культура братства

              Нет смысла враждовать без причин, когда за это время можно обрести крепкую дружбу.                     

❀ユース❀

                     Лава-лампа на лакированной столешнице пузырится кислотно-оранжевым. Плотное освещение закусочной обросло мягким бархатом и тенями, уши наслаждаются роком девяностых. Трубчатые портьеры окольцевали всё помещение, китайские бумажные фонари липкие от жира, потому что находятся рядом с открытой кухней. Сынмин нервно постукивает по столешнице, толстые вазы с искусственными икебанами пахнут дешевой пластмассой и пылью. Вокруг него разбросана россыпь фантиков, как брызги засохшей акварелью. Съеденных конфет настолько много, что можно с уверенностью сказать — Ким потом будет чесаться, как от блох. Всегда, когда мальчишка переедает сладкого, у него краснеют крылья носа, шелушится лоб, а через время и вовсе начинает облазить. Но это все мелочи. Страсть к конфетам сильнее аллергической реакции. — Что рисуешь? — неожиданно для себя интересуется Блоха. — Ладью. — Шахматы, что ли? — иронично хмыкнул Ким, — я эту фигуру до пятнадцати лет просто крепостью называл. Кусок Китайской стены. — Нет, — скупо мотнул головой Хёнджин, — я про судно. В закусочной «Чайнатаун» привычно пусто и подозрительно наэлектризован воздух оттого, что Сынмин нервно болтает ногой под столом и сотрясает стол. Несмотря на внутренне чутье, место по-прежнему кажется уютным. Возникает некая интимность, прячущаяся в сумерках залов, уединение с культурой и беседами по душам. В таких заведениях нужно втягивать лапшу, разделяя одну плошку на двоих, растушевывать сгустки смеха в воздухе вместе с паром от еды и неловко целоваться, ощущая остроту на губах друг друга. Здесь даже волосы Мухи выглядят краснее обычного, а татуировки замирают в свете красных огней. Хёнджин бросает косой взгляд на трясущуюся ногу юноши и тихо вздыхает через нос, вновь утыкаясь в квадратный стикер, на котором по его воле появляются узоры карандашом. Тонкая рука выводит морскую гладь и парусники. Сынмин продолжает дергать ногой и трясти рабочую поверхность, штиль неожиданно дрожит. Видимо, придется волны рисовать. — Прекрати, — не выдерживает Хван и откладывает маркер в сторону, — раздражает. Белый берет, стеклянные очки, что сползли с незаметной горбинки носа, и тонкий шарфик, украденный у сестры — это самая обычная одежда во внеурочное время, в котором ни к кого нет права голоса сказать что-то против внешнего вида и вульгарного цвета волос Блохи. Сынмин облизывает подсохшие губы и чешет рыжую макушку. Ногти синие от недавнего подкрашивания бровей, глаза слезящиеся от недосыпа. — Есть сигарета? Мне в магазин за пачкой было лень идти. Голос не злой — скорее встревоженный. Юноша сдувает горсть фантиков в сторону баночек с цветными карандашами и фломастерами, пока все остальные разлетаются на рисунок Хёнджин. — Переступил на темную дорожку? — Муха со смешком выгибает бровь. Давно себе хочет ее проколоть, но пока не нашел места, где это можно сделать без паспорта и за приемлемые деньги. Как правило, несовершеннолетним любят заламывать цену втридорога, потому что у того, кто сильно хочет пирсинг, выбора нет, — чего трясешься как нарик? — Не нуди, Хёнджин, — закатывает глаза Сынмин, трясучка ноги возобновляется, — бога ради, — и отмахивается. — Только ментол. — Сойдет. Нити с пластмассовыми монетами дракона вместо двери на проходе порхают от сквозняка. Со входа каждый раз доносится музыка ветра из десятка колокольчиков, но к подобному шуму все привыкли. Сынмин тянется к сигарете, но