культура братства

              Не геройствуй, если для этого товарищам придется подвергнуть себя опасности.                     

❀ユース❀

                     Невзирая на ранее утро, школа гудит от роя разговоров и трещит по швам. Прошел всего один урок с того момента, как здание посапывало до нынешнего состояния, когда оно окончательно проснулось. Комар покормил золотых рыбок и теперь изучает движения из набирающего популярность танца «Тектоник», Блоха одиноко пьет подвальный чай с печеньем. Мысли ушли куда-то вдаль, накануне мая у него такое случается. Природа перерождается, деревья засыпают дороги цветочным кровом, лобовые стекла машин и чужие головы, а глубокие раздумья не дают нормально спать. Сынмину нужно откуда-то достать денег в кратчайшие сроки, чтобы помочь старшей сестре спасти её свободу. Вчера вечером Юйлань призналась на ушко брату в том, что носит в своем чреве плод, а после заплакала. Слезы были не от счастья. Глупой девушку нельзя назвать, иначе бы она радовалась ранней беременности. Понимая, что от родителей помощи ждать не стоит, Юйлань пошла за поддержкой к младшему брату. Парень тогда ломал голову над сочинением по литературе. Стоило ему увидеть виноватый взгляд сестры, как он тут же отложил ручку и поднял голову, предоставляя возможность высказаться. В красноречии Сынмин всегда был плох. Его принцип долго и кропотливо вышивать в тишине, тщательно подумать, сделать замеры хотя бы на глаз. У Хёнджина же хаотичные всплески энергии и провокации. Блоха и Муха разные, но они об одном. Дверь скрипит, в музыкальный класс заходит Чан. В руках у него какой-то предмет, обтянутый пакетом, и развязавшаяся растатманская бандана, которую он спешит надеть после того, как кладет другую вещь на парту. — А что, Минхо спит? — Да, я очень устал, — лениво доносится со стороны юноши, чьё лицо укрыто книгой. Таракан развалился на стуле со спинкой и задрал голову наверх. Внешний мир его в данный момент не беспокоит. — От нас? — скептически спросил Чонин. Глист и Клоп сидят за роялем и играют в карты на пачку чипсов, зная, что в любом случае поделятся выигрышом со всеми. Это скорее предлог, чтобы распалить азарт. Их тела частично скрывают листья фикусов. Феликс снова принес парочку для того, чтобы какая-то часть из них наверняка выжила, поливает их, прикармливает удобрениями. Надолго ли его хватит или нет — непонятно, скорее всего, на месяц максимум. Затем цветы умрут, и Ли притащит новые. Это замкнутый круг. — Опять притараканил горшки? — беззлобно спросил у Комара Чан на днях. — Я на помойке их нашел. Если там они никому не нужны, то, может, у нас смогут прижиться?.. — с надеждой ответил юноша. Феликс всегда создает уют в их компании. Он умеет собирать вокруг себя жизнь. — Еще нет, но близко, — обозначил Минхо, слова зажевались из-за слоя бумаги, — решал математику, пока вас всех ждал. Только Сынмин пунктуальный. — Ты? Математику? Комар иронически выгибает бровь и поднимает книжку с лица Таракана. Это оказался сборник судоку. На открытой странице все пробелы заполнены простым карандашом — решать ручкой слишком смело. Теперь внезапные рвения к вычислениями кажутся более чем логичными. У Минхо разбиты костяшки. Если не обработаны и не прикрыты пластырями в форме алых сердец, значит, раны свежие. Старшеклассник проходил мимо Грызунов, которые на весь этаж трепались про Феликса: его отличительную внешность, увлечение танцами, девушку. Мурасаки хоть и самобытная, но всё знающая школа. Рано или поздно сплетни под лестницей и слухи в туалетах становятся громкими заголовками на стенах. Нельзя назвать Комара гаиджин и не понести за это никакой ответственности. Таракан не из тех, кто пытается сгладить конфликты. Он поступает с другими так же, как те ведут себя рядом с ним. Минхо не терпит, если покушаются на его друга — бьет раньше, чем чужие кулаки доберутся до близких ему людей. Предупреждает. Таракан не Клещ. Он не станет причитать и читать Феликсу нотации за то, что тот ничего не сказал про возобновившуюся травлю, ведь сам бы поступил так же. Если Феликс не делился с ним о том, что его задирают, то и старший Ли не расскажет о том, что решил его проблему. — Ты какой-то грустный, — замечает Комар, обратившись к Сынмину. Муха замечает, кому обращено замечание, и навостряет слух. — Мозоли натер, — коротко пояснил Сынмин, покрутив полупустую кружку по парте, — хочу доделать блузку для Юйлань, но пальцы болят. — Там я пластыри покупал, посмотри в шкафу, — вдруг сказал Хёнджин. — Да зачем? Я же не порезал их. — Болеть не будут. Сынмин отмахнулся больной рукой, что спровоцировало Муху закатить глаза и подойти к шкафу. Он самостоятельно взял коробку из-под печенья с новыми пластырями и вернулся к рыжему мальчишке. — Дай руку, — без особой вежливости попросил Муха. Забота кроется в ином. Другие Паразиты с интересом наблюдают за ними, кроме Минхо. После того, как Комар вновь укрыл его «крышей», физиономия школьника ушла из виду. Ли всё так же лежит под сборником судоку, давая понять, что ему не особо интересно происходящее, однако на самом деле Таракан внимательно слушает скомканный диалог Мухи и Блохи.  Судоку прячет его хитрую улыбку, эти дурачки забавные, когда играют публичные сценки безразличия друг к другу. А сам-то… Он с Джисоном ни чем не отличается. — Да не надо, — упрямо отнекивается Сынмин. — Че ты выпендриваешься? Боишься, что кому-то они нужнее будут? Так там три пачки новые. Блоха ломает брови в треугольник и нерешительно протягивает ладонь. Оставшиеся Паразиты настойчиво делают вид, что занимаются своими делами: Чанбин сюрпает чужой пуэр, надеясь, что понравится, Клещ возится с шуршащим пакетом, Феликс докапывается до Глиста.  Золотые рыбки плавают по окружности аквариума, пока Муха на каждый палец мотает пластырь с изображением клубники. У него холодные и элегантные, невзирая на бесчисленное скопление цветастых рисунков под кожей. — Клубника, — заметил Сынмин, опустив глаза на коробку с пластырями. — Прости, апельсинок не было, — язвит Хван. — Я не люблю апельсинки. — А клубнику любишь? — Люблю. Старшеклассники долго смотрят друг на друга, не решаясь ничего сказать вслух. По расхождению взглядов видно, что между парнями происходит настоящее противостояние, в котором участвуют боязнь открыться, чувственность, забота и страх потеряться в толпе из сомнений. — Не отвергай, если любишь. Муха сказал провокационную фразу, которую можно интерпретировать по-разному. Нежно-розовая челка падает на глаза, и Хёнджин спешит её убрать. Парень заканчивает клеить пластыри и возвращается к шкафу, чтобы вернуть на место жестяную коробочку. Сынмин не успевает сказать ничего в ответ. Он флегматично глядит на собственные ладони, где каждый палец обмотан пластырем с клубникой на подушечках, и поджимает губы. Сегодня у него будет бессонная ночь, переполненная размышлениями о жизни и дружбе с Хёнджином. Будто мыслей, связанных с беременностью старшей сестры, и так было мало. — Пацаны, а я торт сделал, — нарушая тишину, робко признался Клещ. Лидер шуршит пакетом для того, чтобы достать из него подставку, в которой оказывается сладкий бисквит. — Так чего же ты молчал? — тут же оживился Минхо, сбросив книжку с лица. — Он немножко страшный. — Тортами не любуются, а едят, — резонно заметил Клоп и подошел ближе. В картах выиграл он, Чонин же остался в дураках. Феликс спугнул его удачу. — А я и этим полюбуюсь, — добавил Глист, подходя следом, — красивый. Видно, что домашний. Вкусный, наверное… — мечтательно вздохнул он. — Щас и узнаем, — хмыкнул Чан, — Чонин, режь. Медсестра Минхо, поассистируйте хирургу, пожалуйста. Феликс, ставь чайник. — Кто-нибудь чай будет? — Только не пуэр, — едва ли не хором сказали Паразиты. — Да идите вы нахуй, нормальный чай! Сынмину на время перемены удалось отвлечься от мыслей. Он чувствовал себя счастливым от перепавшего куска торта и того, что пальцы перестали болеть. Клубничные пластыри ощущались как кольца, которые не хотелось снимать, но периодически возвращали взгляд к не менее клубничному мальчишке с розовыми волосами.                     

