давит на мозг. Если бы тишины без головной боли можно было добиться, отрубив руку, Сережа был бы согласен. Ничего не ясно, совсем, а мерный компьютерный шум давит на мозг только сильнее. Совсем недавно было хорошо, совсем недавно он представить не мог, что снова окажется прикованным к полу в Мире, а теперь что? Только жалость и вызывает. Увидь он себя со стороны, пнул бы не раздумывая. Сережа прячет лицо в руках и опирается на прижатые к груди колени. Как по зову, слышится мелодия, где-то на периферии Сережа замечает пятна пастельных цветов. Только не 403, только не Диана, только не 403, только не Диана… — О! — некто удивленно замолкает. — А ты чего тут сидишь? Сережа аккуратно поднимает голову, когда слышит, что шаги приближаются. В размытых пятнах черного и зеленовато-синего, медленно сходящихся во что-то единое, постепенно стал узнаваем Руслан. Облегчения совсем чуть-чуть, хотя дрожащая улыбка все равно расползается по лицу. — Эй! — Руслан пригибается и машет рукой у лица. Сережа только и может, что следить за пальцами, вылавливать движения второй руки, пытаться прочитать намерения по движениям атомов вокруг них. Во рту пересохло. Руслан двигается. За секунду он оказывается слишком близко, слишком серьезно смотрит, слишком, слишком.! Сережа перехватывает его запястье прежде, чем у него есть возможность прикоснуться. Дыхание замирает в съежившихся легких, сердце колотится до того сильно, что с каждым ударом реальность пульсирует, размывается и становится четче вокруг Руслана, застывшего вместе со всем остальным. Оцепенение будто бы охватывает их обоих и связывает лианой. Сереже кажется, что даже пожелай он, отпустить Руслана бы не смог. То, как легко 201 высвобождается из хватки, служит очередным доказательством, что ощущениям сейчас верить не стоит. Рука зависает в воздухе, продолжает держать пустоту, прежде чем беспомощно упасть рядом. Даже так Сережа не сводит пристального взгляда блестящих глаз с Руслана, потирающего запястье, хотя там даже следа никакого не осталось. Они молчат, 201 избегает взгляда и даже отходит, отворачивается, от напряжения в воздухе становится не по себе. Сережа знает, что уйти не может, поэтому надеется, что Руслан куда-то денется, но приходит мысль. Нельзя просто его отпустить. — Руслан, — хрипит он, сглатывая. — Не говори никому, пожалуйст… Его прерывает кашель, заставляющий согнуться пополам и спрятать лицо в сгибе локтя. Ну, терять нечего, конечно. Руслан оборачивается, на лице снова сияет кривая ухмылка, только на этот раз брови сходятся к переносице. Отвращение. Чего и следовало ожидать. — Чего не говорить? — спрашивает он, наклоняя голову в сторону. Вот ведь черт, издевается еще. — Не здоровится, а? Сережа молчит, пристыженно опустив голову. Вот и на. Если в Руслане есть хоть что-то святое, то еще можно будет отползти в какой-нибудь угол и там спрятаться ото всех подальше, там, куда этот противный голубой свет не дотянется, там выспаться и, можно понадеяться, к воскресенью, а вместе с тем и приезду отца, быть в норме. Но он не вернется домой, пока есть возможность списать отсутствие на задержку в кружке, пока есть, чем оправдаться на случай, если вернутся пораньше. Видимо, взгляд передает эту решительность, потому что улыбка у Руслана слегка сходит. А может, его просто стало напрягать молчание. — Так а все еще, чего ты тут болеешь, а не дома? — Не могу домой. Сережа слишком поздно прикусывает язык, теперь не только больно, но еще и слова назад не взять. Руслан уже было спросил что-то еще, но очень резко закрывает рот, очевидно, что-то понял. — Я сюда не просто так пришел вообще-то… — бурчит он недовольно будто бы про себя, но почти сразу качает головой. — Ай ладно. Я не могу тебя тут оставить. Когда Сережа поднимает взгляд, то видит Руслана, вновь севшего на