Хёнджин не выпускает ее из рук, зажав пальцами. — Ты не ответил, — нахмурился Муха, — что случилось? — Я и не должен. — Ну значит, и я ничего н… — Мне просто захотелось, — перебивает Блоха, шумно выдохнув носом. Опять Хёнджин копается в его душе, пользуясь своей проницательностью. — Пиздишь, — не глядя в его сторону, бросил Хёнджин, — или не договариваешь. Суть одна и та же, если честно. Какие причины? Берет сполз на глаза, Сынмин поспешил его поправить. Парень перестал болтать ногой и взглянул на Хвана из-под ржавой челки перед тем, как откинуться на спинку стула и сквозь зубы выдавить: — Че ты ко мне прицепился, клубничный? Иди до других доёбывайся. Хёнджин цокнул. Какой же Сынмин упрямый и невозможный. Старшеклассник непоседливо дернулся на стуле, устраиваясь поудобнее на вязаной сидушке, сцедил терпеливый вздох и на секунду приглянулся к витиеватым узорам на обоях. — На, истеричка — на стол полетела разжатая из пальцев сигарета. Покатилась к Киму по фантикам. Вентилятор сбоку шумит, гирлянды, прибитые к потолочным плинтусам, сменили режим с быстрого до медленного. Они медленно затухают и вспыхивают вновь, тени накрывают съеденные губы Сынмина, оголяя подвешенное состояние. — Юйлань залетела. — Хахаль ее остался с ней? — только и спросил Муха, поджав губы. — Свалил. — Она же несовершеннолетняя. Блоха раздраженно зыркнул на друга, желая уколоть словами, но вовремя прикусил язык. Он молча спрятал сигарету в кармане куртки, не став язвить — благодарный жест за сигарету. Пальцы вплетаются в волосы, оттягивая слегка отросшие корни. Изучающие глаза ведут по мальчишке, чьи пальцы правой руки измотаны клубничными пластырями. Сынмин не желает глядеть на Хёнджина в ответ, ведь иначе своим честным взглядом проболтается обо всем на свете. У него он щенячий, всегда искренний. Блоха давно запутался в сетях мыслей о Хёнджине, будто он не Муха, а паук. — Предки настаивают на родах, а Юйлань — на аборте. Эти крики меня заебали уже. Сроки все поджимают, родители не дают денег, а сестра грозится сделать его сама. — Каким образом? — Подручными средствами, — ядовито выплюнул тот. — А ты что думаешь об этом? — интересуется Хван, имея в виду ситуацию в целом. — Я не думаю, — язвит юноша, щуря нос, — я курить хочу. По лицу и без того понятно, какие у него заключения. Муха молчаливо загнул уголки стикера с нарисованным морем, а у Сынмина вновь затряслась лодыжка. В закусочной, на окраине китайского квартала, уютно, поэтому язык хочет откровенничать, даже если мозг противится. — …тебе бы пошел красный цвет волос и зеленые брови, — спустя время, скованное молчанием просипел Хёнджин, меняя тему. — Такой же красный, как у тебя? — с горечью усмехнулся Сынмин. — Настоящий красный. Блоха хмыкнул. На хлопчатобумажном воротнике его рубахи собственноручно вышиты китайские драконы. Вентилятор барахлит и застревает при повороте пропеллерной головы. Гирлянды снова переключили режим на быстрый — назойливо мигают. Ким расчесывает ногтями шею, на одном из них черное пятно от зажима дверью. — В Китайский Новый год — обязательно. — Ловлю на слове. — Обижаешься на меня? — вдруг спрашивает Сынмин, разворачивая шуршащую обертку лакрицы. Краем глаза подсматривает за выражением лица Хёнджина, что прикрепил стикер к доске из пробкового дерева. На ней всегда оставляют послания, впечатления о еде, стихи, дурацкие рисунки и фотографии, сделанные на полароид. — С чего бы? — Мне показалось, что тогда в классе я обидел тебя. — Пустяки, я тоже некрасиво поступил, — Муха вдруг снял с Сынмина очки и надел на себя, поправив