❀ユース❀

                     В тот день, когда Паразиты решили прогулять несколько уроков, чтобы устроить взбучку Хуэдомирану, на улицу опустилась непривычно хорошая погода. Спортивные олимпийки подростков рябят в глазах прохожих, цветастые затылки приятно охлаждает теплый весенний ветер, а скамейки замело свежескошенной травой. На земле сгорбленно сидит мальчишка с разодранными ладонями и грязными коленками на брюках гакурана. Совсем ослабшие руки опираются на пыльный асфальт, газонокосилки жужжат как назойливые мухи, напоминая о самонадеянности Чанбина. Клоп совсем не слабый. Он сильный, очаровательный и добрый. Просто совсем чуть-чуть отличается от других. Таких во всем мире много, однако среди Паразитов он особенный. Со Чанбин — застенчивая гордость шайки беспризорных детей. Ингалятор валяется где-то рядом в траве. Клоп часто дышит, словно не может насытиться кислородом. Так и есть, ему всегда будет мало. — Ну что, — пытаясь скрыть обеспокоенность, интересуется Чан и мягко поглаживает друга по спине, — ты как? Отпустило? — Порядок, — Чанбин сглатывает вязкий ком, борясь с желанием заплакать. Глаза стыдливо прячутся в ярко-красных кедах старшего. Блестят от подступающих слез. — Посидишь еще или встанешь? — Посижу пока. Чан немногословно кивает и поджимает губы. Юное тело плюхается на низенький бордюрчик рядом, Клещ вытягивает ноги поперек продавленного тротуара с ямами и расставляет руки сзади по бокам от себя, едва не соприкасаясь с Клопом. — А я с тобой посижу. Так и томятся в теньке, отнекиваясь от солнечных поцелуев весны. Между ними прошла довольно странная, многозадачная тишина, от которой Чанбину становится хуже. Он чувствует вину перед парнями за то, что заставил их волноваться, не поберег себя и доставил лишних хлопот. В такие моменты люди долго молчат и переваривают остаток несказанного вслух. Клоп чуть отвернул голову и набрал в легкие побольше воздуха. Хочет что-то из себя выдавить, помимо углекислого газа и застоявшегося адреналина, но не может. Стыдно и неловко. А ведь еще и слезы надо сдерживать. — Ты нас напугал, балбес, — серьезно шепчет Клещ, краем глаза подглядывая за потускневшим лицом. В следующий момент он мягко улыбается, а затем укладывает голову на чужое плечо. Заметно смягчается, ворча под ухо, — даже Сынмин чуть кони не двинул от страха, про Феликса и остальных я вообще молчу. А что бы мы Чонину сказали, если бы вернулись без тебя, м? — Прости… — наконец, срывается Чанбин, так по-детски разревевшись в толстовку Чана. — Какой же ты плакса, — вздохнул Чан, — так и быть, никому не расскажу о том, что ты расплакался. — Они и так увидят, — шмыгнул Со. — Главное, что не я сдам тебя. Началось всё намного раньше, когда драка с Хуэдомираном была в самом разгаре, а кострища ненависти друг к другу неконтролируемо пылали. Чанбина окутали адреналин и отвага, он совсем позабыл о том, что жаден до воздуха. Юноша пошел на помощь другу, отбившись от остальных. Кто бы мог подумать, что его противник захочет ударить в солнечное сплетение — одно из тех мест, которое провоцирует приступ астмы наравне с сигаретным дымом, страхом перед ответственными решениями, глубиной и обильной физической нагрузкой. Никто не подозревал, что школьник из Мурасаки вдруг сляжет на землю и начнет задыхаться, судорожно рыская в пустых карманах, где должен был находиться ингалятор. Чанбин его выронил в центре побоища: между слегшими от ударов телами и еще крепкими ногами, движущимися в атаку. Поступок преждевременный и глупый. Через пару минут все столпились вокруг старшеклассника, извивавшегося змеей. Чан подлетел к Клопу сразу же, пытаясь помочь достать ингалятор, которого нигде не было. На самом деле, среднетяжелая астма не так опасна, как это может казаться. Для непросвещенных картина жуткая и жалкая, но, как показывает статистика, умирают от астмы немногие, да и только от тяжелой формы болезни. В основном люди сами провоцируют свою смерть, когда продолжают гробить здоровье. Особенность Чанбина заключается в том, что он падает в обмороки, если вовремя не справится с приступом. В первый раз это очень сильно испугало друзей, во второй и третий — тоже. Четвертого раза допускать нельзя было. Чанбин боится падать в обмороки не меньше, чем Паразиты боятся за него. Минхо кусал ногти и наравне с Чаном пытался успокоить Со, Феликс дрожащими руками наклонил тело Чанбина вперед и расстегнул ему пуговицы гакурана, а Муха пулей полетел в аптеку за углом. Но он бы не успел до отключки, если бы Сынмину не удалось найти потерянный ингалятор на асфальте. Среди крови, плевков, зубов и выбитых желтоватых пломб. — Просто не делай так больше, — в плечо гудит Чан, сжимая в объятьях чуточку сильнее, — не поступай с нами подобным образом. — Я хотел помочь Хёнджину. — Но забыл о себе. Хёнджин самый старший среди нас, и он бы не простил себя, узнав об этих словах. — Знаю, — отворачивается Чанбин, постыдно спрятав ладони в рукавах, — это было в первый и последний раз, даю слово. Чан кивнул, не до конца понимая, имел ли тот в виду слезы напоказ или халатность по отношению к себе. Но решил довериться. Облака проплывают за жилые дома, окна первых этажей и блоки кондиционеров зарастают неприхотливым клематисом, из какой-то форточки играет Пекинская опера. Бабушки опустили головы к клумбам и подняли спины к небу, безработные дядьки в дырявых майках курят на забитых хламом балконах, швыряя бычки в эти самые клумбы, а в метрах пятидесяти от Чанбина и Чана успокаивается четверка цветных голов. Феликс сидит на одном из ржавых тренажеров, вытирая вспотевшие ладони о брюки с редкими нашивками Блохи. Сердце до сих пор колышется, подобно неугомонному дитя посреди отдела со сладостями. — Фу-у-ух, блять, — вздохнул юноша, — до сих пор не по себе. — Да я сам чуть в штаны не наложил, — нервно усмехнулся Таракан. — Уверен, тот чувак из Хуэдомирана пересрался больше всех. Сынмин обычно спокойный и тихий, поэтому подобные редкие от него комментарии звучат эпатажно. Хёнджин, пока никто не видел, кинул ему пластырь для пострадавшей руки. Блоха фыркнул и демонстративно отвернулся смотреть на футбольное поле. Муха увидел за этим жестом слабый отблеск благодарной улыбки. — Так этому уроду и надо, — огрызнулся Комар и раздраженно отряхнул гакуран, — увижу в следующий раз — глаза на задницу натяну. — Не кипятись, чайник, — усмехнулся Хван, — он не знал, как и мы когда-то. — Да похуй, а если нас не было бы поблизости? — Тогда бы и Чанбин не лез на рожон, — кивнул Минхо, крутя палочку от чупачупса во рту. — Вот именно, остуди свой котелок, дружище, — кивнул Муха. Тишина неожиданно застала странное молчание. Птицы взмыли ввысь над железной оградой напротив футбольного поля, сели на деревья отцветающей