корточки в метре от него. Несмотря на озорные искорки в глазах, на лице явственно рисуется неуверенность. — Но почему? — спрашивает Сережа озадаченно. — Меня Яна прибьет, если я тебя умирать брошу, — Руслан пожимает плечами, словно говорит о том, чтобы подкормить кота во дворе. Становится только кислее. Никто о таком не забыл бы, конечно, сколько времени бы не прошло. Возможно, еще два месяца назад для него все закончилось. Даже если не подают виду, они ведь теперь смотрят на него по-другому, да? — Уверяю, это необязательно… — отнекивается Сережа, стараясь звучать серьезно, но получается с трудом, пока в горле колючая проволока. — Да-да, все поняли уже, — Руслан закатывает глаза. — Мне этого не сильнее хочется, но кодекс чести, не серчай. Сережа понятия не имеет, о чем Руслан говорит, но с каждой секундой, которую он вот так разговаривает, становится все менее уютно. — Встать можешь? Если бы мышление работало побыстрее, Сережа бы покачал головой, но у него не получается достаточно быстро понять, что упасть перед Русланом ничком будет сильно хуже, чем раздражать его молчанием и добиться в итоге того, что его оставят в покое. Так что он встает, держась за стену, пытается почувствовать через толстую подошву землю и кое-как находит равновесие. Спокойствие приносит только то, что он в любом случае будет выше Руслана, даже если до конца выпрямится не позволяет шаткое чувство устойчивости. Еще и уши снова заложило, вот ведь… — Мда… — Сережа поднимает взгляд на Руслана, на его лице написано явное неодобрение, но тон легок, словно он продолжает смеяться. — Хватай. 201 протягивает ему руку, от Сережи не укрывается, что пальцы у него подрагивают. Цепляясь за влажную ладонь своей, сухой и горячей в сравнении, он видит, как Руслан достает из кармана телефон и тыкает по экрану. В ту же секунду мир распадается, плывет перед глазами, пока стена за спиной не пропадает и не отдаляется на добрый локоть. Руслан отпускает, хотя и до этого не держал особенно крепко, заставляя треснуться в какую-то другую стену лопатками. С опозданием до заторможенных чувств доходит, что здесь намного темнее, настолько, что едва видно Руслана, что-то объясняющего. Из всего им сказанного Сережа слышит только «с Яной обнаружили» и «вот-те на». — Где мы? — хрипит Сережа настороженно, оглядывая коридор, странно пустой. Рука лежит на дверной ручке. — Говорю ж, в моей берлоге, — Руслан повторяет уже громче, но его голос все равно будто бы доносится со дна болота, шурша белым шумом. — Давай, раздевайся и проходи. Что только что случилось? Сережа удивленно смотрит на Руслана, сверлит взглядом, пока пытается сложить, что произошло. У него в квартире, хорошо. Нехорошо, на самом деле, но как они здесь оказались его сейчас интересует меньше всего. Раздеваться? То есть, да, не в уличном же заходить, но что Руслан собрался делать? Что вообще люди в таких случаях делают? Сережа никогда не был ни у кого в гостях, а тут вот, даже подготовиться времени не было. Нельзя ведь полагаться на то, что получается вспомнить из классических произведений. Вдруг что-то не то сделает, что Руслан подумает, конечно, неособенно важно (если только чуть-чуть), но вот то, что он может это другим рассказать… — Чего завис? — перед лицом снова возникает рука, машущая из стороны в сторону. Сережа вздрагивает, с трудом вспоминая, что от него хотели вообще. Он присаживается на корточки, нетвердой рукой тянет шнурки, прежде чем стянуть с себя обувь. На вешалке оказывается пальто. Пускай это и совсем малая часть утеплительного обмундирования, холодно становится так, будто он вышел на мороз. Руслан дрожи, слава Сократу, не замечает, отворачивается слишком быстро и уже смотрит в сторону приоткрытой двери, из-за которой что-то тускло светится. — Так, — Руслан выдыхает, внезапно выглядя