их за дужку средним пальцем, — сорвался, попугаем тебя назвал. — И за фламинго… — голос подвел и чуть дрогнул, потому что на самом деле юноша имеет в виду слова касаемо неуверенности. Просить прощения всегда было тяжело для него. Особенно у того, кто доставал его весь прошлый учебный год, — извини. — Ерунда, вот если бы ты меня лысой кошкой назвал… как их там? — Сфинксы. — Во, да, — щелкнул пальцами Муха, — то это был бы другой разговор. У них морды сморщенные, как мои пальцы от воды. — Не, — качнул головой Блоха, китайские драконы будто побежали по рубашке, — сфинкс это про Феликса, если он не прекратит бесконечно осветляться. — Он и правда на кота похож, — простецки заметил Хёнджин, металлической линейкой отковыривая какую-то прилипшую жвачку от стола. — Пока еще волосатого. — Но уже облезшего. Зыбучий смех ластится по коже, пробираясь под длинный шелковый шарф сестры Блохи и разрисованные акрилом джинсы Мухи. Старшеклассник чешет розовую голову и отворачивается к стене, где на него смотрит фотография рыжего парня, сидящего с порцией лапши. Блоха сталкивает в нем контрастные противоречия, от которых голова ходит ходуном. Даже внешний вид Кима напичкан антонимами, как Чанбин витаминами для мыслительной деятельности. Ржавая копна волос и броские синие брови — идеальная пара по цветовому кругу, но такая абсурдная в реальной жизни. Сынмин до обеда уродует лица парням из других школ, а вечером, приходя домой, пьет малиновый кисель матери и вышивает для старшей сестры на блузке. Юйлань же в это время шлепает в ларек у дома для того, чтобы купить его любимые конфеты. — Не знал, что ты вяжешь, вшивый, — однажды на одной из перемен, год назад, заметил Хёнджин с неряшливо осветленными пятнами на затылке. — Я не вяжу, а вышиваю, идиот. А сейчас вообще пришиваю пуговицу. — Солнцем на грудном кармане? — Заткнись, — цыкнул непривычно блеклый парень, в котором на тот момент не было ничего цветного, кроме души. Родной шоколадный цвет волос казался невинно милым, — меня Чонин попросил зашить. — Но не вышивать. — Он никогда не был против. А если я буду вышивать на своем гакуране, то получу пизды от родителей. — Они против? — Считают, что это не мужское хобби. Сынмин досадливо хмыкнул, в следующую секунду непроницаемо поджав губы. Не пристало ему говорить о личном с какими-то заносчивыми идиотами, что только и могут, как привлекать всеобщее внимание своими шутовскими выходками. Кусочек от сердца он все равно отковырял и так глупо поддался эмоциям. — А я вот рисую. Значит, тоже числюсь в клубе «не мужского» хобби. Очень приятно, Хёнджин, — рука непроизвольно, словно сама, потянулась к парню. Юноша оказался зачарованным плавными мазками иголкой в грубую ткань. Однако рукопожатие не состоялось, мальчик стукнул кулаком по ладони. — А я Сынмин. Это было одно из немногих их знакомств исключительно по именам — первое и, пожалуй, единственное. Ощущалось оно так, словно когда-то близкие друзья, что давным-давно перестали общаться, зачем-то заново пробуют сближаться, вороша теплое прошлое, которое в настоящем оставалось лишь бесполезными воспоминаниями в сердцах друг друга. Их отношения сразу не задались, а теперь крупицы взаимодействия кажутся подозрительными. Это казалось чем-то вроде сатиры над всеми взаимоотношениями, что у Хёнджина и Сынмина были до. Некий новый уровень общения мальчишек, у которых еще даже кличек не было. — Могу нарисовать тебе что угодно, если ты мне на рукаве вышьешь Пакмана. — Тогда я хочу свой портрет. Быть может, именно после этого разговора они стали теми, кем