вишни. Первым не сдержался Таракан — кое-как проглотил в себе смешок, устремляя плутоватые глаза на пустую асфальтированную дорогу, где вся поверхность залита черными буквами от краски: «Анархию после двадцати не продаем». Сынмин заинтересованно прищурился и стал наблюдать за реакцией Феликса. — Что за идиотские сравнения? — стопорится Комар, иронически выгнув бровь, — а че не сотейник? Феликс всегда был взволнованным и восприимчивым к событиям, происходящим не столько с ним, сколько с его друзьями. Ночевка у кого-либо, день рождения, зимние каникулы — ко всему к этому он подходил ответственно и с энтузиазмом. Подарки куплены и упакованы месяцами ранее назначенного, гулянки всегда проходят по лучшим маршрутам: пиво под мостом, лапша в любимой закусочной. Драки с другими школами как традиция. — Потому что он даже слова такого не знает, — в кулак прыснул Сынмин. — Блохастый, — предупреждающе низко протянул Хёнджин, растянув пересохшие губы в коварной ухмылке, — нарываешься. — Ты кипятишься, дружище, — с ехидством хмыкнул Феликс, — остынь. — Ща как свистну, ахуеешь. — Я пискну — ты сдриснешь, — хохотнул школьник, нечаянно распустив морской хвостик на затылке. Из-за того, что волосы неровные, пряди часто выпадают из прически. — Я… — Хёнджин набирает в легкие больше воздуха. — Да мы поняли, — перебил Минхо, закатив глаза. Блоха благодарно кивнул ему и взглянул на клубничные пластыри вокруг своих пальцев, — идиоты. Мимо на велосипедах проезжают весело кричащие дети, пыль разлетается по воздуху, галька бьет по железным спицам. Хёнджин задумчиво смотрит на костяшки Сынмина. Хмурит брови, молча закуривает тонкую сигарету, на которой написаны слова шариковой ручкой, и отводит взгляд бескрайнее, ясное небо. Сомнения не выпускают из адского круга: рвут ломают, пережевывают и выплевывают обратно. На синяки Блохи после драк больно смотреть. Его глаза напоминают собачьи: всегда устремлены с преданностью, начитаны, умны и привязаны. Но на Муху они глядят насмешливо, высокомерно, саркастически и иногда с трепетом — в мгновенья, когда парни наедине. Между ними действительно что-то странное. Прохладный ветер продувает вспотевшие спины, на земле валяются надгрызенные палочки от чупачупсов. Спустя время на трухлявые тренажеры пришли Чанбин и Чан: один вскарабкался на горизонтальную лесенку, свесив ноги в двух метрах над землей, другой по-человечески плюхнулся на скамейку — руки в карманы и горбатая спина. Каждый пытается не сводить разговоры к произошедшему. Клоп делает вид, что ничего не замечает, но по глазам видит — Паразиты переживают. Феликс открыто, у Минхо подсказки в зачарованном взгляде, у Клеща и Мухи похожие эмоции. Обычно они жуют губы, нервно курят чуть дрожащими руками и молчат. Сынмин, как правило, карябает отросшие ногти, тянет заусенцы до мяса и забивает рот сладостями, а впоследствии чешется. — Эти уроды сказали, что позовут в следующий раз на стрелку какую-то другую школу, — спустя время хрипит Чан, подставляя лицо щадящему ветерку и тепличному солнцу. — Аиаигаса, — Сынмин достал из кармана игрушку в виде прямоугольного аквариума с палочками, на которые нужно надевать колечки путем подачи воздуха. — Да, и меня настораживает, что я не слышал о ней даже. — А я вот слышал, — вклинился Минхо шаром чупачупса за щекой, — кто-то из ушлепков сказал. — Ты о Хоге и Мидзуку? — Разумеется, — хмыкнул парень, — их по-другому не назовёшь. Они что-то такое упоминали. Может, стоит спросить у них? — Давай-ка ты сам, — поднялся Чан и похлопал Таракана по плечу, — ты все-таки ближе с ними. Растаманская бандана привычно перевязывает голову с афрокосичками. Желтизна проявляется на затылке — результат небрежного окрашивания по пьяни. Клещ чиркает колесиком зажигалки. Неистово хочется закурить, но при Чанбине он не станет. Никто из курящих никогда не курит при нем, Хёнджин давным-давно затушил свою начатую об металлический турник. — Иди ты нахуй, — беззлобно фыркнул Минхо. — Я знал, что ты не откажешь мне. Стволы деревьев распустились сочно-зелеными шапками, некоторые и белыми: яблони, черемуха и чуть розоватая вишня. Лепестки сакур замели жилые районы, высокие заборы неподалеку ограждают железные пути от малышни, что под колеса электричек любят класть камни и наблюдать за искрами. Чанбин чихнул и вытер рукавом потекшие сопли. Весной крайне обманчивая погода. Кажется, что тепло из-за припекающего солнца, однако ветер холодный. Блоха вздрогнул от неожиданности, все собранные колечки упали на дно игрушки, а ведь он почти все собрал. Минхо поднял все покусанные палочки от чупачупсов и выбросил в ржавую мусорку. Та заскрипела, загудела, словно вот-вот отвалится. Хёнджин завязал шнурки на кедах и выпрямился, прохрустев в спине. Схватил свою адидасовскую ветровку с железяк, тряхнул клубничными волосами и прислушался к собственному бурлящему животу. — Жрать хочу. Может, в «Чайнатаун» сгоняем после школы или вечерком? — Хорошая идея, давно там не были, — одобрительно протянул Комар, — угощаешь? — глаза хитро сузились в щелочки. — Не, Сынмин платит. — Это с какого такого хуя? — откровенно недоумевает Ким, — вы даже пуэр не любите. — Потому что ты щедрый, — подмигивает Муха, — и это, — вдруг вспоминает он, поворачиваясь к Минхо, — кореша своего бери. Знакомиться будем. Сынмин что-то невнятно пробурчал, но возникать не стал. Вчера в санузле разгорелась театральная сцена, свидетели которой стали Феликс и Хёнджин. Просто так они бы не отстали, не после того, как застали Ли, отстраненно сидящего на полу — поверженного, и словно принявшего поражение. Потому что это не в его стиле, да и вся эта ситуация с новым учеником Мурасаки выглядела непонятной. Минхо пришлось в срочном порядке на ходу придумывать легенду с родственником — сыном сестры отца, которая вышла замуж, и на чьей свадьбе был юноша. — Я все еще в ахуе с того, что новичок твой родственник, — не сдержал эмоций Клоп. В такое трудно поверить, учитывая то, что новичок все еще тот, кто оставил Чонину фингал. Чанбин этого не забыл, остальные тоже, а Чан тем более, — как его сюда-то занесло? Половинчатые черно-фиолетовые волосы подхватываются струей весеннего ветра, на Минхо устремляются десять глаз — самых разных: едких, медовых, древесных. Муха оценивает и анализирует, думая о чем-то своем. Сынмин и Чанбин в искреннем недоумении, Феликс и Чан настороже — не слишком доверчиво относятся к изменениям и не скрывают этого, по взглядам понятно. В них скептизм и готовность грызть глотки. Видимо, от приступа Клопа и драки с Хуэдомираном не отошли. — Да там тетка предложила ему сюда перейти из-за скандала в прошлой школе, вот он и приперся, — Минхо воровато озирается по сторонам. Приходится тщательно фильтровать слова. — А че за скандал? — Клещ от скуки тянет за шнурок на своих красных кедах. — Обвинили в сердцеедчистве. — Че? — Со многими девушками терся рядом. Слухов напустили, так и поперли оттуда. — Нихуя, — присвистнул Чанбин, — а с виду и не скажешь, что за ним девчонки бегают. Крутой, наверное. Завидую. — Да, он у меня такой, — одними губами шепчет Таракан, перебирая пальцами в карманах обертки от леденцов. Легкая чародейская улыбка рассеивается по беззаботному ветру, пропахшему душистой весной. Парни подставляют вспотевшие шеи и спины свежему дуновению, солнце ярко светит и слабо греет — заставляет щуриться. Улица наполняется жизнью звуков: кряхтениями бабушек в клумбах, шелестом деревьев, шмыганьем Чанбина, детскими визгами и перекатывающимися смешками друзей с нестандартными яркими волосами. Кто-то из них страдает от простуды, а кто-то — от сильных чувств. И каждый думает о чем-то своем.                     