напряженно. — Давай-давай, проходим. Он выходит вперед и открывает дверь, другую, напротив светящейся, Сережа делает пару шагов вперед. Внутри так же темно, где-то тут виднеются очертания шкафа и дивана-раскладушки. За спиной щелкает выключатель, комнату озаряет светом. Рука подскакивает к глазам. — Да, понимаю, — Руслан сухо усмехается и сам щурится. — Ложись. Мышцы застывают, Сережа делает пару шагов к дивану на несгибаемых ногах. Он не остановился только потому, что велено иначе, но даже при этом не ложится — садится на край, как бы не хотелось лечь и уснуть сразу. Руслан продолжает что-то говорить, бесконечно трещит о своем, пока, привстав на цыпочки, достает из шкафа одеяло. Перед глазами все плывет, Сережа ловит себя на том, что зевает. Повезло ведь жить в теле кретина, который не понимает, что спать пока нельзя. — Как будто тебя диван заживо сожрет, — Руслан выдыхает, закончив говорить наконец. В его тоне меньше слышно раздражение, больше какое-то смятение и, признаться, от этого Сереже уже легче. В него летит одеяло. — Не засыпай пока, — кидает Руслан быстро, разворачиваясь и скрываясь в коридоре, не закрыв за собой дверь. «Ага, усну, конечно». И хотя он, конечно, недалеко, еще и вернется совсем скоро, минуты наедине с собой Сереже достаточно, чтобы окончательно осознать всю абсурдность ситуации. Руслан притащил его к себе, несмотря на вялое сопротивление и не такую уж жуткую ситуацию, и сейчас ведет себя так, будто это в порядке вещей. Кто так делает? Ему ведь неприятно, наверное. Чем это можно объяснить? Вряд ли Ян действительно обвинит во всем друга, если что случится. Голова запрокидывается назад, взгляд направлен в желтоватый потолок. Не имеет это все смысла. Возможно, стоит сбежать по-быстрому, пока Руслан не вернулся. А, черт, телефон в пальто остался. Веки смыкаются на секунду дольше, потом на две. Вот ведь незадача. Даже пошевелится тяжело, запястья будто бы прижаты к коленям кандалами, в груди тяжело. Было бы приятно расслабиться… Когда Руслан возвращается, держа в руках градусник, Сережа уже дышит спокойнее, почти спит, прибитый наконец усталостью к мягкой поверхностью. Шаги приближаются, и он только слегка напрягается, и то вопреки воли. Закрыть глаза приятно. Рядом прогибается поверхность, слышен приглушенный скрип пружин. На лоб ложится что-то холодное, ладонь. — У-у-ой… стены мне не поплавь, Ригель, — бубнит Руслан. Сережа даже не понимает, что это значит, потому что касание внезапно приятное, неожиданное, но не пугающее, пускай и заставляет напрячься с непривычки. Становится настолько хорошо, что задавать вопросы не хочется, лишь бы это длилось вечно. Блаженство заканчивается слишком быстро. Уже через секунду усыпленное внимание просыпается, как только очки начинают сползать с лица. Глаза распахиваются, Сережа испуганно смотрит на Руслана, рука тянется перехватить его запястье, но промахивается из-за сбитой координации. Руслан замирает, прежде чем вернуть все как было и быстро встать. Он хмурится, на лице застывает натянутая улыбка. — Раз проснулся, на, держи, — Руслан протягивает Сереже, все еще не до конца осознавшему, что произошло, градусник, быстро заткнув любые вопросы к произошедшему. По правде говоря, так даже лучше, наверное. — Никогда таких не видел, что ли? — спрашивает Руслан, уже издалека наблюдая за тем, как Сережа вертит градусник в руках. — Нет конечно, — отвечает он сонно, откашливаясь. — У нас ртутные везде, давно так близко электрический не видел. Руслан вскидывает брови, ухмылка становится шире, вместе с тем насмешливее. — Пф. Так и знал, что ты из девятнадцатого века. Сережа был бы рад поумничать, если бы не саднящее горло. Перед глазами все такое странное, словно распадается хлопьями снега, кажется, что нужно собраться, напрячься, но усталость берет