являются сейчас. Интерпретированная роль конфликтов кошек и собак во что-то большее. Самая дальняя дверь кабинки санузла никогда не расскажет, но на двери всегда будут звучать предпоследние слова Вши Акиры: «Мы странные — безликие свидетели разговоров насекомых. И молчим. Внепланетные беседы о грубости и схожестях. Сигнал идет с Венеры, а нам проще считаться смелыми и впустую слепнуть на Земле». И весь шифр скачет по страничке, меняя символы в знакомые слова. Суть до невозможности проста: «мы видим то, что происходит с вами двумя, но трусимся спросить». — Э-э, шакалы, — ниточные шторы с монетами резво отодвигает Феликс, пронырливо вваливаясь в зал, — вы хотя бы потише меня обсуждайте, — он плюхается на соседний стул у стенки — закрепленное за ним место. — А где Томоко? — Она сказала, что у нее урок испанского должен быть в это время. Но не удивлюсь, если Томоко не пошла, чтобы лишний раз ваши рожи не видеть. — Симпатичные рожи, — поправляет парня Хёнджин. — Кровожадные и плотоядные. По глазам вижу, как ты с новичком познакомиться хочешь. — Не буду скрывать, интерес возник. Необычный кадр. Старенький линолеум местами продавлен от ножек настольного футбола, из бумбокса под потолком почему-то скромно вытекает рок. Комар пытается убрать волосы в хвост, но прядки все равно вылезают. Феликс раздраженно вздыхает и оставляет попытки. Ли любопытно рассматривает стикеры с рисунками и записками, прибитые к пробковой доске и ненавязчиво интересуется, подогнув под себя ногу: — А где остальные? — Чан говорил, что задержится. Бате с тачкой помогает. Про остальных в душе не ебу, — Муха снова поправил съехавшие на нос очки. Время жвачкой тянется по Чайнатауну, на радио теперь уже играет китайский рэп, от звучания которого Феликс качает головой. Танцоры чаще всего слушают не музыку, а бит, сопоставляя свои знания с выстроенным ритмом. Комар с Томоко давно варятся в хореографической теме, они экспериментируют с направлениями и стилями, берутся за то, что для других может выглядеть странно. Однако это цепляет общественность. Для искусства самое главное быть обсуждаемым и резонирующим. Спустя полчаса на пороге появляются Клоп и Чан, следом за ними идет Чонин, запутавшийся в нитках, нанизанных на пластмассовые монетки. Его поддельные седые волосы давит кепка, а нахмуренные брови — недовольное выражение лица. У Клеща пальцы не вымылись от машинного масла после помощи отцу. Чанбин бодро подсаживается к Комару. На левой ноге развязаны шнурки и вымазаны в луже, от адидасовской олимпийки исходит уличный холод. Юноша вешает ее на спинку стула и по-ребячески подмигивает парню с морскими волосами. — Ты как? — фальшиво хладнокровно поинтересовался Феликс, чтобы не заставлять Клопа чувствовать себя неловко. Чанбина это умилило. — Порядок. Молчаливый Чонин, что до этого никого не поприветствовал словами, кротко кивнул и пошел мыть руки в туалет. — А с мелким что? — Сынмин облокотился на спинку стула, любопытно сощурив взгляд. — Все еще обижается на то, что с собой не взяли. — Заслужено. — Минхо не говорил, когда они будут? — вдруг подал голос Муха. — Написал, что подходят, — лениво промычал Клещ, расчесывая лоб под ямайской повязкой. Хенджин повторяет движение за Блохой и откидывается на спину стула, от себя же скрестил татуированные руки на груди, скрытые за бесконечными рукавами растянутой кофты. И стал ждать. Воздух пропитан жареными овощами, вытяжка здесь всегда барахлила, разнося аромат сочного мяса на всю закусочную. Пряный запах вырывается из щелей на бульвар, заваленный быстрыми точками