❀ユース❀

                     Изувеченный надписями коридор забит мягкостью отдаленных голосов. Крики, басистый гогот, японская попса девяностых и рэп-баттлы не убитых учебой десятиклассников. За спиной пустой рюкзак с брелоком покемона, а под ногами шлепки сухой грязи от чужих ботинков. Стычка с Хуэдомираном закончилась непривычно быстро, потому мальчишки решили вернуться в школу — досиживать уроки. Чонин бы обиделся, узнав, что его все кинули и свалили по домам, не сказав о том, что собираются зайти в закусочную выпить по бутылочке шипучей газировки. Паразиты приковыляли обратно в Мурасаки делать вид, что учатся не покладая рук. Разве что Муха и Минхо забили, на переменах отсиживаясь в заброшенном музыкальном классе-штабе, а на каждой четверти от урока, дымя у подоконников в самом конце продолговатых этажей. Очертания круга Шестеренки никогда не размыкаются, тем не менее она имеет множество тупиков, состоящих из старых кабинетов, находящихся в аварийном состоянии. Там и капли штукатурки с потолков во время дождей, и вздутый линолеум и плевки плесенью по стенам.У администрации руки не доходят до старых классов из-за построенного лабиринта внутри здания. Таракан скучающе чешет двухцветную голову, в толпе школьных муравьев выискивая определенных людей. На стендах с фотографиями прошлых лет закрашены учителя и мертвые ученики, умершие «на воле» — как правило, от передозировки, драк и долгов. К живым пририсовали усы, дьявольские рога и бороды. Сквозняки завывают у пола, но запах духоты и прелости не выветрится никогда. Он и в самих учениках укоренился. Где-то здесь, среди всех черных гакуранов, мельтешит новичок, который уже потерял былую популярность среди всех задир. Кажется, он с успехом влился в новый коллектив, отстоял свое право на обучение здесь. С Джисоном встретиться получилось лишь перед началом всех уроков. Юноша робко улыбался, пока шел Таракану навстречу. Утренние сумерки проникали через щербинки окон, а в туманных магических глазах не было осуждения. Страх и негатив рассеивались на ходу, и Минхо просто был счастлив видеть Хана. Он бы никогда не подумал, что сможет его видеть настолько часто. Это радует. И трогает до глубины души. — Э, ушлепки! — старшеклассник вдруг окликает парней вдалеке. Те вздрагивают, но дёру не дают, продолжая стоять на месте. Минхо подходит ближе, — а че вы мне сразу не сказали, что это вы? — он грубо локтями сжимает их трусливые шеи, на лице скользкая насмешка. Ничего не меняется, все как в старые недобрые времена, — да как выросли за эти каникулы. — Че тебе надо, Таракан? — недовольно бурчит Хога и напряженно озирается на каждое шевеление Минхо. Мидзуку заметно притих. — Информация. — Какая еще информация? — О школе, — хмыкнул юноша, поправив лямку рюкзака, — Аиаигаса. Вы вчера о ней что-то трещали, — он сжал локти посильнее, колдовские глаза весело сощурились, — кто меня там избить должен был, м? Хищность во взгляде провоцирует двух младших на испуг. Как ни в чем не бывало мимо на скейтах пролетают муравьи в тесных гакуранах, уже давно никто не обращает внимания на этих троих. Все к их перепалкам привыкли настолько, что никто даже не останавливается поглазеть на развернувшуюся картину — и так ясно, кто останется с фингалом в дураках, а кто — лишь с ссадинами на руках и хорошим настроением. Ничего нового. — Таракан, отвали, — Мидзуку брезгливо шлепнул по чужой кисти, пытаясь выбраться. Безрезультатно. — Вы не ответили мне, птенчики. — Мы Акулы. Кретин. — Акулята и не гиперболой больше. — Причем здесь геометрия? — Школа в районе Яматэ, — смиренно вздохнул второй из ушлепков, не желая слушать бессмысленную перепалку, — она только недавно стала упоминаться в конфликтах с другими школами, до этого вела себя безобидно. Минхо призадумался, слишком много в последнее время стало этой «мажористой» школы из солидного района Яматэ. Где-то в голове возникли неказистые сомнения, которые Ли временно отложил на дно дальнего ящика мыслей. Не до них сейчас, с Неваляшкой бы как-то по-человечески встретиться. Оказывается, в забитых живностью гнездах это сделать тяжело. Не пересечешься лишний раз. — Ну вот, можете же ведь, — приободрился Таракан, ослабляя хватку в локтях, — когда действительно хотите. — А теперь уйди от меня, — брезгливо сморщился Мидзуку и отталкивает школьника от себя. — Да без проблем, еще увидимся, дорогие! — точно насмешка. И Таракан идет прочь. Юноши в коридорах сгущаются черными мрачными тенями, обволакивая свободные участки этажей. Лестничные пролеты, пластиковые горшки с мертвыми цветами, открытые нараспашку двери классов, через которые проветривается изобилие вони от чипсов, дешевого пива и настырного табака. Пророчества на стенах Мурасаки размазано мельтешат перед глазами, точно виды городов, лесов и полей за окном машины. Минхо в приподнятом настроении вышагивает бойкий ритм марша, брелок на рюкзаке бренчит, словно мелочь в кармане во время грозы — есть в этом некое суеверие и традиции юношества: «крепить на сумки и портфели все то, что крепится; лепить на стены и все поверхности все то, что лепится». Подростки нынче верят в мудрости. Таракан кивает пробегающему мимо Годзилле из банды Динозавров, из пальцев которого волокнами дыма струится тоненькая сигарета — парням из школы редко нравятся ментоловые пачки. Вернее, редко кто признается в этом. Мурасаки почитает смелых, сильных и отважных — статус, к которому стремятся многие новоприбывшие десятиклассники, что только осваивают правила поведения Шестеренки, набитой доверху общепринятыми законами. Минхо отвлекается на пришедшее сообщение, на ходу читая короткий текст и пиксельный смайлик обезьянки. У Неваляшки всегда была страсть присылать неуместные к ситуации эмоджи, это кажется забавным до сих пор. «Прости, что поздно отвечаю, домашку дописывал».