свое. И пока Руслан не тянется к его вещам, возможно, глупо опасаться… Прежде, чем ему успеют напомнить, он засовывает градусник подмышку и пытается держать голову прямо, как бы не хотелось пригнуться к коленям. Глаза все равно закрываются сами собой. Голос Руслана не похож на шум вентиляторов или пищание, издаваемое системным блоком. Он неприятный, но не режет уши, притягивает внимание, но не пугает. И пускай Сережа хочет слушать, что именно он говорит, в гудящей голове эхом отражается только как, только наречия и эпитеты. Руслан замолкает, стоит градуснику пикнуть и выжидающе смотрит. Сережа вытаскивает его, сверлит взглядом экранчик, прочитывая значение в тридцать восемь и три. Он протягивает термометр обратно Руслану. — Хм-м, — тянет он, хмурясь. — Посмотрим, что будет. Не загнешься ведь? Сережа не успевает ответить. — Бывай. Не кричи, если не хочешь, чтобы тебя Яна услышала, — он подмигивает, выключая свет и оставляя дверь за собой открытой. Сережа не рискует вдохнуть лишний раз, когда, в темноте, без отвлечения, думает наконец о том, что мог с ним сделать Руслан. Но не сделал. Хотел ли? Мог ли? Не мог. Если хочется действительно жить, нужно говорить себе это. Не желал, не мог, не сделал бы. Сережа ложится, наконец, вдоль дивана, накрываясь кусачим одеялом, так и норовящим придавить. Где-то вдалеке Руслан болтает с кем-то, судя по всему, сам с собой. Надо будет поблагодарить его.

***

Ото сна он просыпается весь в поту, тяжело дыша. Темнота на периферии идет пятнами, пока он пытается вдохнуть так, чтобы что-то досталось мозгу. Где он? Что случилось? Почему мягко? Неужели… — Спокойно ты, спокойно, — указывают откуда-то издалека. Шаги приближаются. Ковер. Не дерево. Он не дома. Что происходит… — Где я? — спрашивает Сережа отсутствующим голосом, все еще не отдышавшись. Отголоски забытого кошмара все еще держат в тисках, но присутствие кого-то помогает, неясно почему. — В третий раз уже… У меня. Добро пожаловать. Взгляд лениво переползает на чуть ли не впритык вставшего Руслана. Ага… — Тебе что, как в фильмах, память отшибло? Похоже… Но постепенно Сережа вспоминает. Школу, снег, Мир, Руслана, а вместе с тем… — Рюкзак!.. — хрипло восклицает он, чуть ли не подпрыгивая. — Забыл… в Мире… — А… — Руслан вздыхает. — Никому он не нужен, спи давай. Мне нужен. — Но текст… — протестует Сережа, даже если спать действительно хочется. Руслан отворачивается, отходит к двери. — Ты мне и так работы на пару дней написал, лежи спокойно и не дергайся. Но не ушел. Сережа закрыл глаза, медленно вновь погружаясь в кромешную темноту, поражаясь, как может так безответственно относиться к обязанностям. Лишь бы 403 задобрило то, что он отправил в четверг…

***

Сережа не знает, сколько раз вот так выныривал из забытья и проваливался обратно, но точно знает, что все они испаряются в сероватой дымке, так что в память врезается только вода или запах пыли и резины. Сейчас же Сережа едва чувствует, что существует. Даже боль вместе со всеми другими чувствами ушла на второй план. — А не надо игнорить. Короче, вот теорети-и-ически, что делать надо? Мне для друга. Да смотрел я уже, но что-то ж еще есть, вдруг ты знаешь? Нет мне дела, он задрал уже просто. Сквозь пелену сна, знойного и душного, со вкусом крупного песка, Сережа слышит голос Руслана, быструю речь и собственное хриплое дыхание. — Разговаривал-то нормально, но я понятия не имею… Ага. Да, уже. А? Но я ж не могу просто… Не-не-не, подожди. Он замолкает. — Ладно, ладно… Что-нибудь подумаю… С ним подумаю, я б таким никогда не занимался, ты знаешь. Шпионство какое-то. Вдруг Руслан правда шпион? Выведывает какие-то государственные тайны у детей. И на самом деле ему лет сорок, просто сохранился хорошо или у Китая гримеры хорошие. Забавно. — Забей, порядок полный. Давай, покедовы.