питания. Рядом с излюбленным местом Паразитов находится строительный стеллаж, на котором в стиле домино накренилась манга и американские комиксы. Чан схватился за шампур настольного футбола, от скуки управляя игроком. Стикеры пестрят чьими-то воспоминаниями: «О+Х=♡», «Здесь вкусные пельмени!», «Я хочу тяночку», «Love is… когда она чавкает громче тебя», «Марвел — хуйня». А также выцветшее фото Блохи с вшивой каллиграфической припиской снизу: «Анальгетик для души — Ким Сынмин с тарелкой лапши». Славное место, окутанное особой дымкой уюта. Каждая незначительная деталь дополняет закусочную в китайском квартале: приевшиеся икебаны в вазах, тикающие часы, нехватка света, прожженные стулья, полные подставки с пеплом из-под благовоний, интимно-красный цвет, бумажные китайские фонари и чадный запах перца, въевшийся в каждый лоскуток бархатных штор. Блоха болтает ногами. Это лучше, чем трясти одной. Драконы на воротнике скукожились от скрюченной позы владельца, Чанбин кутается в теплую кофту с баскетбольным мячом в зоне сердца. Рукава у нее короткие и чуть засаленные на кромке — бабушка вновь просчитала с размером, когда ходила на рынок за комиссионкой. Неожиданно чья-то изуродованная шрамами рука дырявит кисейные занавески, отодвигая в сторону нитки. Джисон лишь надеется, что по его лицу не заметно, насколько ему страшно быть сейчас здесь. Сзади застопоренного юношу подталкивает Минхо, что прячется в свете бордовых фонарей остального зала. Джисон сглатывает слюну и по неосторожности влетает в широкую спину хулигана с афрокосичками. — Прости, я не заметил тебя, — спешит отскочить от Клеща Хан. — Японский магнитофон, какие люди! Че так долго-то? — уж слишком красноречиво раскудахтался Клоп и взвинченно запихал в рот леденцы со злым васаби. Сынмин бы другие в покое не оставил. Чанбин громко раскусывает конфету, морщась от жжения в полости рта, пока Чан оборачивается и изумленно выгибает бровь, заметив юношу, сморщившегося до размеров попрыгунчика. — Ниче страшного, — приподнимает уголки губ Бан, — привет. Муха свесил локти на спинку соседнего стула, едва коснувшись подбородком подкаченных рук. Пронзительные омуты на пару секунд заострили внимание на новичке, что старается держаться ближе к хорошо знакомому Минхо и Чонину, после художник лениво соскребает себя с места и подходит к юноше. Хёнджин протягивает Джисону руку с незаконченными эскизами на тыльной стороне ладони. Джисон набирает в легкие больше воздуха и едва озирается на Минхо, что и вовсе не обращает на них двоих внимания, увлеченно пробивая Феликсу в плечо и отбирая у Сынмина самые вкусные конфеты — те, что с шипучкой внутри. Потому что спокоен. Потому что уверен в своих друзьях. Паразиты не начнут устраивать сцен без причин, даже за фингал Чонина почти недельной давности. — Я Хёнджин. — Джисон, — Хан неуверенно схватился за чужую ладонь. Она грубая, чуть шершавая и холодная. Такие обычно у тех, кто на черновом листе оставляет кляксы, разводит грязь и протертые дыры, чтобы не допустить подобного в экзаменационной работе. Потолки расписаны волнистым хвостом алого дракона, чья морда сбегает в основной зал с импровизированной барной стойкой. По радио теперь хрипит инструментал песен Майкла Джексона, на одном из стикеров нацарапано: «Позволь себе ошибиться раз, чтобы не расшибиться навсегда». И всем здесь присутствующим, кроме Джисона, известно, что эти строчки принадлежат Кавасаки Джеро. — Я Феликс, — в перепалку переглядов вклинилось веснушчатое лицо с распростертой улыбкой и неряшливо «почиканными» волосами, — а