«Где ты сейчас?»

«В школе. На крыше». Таракан вопросительно приподнимает бровь, глядя на последнее сообщение, ведь вход на крышу Шестеренки закрыт уже как год. После трагического случая с учеником из Мурасаки, на дверь навесили кучу тяжелых замков и прочно обмотали цепями. Крушить долго и слишком шумно рискованно. Учителя быстро слетаются на любые признаки взлома и возводят санкции: карательные меры, предусматривающие уборку двора школы, оттирания всех несмываемых ругательств в сторону администрации. Однако кому-то все же удалось добиться своего, не привлекая внимания учителей. Неужели Джисону? Ли проходит мимо компании около десятка парней с нашивками акул на грудном кармане. Тигровая, Китовая и Синяя Акулы, кротко окликнули его, довольно улыбаясь. Все-таки они хорошие ребятки за исключением двух недоразвитых Акуленышей. Солнечные лучи падают наискосок, на лестничных подоконниках тихо голосит джаз, заглушающий удары кулаков в живот и по лицу. В школе снова драка: кого-то опять избивают, а кто-то стоит на шухере, чтобы учителя не заметили. Хотя все знают, что те плевать хотели на драки и сделают вид, что ничего не видят. Только если не столкнется с побоями напрямую, тогда не вмешаться нельзя — вот такая она, педагогическая этика. На лестнице последнего этажа никого, Минхо торопливо поднимается чуть выше и с удивлением отмечает, что дверь на крышу действительно открыта, а толстая цепь змеей скрутилась на полу. Он дергает за ручку, жмуря глаза от яркого дневного неба. Пышные облака, словно из дрожжевого теста, проплывают над гаечным зданием, ветер треплет непослушные космические черно-фиолетовые завитки. К нему спиной стоит выпрямленный силуэт Джисона. Смольная ткань гакурана струится, выделяясь в пастельных красках весны. Солнце пронизывает сухие ломкие волосы, прожигая их желтоватым свечением. Так половина молодежи Японии ходит, в Токио, Йокогаме и Осаке уж точно. — И давно ты куришь? — неспешно разлепляет губы Минхо, беззаботно пряча руки в карманах. Хан даже не вздрагивает. Понял по скрипу тяжелой железной двери, что его одиночество нарушено. Учителя бы сразу накричали, они во всех школах одинаковые: суетливые и вредные. Для компаний задир слишком тихо. Значит, Минхо. Серое марево меланхолично струится по крыше, обволакивая белую майку не застегнутого верха школьной формы. Юноша тянет слабую улыбку и вынимает сигарету изо рта. — Ты против? — слова вылетают вместе с дымом. Джисон оборачивается. Лицо расслабленное, кожа почти алебастровая от мрака зимней стужи и нехватки витамина D. Мелкие ссадины на руке потихоньку заживают. Вчера вечером, когда Хан провожал парня, Минхо долго зацеловывал его кончик носа и костяшки в укромах деревьев. — Я этого не говорил, Неваляшка. Да и остановил бы тебя мой отрицательный ответ? — Скорее всего, — ответил Джисон, следя за тем, как к нему неспешно приближается Минхо, — иногда начал баловаться, — пояснил школьник, — нечасто, но сейчас просто настроение такое. — Кто же тебя научил этому? — промурлыкал Таракан и подошел почти вплотную. Джисон оценил едва насмешливым взором настроение Минхо и поднес сигарету к губам, выдохнув слова вместе с горечью никотина: — Чонин. — Не знал, что он курит. Шифруется, паршивец, — хмыкнул Ли, перехватывая сигарету холодными пальцами. Он коротко втянул фильтр, облепиховый клочок огонька съедает все больше бумажки с каждой секундой, — кажется, ты только что выдал его тайну, которую он, видимо, не хотел открывать нам. Некрасиво получилось, да? Сначала ударил, потом сдал… — Вот чёрт, — выругался Джисон, неловко потупив взгляд в картинках города, — я тебе ничего не говорил. — Я подумаю над этим. Минхо ласково прикоснулся к щеке новичка, чувствуя черствыми подушечками пальцев, насколько та мягкая — сродни свежему мякишу хлеба. Глаза Джисона задурманены колдовством напротив, кадык дернулся от глотка слюны. Таракан скромно приложился своими губами к чужим, оставляя вяжущее послевкусие дыма, как от неспелой хурмы, которую Джисон никогда не любил. Но поцелуй приятный. Он без вкуса чупачупсов и фруктового сока, в нем нет газировки и холодного мороженого, от которого замерзает язык. Он не такой, как все предыдущие. Самый первый не в счет. Джисон покрылся мурашками, ноздри расширяются от щекотки привычным запахом стирального порошка и непривычным — от сигарет. Подобное для них в новинку. — Кстати, спросить хотел. А как ты здесь оказался? — Минхо отстранился и спрятал руки в карманах гакурана. — Где здесь? — не понял Хан. — На крыше. — Тут открыто было, — пожал плечами Джисон. Вот так просто. — Странно. Минхо нахмурился, на пустующей, всеми закрытой, крыше тихо и спокойно. Бетонный пол испачкан темно-серыми пятнами от высыхающих луж, а рыжая от ржавчины лестница ведет на маленькую пристройку с проводами и антеннами. — А что такое? Я думал, она всегда открыта, кроме зимы. Стены Шестерёнки изувечены воспоминаниями: тут и незаконченный черновик с насекомыми Хёнджина, и черточки, измеряющие рост Чонина, и вшивые стихи близнецов, и завершенный морской бой между Феликсом и Сынмином. — Долгое время за входом на крышу следили, даже цепь толстую повесили, чтобы никто не додумался сломать. Пилить слишком шумно, — голос заметно потяжелел. — К чему такая безопасность в этой школе? Неужели кто-то кого-то скинул отсюда? — Джисон усмехнулся. Больше нервно, чем задорно. — В прошлом году суицид был. Донеслось оглушающе. Как последний гвоздь в крышку черного ящика — приговора. Джисон тут же притих, неряшливо прикусив губу, хотя в этот момент захотелось отгрызть себе язык. Минхо сел на бортик крыши, сделал глубокую затяжку украденной сигаретой, расчесал лоб до румяного пятна и пояснил: — В том году, когда я только перешел в старшую школу и познакомился с моими друзьями, мы создали что-то типа банды, — воспоминания приносят копотную тягость, будто изжога. По глазам видно, что когда-то произошедшее коснулось глубины души. Спустя мгновенье Таракан прижался губами к сигарете и продолжил, — так легче было держать свой клочок школы в обороне от посягнувших на него, легче было казаться сильными, чтобы другие не лезли. Обычная иерархия, сам понимаешь. Вернее попытка оказаться на вершине несуществующей в Мурасаки иерархии. Ничего удивительного. От вязкого марева у Джисона закружилась голова или же от пустой интонации Минхо? Он не знал. Просто на душе вдруг стало паршиво. — У мамы тоже так было, — кивнул юноша, осторожно присаживаясь рядом с Минхо. — Помню момент, как кто-то однажды назвал нас паразитами. Тогда