***

Организм не справился. Кто бы мог подумать. — Спасибо. За все. — Ага, я молодец. А теперь до дна. Ему вручают полупустой стакан воды, хотя он уже приготовился глотать таблетку насухо. Ледяная вода приводит в себя хоть сколько-нибудь. — Как дела? — спрашивает Руслан, смотря куда-то в сторону. Сережа даже забывает лечь обратно, молча смотрит на Руслана, одним взглядом прося объяснений. — Ну, в смысле, как себя чувствуешь? — говорит он каким-то несвойственным себе тоном, будто его кто-то заставляет спрашивать. В полутьме видно, что он слегка покраснел. Странно себя ведет как-то. Сережа показывает большим пальцем вбок, стараясь не врать, но преувеличивать не хочется намного сильнее. — Ладно. Хорошо. — Руслан отходит, глубоко вдыхает и быстро ретируется. И что с ним такое?

***

Все в порядке. Груди касается что-то холодное. Оно копошится над солнечным сплетением, легко, но целенаправленно возится с чем-то, прежде чем вспарить и опуститься снова, но уже пониже. Снег повсюду. Огибает торс, руки. Тает в волосах. Вода пропитывает свитер, льется в раскрытый рот. Дыхание сбивается, замирает и ускоряется, спотыкается. Тонет. (Но все в порядке.) Шепот и шаги, шуршание. Не тишина. Завывания ветра мешают услышать, что говорят звезды. Они что-то спрашивают. Что-то просят. Задобрить звезды. Быть хорошим ради них. Чтобы не быть наказанным, чтобы быть счастливым, надо сначала успокоить других. Показать себя достойным. Но это невозможно, если пошевелиться не получается. Что тогда? Холодно. (Значит, свободен. Следовательно, все в порядке.) Он не видит ничего за пургой. Снежная буря. Вьюга. Холод бьет по щекам. Этого он хотел. Свитер исчез. Рубашки нет. Куртка пропала. Он в одной футболке и брюках, в сапогах снег. Холодно. Все онемело. Самостоятельность это не принимать решения. Самостоятельность — это принимать последствия решений. Это делать выбор соответственно тому, какие будут последствия. Голос доносится с облаков. Какая-то сделка. Что может Сережа такого предложить Богу в обмен на счастье вдали от родного города? Он знает. «Забери мое тело.» Все замирает. «Забери меня всего. Оставь только разум, молю.» Ветер стихает. «Лиши ржавых оков, оставив только свободу полета. Оставив здравый рассудок, не омраченный чужим влиянием.» Эта сделка до невозможного дерзкая и нечестная. Все в Сергее порочно, в Сереже тем более. Ничто из этого не может заинтересовать нечто святое, совершенное, только как больной эксперимент, скуки ради. «Оставь мне меня.» Движение возобновляется, быстро. Дезориентирует. Его наклоняют вперед, так что он чуть не ударяется лбом о колени. Снег тает, так же стремительно, как расплывается окружение. Горячо. (Значит, сделал все правильно. Следовательно, все в порядке.) Прощайте, звезды… Прощай, господь… Лишь бы Он услышал… «Чтобы выучить урок, ты должен встретиться с последствиями. Безнаказанное действие выучивается.» Оставь надежды всяк сюда входящий. Дверь за спиной закрывают за него. Горячо. (Потому что сам виноват. Потому что пожелал свободы. Вседозволенности. Напросился напросился напросился виноват виноват … . .-. .--. «нет.») От разливающегося по телу жара хочется плакать. Хочется обратно. К холоду. Здесь у него нет слова. Нет голоса. Нет мнения. Только мольбы. Только извинения. Хруст трескающегося сустава. И звенящая тишина.