это Сынмин, Чан и Чанбин, — бодро перечислил он всех сидящих по порядку. Клещ ехидно усмехнулся и отсалютовал Неваляшке двумя пальцами, Со вытащил язык, чтобы охладить его от пылающей остроты васаби. Болотная голова Со в красном свете сияет черным оттенком, ему он к лицу. — Приятно познакомиться, — Джисон тушуется, ковыряясь носком ботинка в полу закусочной. Минхо пересекается с ним взглядом. Туманная дымка колдовских омутов неосознанно вселяет в него доспехи, способные защитить от страхов. Теперь не страшны ни мускулы Хёнджина, ни ответственные глаза Чана, ни чудаковатость болотного Чанбина, что зачем-то до сих пор держит язык высунутым. Муха лениво хлопает новичка по плечу, а после наклоняется ближе к уху, чтобы вязко прощебетать: — Да не парься ты, мы не кусаемся. — Только когда подшофе, — добавляет Комар, щелкая пальцами по языку Со. Клоп надуто выпячивает губы и шлепает того по руке. — Джин то еще зло… — тихо бормочет юноша Сынмин. — А ты не пробовал его с тоником пить, блохастый? — Хван заманчиво поигрывает бровями и поворачивает голову в его сторону, тем самым обнажая для Хана татуировки на шее. — Иди в задницу, — фыркает Сынмин, — там на спор было. Шоколад с сушеной малиной, если не ошибаюсь. Только дурак бы не согласился. — И в итоге согласился только ты. — А потом пьяный Чонин уронил его в лужу, — хмыкнул Феликс, потянувшись в спине, — романтика… Красный свет разъедает глаза молодежи, дрожание гирлянды расширяет и сужает зрачки. Закусочная похожа на заброшенный город из «Унесенными призраками», в ней надо успеть обговорить все темы до закрытия, ведь секреты останутся здесь навсегда. Памяти в «Чайнатауне» действительно было оставлено много: фотографии пустых тарелок и набитых щек, вырезки из газет о Мурасаки и найденный на мусорке шнур от вентилятора, к которому Блоха крепил красивые фантики. Минхо с какого-то времени стал приносить сюда пакеты с копченостями специально для Глиста, хотя тот и врет, что недолюбливает морепродукты, за компанию фыркая вместе со всеми. Ли заметил, что любовь к плавающей живности ему прибили чувства к Неваляшке. Чайнатаун Йокогамы однажды в глубоком детстве стал домом для Сынмина, сразу после переезда из Бэнбу, а «Чайнатаун» — для всех. Заведение наполнено воспоминаниями, связанными с гирляндой, что притащена Комаром с барахолки, уважением хозяина закусочной и смехом. Это крохотная Вселенная — малая часть всего того необъятного подросткового мира, таящего в себе секреты, сплетни, мечты и фантазии. Искусство творит чудеса. Внезапно в зоне видимости парней оказывается Глист, отодвигающий края багряной кисеи с золотыми монетами. С ладоней на пол капает вода — у Чонина есть ужасная привычка не вытирать руки полотенцем. — А вот и Чонин. — Мы уже знакомы, — неловко мямлит Джисон, глупо улыбаясь удивленному парню, что машинально вытер влагу об себя. Ему забыли сообщить. — Джисон?.. Привет. Чонин растягивает сухие губы в мягкой улыбке, поскрипывающей от натяжки тонкой кожи. Контуры слегка обветрились и поалели — юноша вновь их облизнул. Еще одна вредная привычка. Под глазом отцветают сиреневые кровоподтеки. Чан с Клопом неоднозначно переглядываются и безмолвно договариваются решить момент с фингалом как-нибудь потом. Наконец, все рассаживаются по местам: Неваляшка теснится между Тараканом и Чонином, Феликс и Сынмин растворяются в музыке у стен, все остальные — мучают пожелтевшие страницы меню, туда-сюда перелистывая напитки и лапшу. Настольный футбол временно оставлен в покое, чешуя потолочного дракона играется с бликами густого красного