той фишки с прозвищами еще не было, по сути это все пошло-поехало от Му — нынешнего Годзиллы. Он довольно творческая личность, неплохой чувак, — как бы между делом добавил Таракан, царапая металлический бортик, — мы поддержали эту идею. Так и появились Клещ, Глист, Клоп, Муха, Комар и Блоха. А меня назвали Тараканом, — Джисон грустно приподнял краешек улыбки, слушать дальше стал с опаской, — знаю, это довольно забавное погоняло, я до сих пор не понимаю, почему именно Таракан. У нас все прозвища в Мурасаки всегда придумывал Годзилла, потом и Чан подключился. Свой как-никак, почему бы и нет. — А я всё гадал, что за сообщества животного мира. Акулы, Динозавры, Грызуны… — Есть еще компашки с кличками инструментов, профессий и алкоголя, но они совсем уж маленькие. Не больше двух-трех человек. Не удивляйся, если однажды застанешь мордобой Массажиста с Коньяком и Проститутки с Молотком, они несерьезно. Просто с животными более распространены по количеству, особенно Акулы и Динозавры. Благо, что у них лидеры адекватные. Хотя, насколько я знаю, в их бандах не дружат так же, как мы в нашей компании. — Не хотел бы я жить с прозвищем «Проститутка»… — Я тебе больше скажу, Масаши выбрал его себе сам. Ветер не утихает, он прячется между металлическими листами крыши и продавленных кратеров в бетоне. Минхо надежно спрятал шрамы на руках Неваляшки в просторных карманах собственных штанов. Джисон сопротивляться не стал, разве что только холоду, пробирающемуся в изгибы оголенной шеи и закоулки спрятанного под гакураном тела. Путь к совершенству. В каждой незначительной детали можно найти символизм. Даже в незамысловатой фразе в углу пристройки с антеннами: «Романтики умирают красиво» и корявая приписка рядом — наверняка другого человека: «И в одиночестве. Так ведь, братишка?» Молчание тянет в области сердца. Это своеобразие затишья перед бурей. Джисон мнется, но задает тихий вопрос, утонувший в глубоком взгляде. — …а что было дальше? Минхо затушил весь перетроганный бычок о бортик крыши, обвел взором настенную память о прошедших моментах и опечаленно улыбнулся. — Помимо Сынмина, Чана, Феликса, Чонина, Хёнджина, Чанбина и меня в нашей банде были еще Вши: Джеро и Акира. Братья Вши — двое близнецов, настолько тесных и прилипчивых друг к другу, что у них не было даже отдельного прозвища. Вошь звучит не так едино, как вши, не правда ли? Они во многом были похожи друг на друга, любили писать стихи и описывать людей с каким-то необычным подходом. Не знаю, как у них это получалось, но Феликса, например, Акира сравнивал с мокрым речным песком, а Джеро говорил, что он похож на серую лужу с пузырями от долгих дождей, — Таракан говорит порывисто, вспоминая какие-то моменты и выбрасывая их наружу, будто те вот-вот забудутся. Джисон слушает, не смея перебить или нарушить поток воспоминаний, рвущийся наружу. Он догадывается, боится заранее знать, чем может закончиться история, но подробности интересуют. Минхо редко можно застать в кондиции откровений. Юноша привык всё хранить в себе, а Хану хочется разделить чужую боль на двоих, как свою сигарету, затушенную и раздавленную в бортике школьной крыши. Ли с нежностью взглянул на город. Йокогама сегодня прекрасна. — Они правда были очень талантливы, начитаны, что ли. Сынмину во многом с кроссвордами помогали, Чонину с сочинениями. Но они были стеснительными и какими-то неловкими с незнакомцами. Не знаю, как описать это. Годзилла лишь позже поймал с ними общую волну, прознав искусство, которое пряталось в них. И прозвище он подобрал им славное, подходящее. Они ведь и нам не сразу открылись, — Минхо хмыкнул, вспомнив что-то свое, теплое и ценное для сердца, — первым был Хёнджин. Видимо, спелись на творчестве. Мы в принципе на тот момент так крепко друг с другом не ладили, сейчас уже другая история. Но тогда это была совершенно иное: долгая дорога шаг за шагом, через самопожертвования и сплоченность. Славное было время, Неваляшка… Но жестокое. Очень жестокое. — Что произошло потом? — сглотнул Джисон. Горло словно сухое и шершавое, будто наждачка изнутри. Захотелось ополоснуть горло. — Однажды между школами Мурасаки и Обородзуки произошла крупная стычка. Тогда это было в порядке вещей, да и сейчас этим никого не удивишь. Но в том году десятиклассников, что ли, больше было, чем в этом. Не могу сказать, не знаю. Но по ощущениям явно не то, что сейчас. Может, я состарился за год, — Ли усмехнулся, но смешок вышел не веселым, а до одури жалким, — а, в том году же у нас девятиклассники были, Чонин среди них, — вдруг добавил он, — ты знаешь, что его перевели потом не в десятый, а в одиннадцатый класс к нам, потому что он программу тянет? Мы же в параллелях учимся, хоть он и одного возраста с Мидзуку и Хога. Забавно, но лавочку с девятиклассниками закрыли в этом году. Из-за нехватки бюджета в Мурасаки, полагаю. Сюда только сброд сплавляют, — вновь тоскливая усмешка и непроглатываемый ком. Минхо боится. Боится ворошить прошлое и вспоминать тот самый день, разбавляя пустоту строк бессвязными размышлениями. — Минхо, — мягко мычит Джисон, укладывая свою голову на чужое плечо, — не рассказывай, я вижу, что тебе это доставляет боль. Не вспоминай… Ветер хлестнул по щекам, Минхо закусил губу и проигнорировал просьбу. — Та драка на триста человек закончилась ножевым у одного из Братьев Вшей. Скоро год будет, как Джеро не стало… потому что уёбок из Обородзуки притащил нож, — Минхо тяжело вздохнул, раздражаясь с каждой новой секундой. Джисон заботливо прикоснулся к его руке, он ведь рядом, — нож-бабочка, блять, представляешь. Это, сука, подло в рукопашном бою… — по слогам отчеканил Таракан, опустив глаза на переплетенные с Неваляшкой пальцы. В висках запульсировало, сжимаясь и разжимаясь в приступе ярости. Юноша сжал руку Таракана чуть сильнее, Минхо же от этого опомнился и улыбнулся легонько. Ему вдруг стало стыдно, он очень редко матерится при Хане. Только в соответствующих случаях. Джисон подобен очень ценному трофею, ради которого хочется меняться в лучшую сторону и не показывать вредные привычки, чтобы заполучить его. Конечно, некрасиво сравнивать живую душу с какой-то там жестянкой за хорошее поведение или заслуги, но Хан поистине драгоценность: самый дорогой и важный подарок судьбы, включая шестерку самых близких друзей. Это не ложь и не надевание масок, это чертово благословение Шестерёнки. У Минхо едва заслезились глаза, как он тут же смахивает мелкие слезинки. Такой открытый… Всё пытается спрятаться в черепаший панцирь, нырнуть