***

Все снова так же. Он зажимает рот рукой, пытаясь не дышать слишком громко, пытаясь держаться тихо, чтобы он не разозлился, не ударил еще раз, не забрал вторую половину, но не получается. Легкие сжимаются и разжимаются по приказу чего-то глупого и недогадливого, самоубийцы. Сережа заходится в кашле, давясь паникой и густой тьмой вокруг. Рука болит целиком. Не двигается. Бугры на плече будто бы пронзают мышцы насквозь, до костей, уже сварившихся в кипящей крови. Сережа касается его правой, накрывает ладонью пылающую кожу, прежде чем понять. Одна футболка. Под ней майка. Глаза бегают в поисках подтверждения догадок. Одеяло на полу. Из-под него торчит еще что-то. Неужели?.. Он не раздевался. Точно нет. Это был кто-то другой. Кто? Вдруг он просто хотел… унижения? Пристыдить и тогда исполнить желание? Едва ли Сережа чувствует себя по-другому, разве что стократ хуже. Не двинуться. С каждым движением вспыхивает все больше, огонь проходит по ребрам, позвоночнику, отнимает волю и старание. Сережа закрывает глаза, проглатывая любые звуки, которые так и рвутся с самой диафрагмы. Он не знает, сколько времени вот так проводит. Пот стекает по лицу ведрами, заливает уши, но Сережа ждет чуда. Должно случится, прийти. И оно возникает. Над глазами тень становится четче, прежде чем исчезнуть и лечь на лоб. Стыдно перед этим кем-то за свой неприглядный вид, за то, что не получится посмотреть в глаза или обсудить погоду. — Твою мать… — на выдохе произносит незнакомец, Сережа не успевает услышать облегчения в голосе, прежде чем самому ответить. — М’ть м’ю не… — невнятно требует он, но не успевает договорить, как голос тонет в стоне боли. Он отворачивается от незнакомца, сворачивается креветкой, продолжая держаться за плечо так, будто это помогает. Неважно. Никто никогда больше его не тронет. Точно. Молчание. Тишина. Шаги отдаляются, можно дышать. Приближаются, сердце замирает. Время сгибается. Спины касается что-то ледяное. Сережа вздрагивает, по телу проходит дрожь. Потом это что-то ложится ему в руку. Он прикладывает лед к плечу. Успокоилось. Ого. Он моргает пару раз, благодарно глядит на темноту, ища взглядом кого-то, кого можно было бы поблагодарить, пока на смену черному приходит серый. — Руслан? — спрашивает Сережа, будто бы даже озадаченно. — А кто ж еще, — фыркает Руслан слегка раздраженно. — Вот это… перфоманс, конечно. Щеки заливает краской пуще прежнего. Что ж он натворил? А наговорил? То есть… нет… — Ты меня раздел? В голосе нежелание верить смешалось с ужасом. Нет. Это слишком. Такое Сережа не был готов доверять, ни тогда, ни сейчас. Руслан тупит взгляд, отвернувшись к стене. Это ведь «да»? По-другому и быть не может. — Забудь об этом, — просит Сережа, прижимая лед крепче. — Просто забудь. Самому бы не помнить, да вот тяжело. — С радостью, — Руслан качает головой. В неловкой тишине проходят минуты. Ничто не шевелится. Сереже почти кажется, что он опять слышит завывания ветра, но из этого его вырывает поверхность дивана, шершавая, незнакомая. Запах пыли, резины и почему-то электричества. Вид Руслана, почему-то так хорошо вписывающегося в типично-квартирный интерьер. — Спасибо. Не только за это. Правда. — Обращайся, — может показаться, что Руслан усмехается. — Извини за все неудобства. — Перестань… А нет, знаешь что, не прощу. Сережа озадаченно моргает. — В гостях к Богу не обращаются, знаешь. — А… Сережа позволяет себе хрипло посмеятся. Вот правда выдумал. До Руслана юмор, видимо, доходит, он тоже ухмыляется. — Ладно. Уже поздно, я пошел, а ты попробуй только тут умереть опять. Руслан выходит из комнаты, не глядя показывая пальцем на Сережу, будто грозясь. Постараюсь, отвечает он про себя, усмехаясь. Возможно, им обоим следует что-то понять из этого опыта.