в скорлупу и потеряться. Каждый хочет казаться сильным. — Джеро тогда пырнули куда-то в живот. Чанбин первый это заметил, стал орать нашим. Скорая приехала на удивление быстро, и Джеро сразу же отправили в реанимацию. А на четвертый день он умер… И не было больше Братьев Вшей, одна вошь ничто по сравнению с коллективом. Эти организмы привыкли паразитировать стаями. Всё остальное не целостно. — Не целостно… — смакует Джисон. — Спустя месяц Акира спрыгнул с этой крыши. Мы не придали значения, когда он лихорадочно исписывал стены. Наверное, боялся, что после смерти мы их забудем. Но нет, мы не забыли. Хотя сейчас мы можем только догадываться, о чем каждый из близнецов думал. Они были неразлучны, и одиночество их погубило. А может, их погубили родители, которые не могли принять страсть близнецов к поэзии. Хуй его знает, но я сожалею, что так вышло. От них остались лишь стихи на стенах этой школы, немногочисленные фотографии, подписанные черной ручкой, коротенькие рассказы и воспоминания о том, что Акира неровно дышит к оптимистичному джазу, а Джеро — к меланхоличному блюзу. Минхо раньше даже не догадывался, что между этими стилями есть какая-то разница. Иронично, что джаз и блюз полностью олицетворяют близнецов. Они как две стороны медали, стоит упасть одной из них, вторая неотделимо рухнет следом. — Сожалеешь? — Будь у меня возможность, я бы не позволил тому мудаку… — Тш-ш-ш… — ласково шепчет Неваляшка, не давая парню распаляться на лишние эмоциональные потрясения. Он обнимает Минхо за плечи. Тихий мелодичный тон успокаивает, — его ведь посадили? — Нет, — нечитаемо хмыкнул парень, утыкаясь в горячую шею Джисона, — батя его чиновник из Киото. Дело об убийстве быстро замяли, свалили всё на самооборону. А этот мудак стал жить себе спокойно, даже не раскаиваясь. — Неужели это так все и оставили? — пораженно воскликнул Джисон, отрываясь от теплого тела Ли. — Прокуратура — да, мы — нет, — промычал Минхо, вздернув подбородок к бескрайнему небу, — тогда все ученики Мурасаки вышли на его поиски. Единство чувствовалось у каждого, особенно помню, как горд и печален был Акира. Знаешь, это выглядело так, словно сама школа хотела отомстить, не терпя несправедливости. Ну, и в итоге этого урода кто-то забил камнями в подворотне. Как мне рассказывали, его хоронили в закрытом гробу. И я не сожалею об этом, Джисон. Чистосердечное откровение. — Верю. Мне кажется, и не надо, — для убедительности кивает он, убирая космические прядки со лба, — думаю, я бы тоже не сожалел, — неловко добавляет, — спасибо, что поделился. Это тебе спасибо — тонет в нежном поцелуе, скованном искренностью и отчаянием. Минхо целует ласково, незамедлительно и пряно, хватко цепляясь за Джисона, как отдушину. Провода растягиваются под весом воронов, с крыши Шестеренки виднеется баскетбольное кольцо-эшафот и подвешенный на нем ученик за петельку куртки. Пластиковые щиты площадки напичканы нарисованными арабесками, символикой субкультур и разноцветными членами. Таракан неторопливо сминает чужие подсыхающие губы, чуть ли не перетягивая к себе на колени школьника. Джисон пальцами перебирает скуловые кости, играючи нащупывая выемку. — Никогда бы не подумал, что буду прогуливать географию, целуясь с каким-то застиранным придурком на крыше, — выдыхает Хан, последний раз чмокнув поалевшие и припухшие губы, мерцающие от слюны. — Ты сам подписался на это. И не говори, что тебе не нравится. Ни за что не поверю. — Не скажу. Козырек запасного выхода во внутренний двор Шестеренки провис под плесневелой зеленью дождевых вод, нежные розоватые лепестки прилипли к навесам и оконным стеклам снаружи. Весна зацветает. Минхо аккуратно приподнялся с бортика крыши. Не хотелось бы, чтобы его заметили из нагих окон верхних этажей. В таком случае здесь будут снова восседать человеческие муравьи в гакуранах, а учителя рано или поздно засекут кого-нибудь и вновь начнут следить за крышей. На шершавом фасаде стен внутреннего двора написано: «Дети не болеют искусством — мы им живем». И как это только там получилось написать?.. Высоко ведь. — Я здесь давно не был, — мечтательно тянет Минхо, меняя тему, — тут ничего не поменялось с прошлого года. Те же поддоны, надписи и отсыревший диван. Когда-то мы здесь прятали котят, Джеро настоял. — Здесь воздух кажется чистым, — дышит полной грудью Хан и шумно втягивает кислород, — и свободным, что ли. Что опять с руками, Минхо? — только сейчас замечает Джисон, немного укоризненно опустив глаза вниз. — Небольшое разногласие с Хуэдомираном. — Понятно. — Злишься? — Скорее беспокоюсь. После твоей истории мне стало тревожно, — Хан лезет в сумку за спиртовыми салфетками и пластырями. Как обычно достает три сердца для того, чтобы залечить ими одно чужое, — дай руку. — Теперь ты понимаешь, почему я был против твоего перевода сюда? — устало вздыхает Таракан и садится на холодный металлический бортик подальше от возможных глаз, что случайно могут заметить его с «родственником». Юноша протягивает изувеченную ладонь и тихо шипит, когда по ссадине проходит материал влажной салфетки. Джисон мог бы поругаться или поворчать, вспомнив заученную тираду о безопасности, однако не делает этого. — Понимаю, — спокойно отвечает Хан чуть осипшим голосом. Переживания вырываются на волю, — пожалуйста, давай будем аккуратными. — Мелкие ссадины и синяки, но не более. — Но не более, — утвердительно кивает Джисон и скрепляет устную договоренность мизинцами. Антенны гаечной школы покачиваются в скромном танце, сухие сожженные волосы сияют Божественным нимбом, колдовские глаза Таракана то и дело падают на полосу алых сердец на костяшках. Непривычно видеть их в Мурасаки. Придется не попадаться на глаза друзьям, чтобы не подумали о том, что ему кто-то другой успел наклеить пластыри, а не воображаемая девушка. Джисон пока не готов раскрыть себя. Молчание растекается по всей бетонной поверхности гаечной крыши, Хан сопит в плечо младшему, кутаясь в его гакуран. Минхо чувствует легкий холод в ногах, что пробрался через броню обуви. Бок согрет чужим человеческим теплом, старый диван неподалеку давно отсырел и зарос вылупившимися пружинами. Когда-то Паразиты часто там зависали. Бесформенные тени съедают расслабленные лица и мальчишеские глаза. Запах сигарет выветрился, одежда вновь благоухает стойкой отдушкой свежести. Таракан переводит взор на Джисона, сталкиваясь с ним взглядами. В это мгновенье они зачарованы друг другом, и им совершенно наплевать на то, что кто-то из учеников Шестеренки может их заметить. В глазах Минхо цветные картинки, огрызки оригами и калейдоскопы. У Неваляшки — твердая уверенность в правильности происходящего, пунцовая робость и поток «люблюлюблюлюблю…» — Парни хотят сегодня зависнуть в «Чайнатауне». — Что-то знакомое, на языке вертится, а вспомнить не могу, — сосредоточенно потирает виски Джисон, — где же я мог это слышать?.. — Ну да, это всего лишь здоровенный район Йокогамы, — весело съехидничал Минхо, уклоняясь от щипков. — Да я не об этом, — фыркает Хан. Один раз все же удалось ущипнуть, отчего половинчатый мальчишка ойкнул и жалостливо потёр ляжку, — ой, — воскликнул он, — это та закусочная, которую ты мне когда-то нахваливал? — Именно. Там лучшая соба, которую я где-либо пробовал. Хёнджин позвал тебя с нами. Пойдешь? Минхо не упоминает вслух, не оговаривает, но ненавязчиво намекает на знакомство, с которым предстоит столкнуться Джисону в том случае, если он согласится. Готов ли к этому Хан? Ветер треплет непослушные волосы, переживания обо всем на свете треплют нервы. — Хёнджин? Я его плохо помню, он тогда с тобой в коридоре стоял, да? Тот с розовыми волосами и татуировками. — Ага, — прыснул Минхо, — ты только не вздумай при нем назвать его волосы розовыми — закусает, — Минхо призадумывается. В основном Муха цепляется только к Сынмину. Остальным он отвешивал взаимную насмешку, и все были счастливы, — они красные. По крайней мере, для него самого. Минхо нервно улыбается, воровато вчитываясь в письма на стенах. Розовые отпечатки ладоней, братские клятвы по всей гаечной крыше, пометки выпускников, вышедших «на волю». Тут выцарапаны советы для совсем еще зеленых десятиклассников и девятиклассников, которых нет в нынешнем году, начерканы геометрические портреты человеческих лиц, зловещие пентаграммы отсыревшие фотопленки мальчишек в растрепанной школьной форме. Шестеренка хранит в себе множество событий, воспоминания вытекают вдоль и поперек. Некие рыночные пассажи, напичканные изобилием адских пороков: яд в шприцах, понятия «братья и братишки», торг за новые или почти новые кроссовки, отнятые у неудачников, шайбы, насилие, сладости и глупые причины того, почему соплежую нужно «пояснить за базар». Ну точно рынок. Желания, решение судеб, мечты, слезы под лестницами, кровавые заголовки на дверях, попытки монархии свергнуть демократию. В Мурасаки нет единогласного правителя, восседающего на троне с державой и жезлом в руках — школа справедлива и бесчеловечна, она не терпит анархию и диктаторства одного человека, держащего под собой всё. Хочешь к себе уважения — заслужи его. — Хорошо, — ответил Джисон, лениво потягиваясь. Кости захрустели, тело закостенело, — пойду. — Неваляшка, ты уверен? — Минхо обеспокоенно хлопает глазами. Раньше они не ходили вместе в «Чайнатаун», хотя Ли этого и хотелось. Одна простая причина: их могли заметить. Дело в том, что в этой закусочной постоянно ошивается кто-то из Паразитов. Блоха так вообще восседает там постоянно, занимая учебниками и конспектами всю барную стойку в самой неприметной части зала. Она завешена плотными бархатными шторами. Это казенное, по их мнению друзей, место, за которое постоянно садится вся компания. Оно исписано стишками, каракулями, стикеры прибиты кнопками к пробковой доске, висящей напротив. Сынмин живет в китайском квартале почти всю жизнь, неподалеку от закусочной. Буквально через одну улицу, усыпанную маленькими ресторанчиками, повозками с уличной едой и ларьками с сороконожками во фритюре. Там же свалявшимися хвостами виляют большие и добрые собаки с пушистыми мордами. — Не-а. Я ни в чем не уверен, но знакомиться надо, — и в этот момент сердце Минхо пропускает удар, а сам юноша почти забыл, что такое дышать. На мгновение показалось, словно это у него приступы астмы, а не у Клопа. Неужели все происходит наяву… Джисон сам изъявил желание познакомиться с Паразитами, с его семьей, — в конце концов, нам еще учиться вместе два года. Нехорошо получится, если им не понравится кузен самого Таракана, — Джисон вдруг прыснул, — ну и кличка. — Все же лучше Проститутки. — Ну тут не поспоришь, тебе повезло. — А вот тебе еще кличку не дали, — гоготнул Таракан, потирая шею. — А разве должны?.. — замешкался парень. — Ну, если ты не совсем серая незаметная масса, то по идее, должны. — Пиздец… Минхо удивленно вскинул брови. Можно по пальцам пересчитать, сколько нецензурной брани он слышал от Неваляшки за всё время их знакомства. Мурашки пробежались по телу: с озябших ног до затуманенной головы. Но от ветра ли? Такой Джисон будоражит самый настоящий тайфун эмоций. Не описать никакими словами то, что испытывает Таракан, видя подобные новшества в парне. Сигарета, ненормативная лексика, отпор хулиганам, смелость и решительность — это сводит Минхо с ума. Юноша неожиданно для себя покрепче цепляется за бортик крыши и тычется своими губами, с упованием накрывая чужие. Хан, не ожидавший подобного, распахивает глаза и хватается за острые плечи Ли. Целует и лижет, смакует и наслаждается, поглаживаниями переходя к выпирающим лопаткам. Уже второй раз целуются за время, пока находятся на крыше. Если бы Джисон учился в Яматэ, то парни бы виделись намного реже. Уличная тишина приятно обволакивает, с высоты виднеется речной бульвар, обросший фонарными нитями и сакуровыми полосами, а также дороги, по которым проезжают спортивные машины. Минхо отстраняется, а Хан с красными щеками вслушивается в беззаботный стиральный смех во время отжима. Всё же аллергия Джисона неизлечима. Он по уши болен искусством. Или искусством живет — так на стене написано. — Курить хочу, — аккуратно шепчет Неваляшка, почти в самые губы выдыхая теплый пар. — И будет у тебя кличка «Папиросик» — томно выдыхает Минхо, но не удерживается и прыскает, пряча довольное лицо в груди мальчишки. — Да иди ты. Кончики ушей обожгло смущением, вот-вот свернутся в трубочку. Лицо поалело, пятна разбросало по щекам, лбу и носу. Минхо посмеивается. Какой же Неваляшка контрастный. Урок проходит незаметно. Спустя минут двадцать во внутреннем дворе Шестеренки проснулась жизнь: муравьи и тля разбрелись по всему школьному пассажу, теряясь в коридорах, исписанных авангардной моралью. Солнце проникает в щербинистые окна и мальчишеские головы с осветленными начесами. Оно подползает в углы под лестницами, обнажая мелкие секреты, тайники с заначками и сигаретными пачками. А погода неоспоримо хорошая. — Знаешь, я рад… — шелестит Минхо, не договаривая больше половины слов. Но Джисон его понял и без них. На устах зацвела очаровательная улыбка.