света. Заказы получились здоровенные и сытные, а длина чека вытирает полы. В нем и фунчоза с удоном, и соба с лимоном. Мультифруктовый сок, картофель во фритюре, ягодная газировка, говядина, острые крылья и фисташковое мороженое напоследок — исключительно для Чонина. Ну и что с того, что Сынмин все подъест у него. Легкая вонь масла и уксуса щекочет ноздри, тарелки и кружки со сколами клубятся благовонным паром. В закусочной темно, душно и темно. Так и нужно в хорошей компании. Яркие волоски лохматых голов слиплись у лба и висков. Спустя время, когда все понабивали желудки, словно плюшевого мишку — синтепухом, пошли душевные разговоры и бесконечные вопросы к неизведанному объекту «Хан Джисон». Минхо для спокойствия сидит рядом с ним и вяло отнекивается от ухмылок, направленных к избитым костяшкам, которые заклеены сердцами. Дурни думают, что Ли сегодня виделся со своей девушкой, которая и обработала ему руку, но не догадываются о том, что это был Хан. Джисон заметно расслабился после того, как наелся, и начал делиться забавными фактами о себе. Даже Чан с Чанбином смягчились и свободно захихикали на моментах, где новичок рассказывал о том, как учился кататься на скейтборде. Он поделился своей любовью к сборке конструктора и увлечением роботами, поведал и то, как его вместе со старшим братом подъездные бабушки однажды огрели крапивой по ногам за то, что те слушали матерный рэп на улице. Минхо то и дело вскидывает горизонтальные брови, узнав за этот короткий вечер много историй из чужого детства. — Получается, ты большой ценитель рэпа? — заинтересовался Клещ, ковыряясь в лапше. Курицу кладет к себе в рот, а цветную капусту выбрасывает в тарелку Мухе. Хан кивнул. Совсем разомлел от горячей еды, больше не чувствуя того дискомфорта, что присутствовал в первые минуты натяжного знакомства. — Как и творчества Эминема. В этот самый момент Клещ проникся к нему уважением. — А я по Тупаку. Чанбин фыркнул. — Спелись пташки. Рок все равно лучше. Китайские обеденные палочки блестят от жирного соуса, Чан снисходительно покачал головой, взглядом намекая не слушать Клопа. Поворчит да успокоится. В этой компании музыка делится на три лагеря: те, кто за уличный рэп, за концентричный рок и за попсу. Когда-то была четвертая группа, в которой уместились близнецы Вши и Глист. Они заслушивались классическими произведениями и джазом. Попсу же обычно слушают Таракан, Блоха и Комар — они флегматичные меломаны, единственные, с кем не ссорятся остальные Паразиты. Противостояние рэпа против рока не утихает никогда. Чанбин и Чан постоянно переключают кассеты на магнитофоне во время совместных ночевок. Иногда к ним подключается Муха, который хочет тишины и выключает музыку совсем. Хёнджин что-то от скуки чиркает на салфетке, проходясь шариковой ручкой по центру. — Джисон, а когда у тебя день рождения? — меланхолично спрашивает он, давя чернилами в пустоты. — Четырнадцатого сентября. Все гаденько переглядываются: Сынмин хмыкает в салфетку, вытирая опухшие от перца губы, Комар тянет злорадный оскал, запихивая в рот жухлый лист салата. Чан вместе с Минхо слабо дрожат плечами от смешков, болотный Клоп и седой Глист же — подрисовывают усики чужим полароидам на пробковой доске. — Да бля-ять, — стонет Хёнджин, откладывая салфетку в сторону, — серьезно, что ли? Хан непонятливо хлопает глазами. — Не обращай внимания. Муха скулит оттого, что мы почти все осенние. — Конечно, скулю. Это ж сколько денег на подарки… пиздец. Ну почему не весной хотя бы? — жалобно тянет парень, выпячивая нижнюю губу, — а потом же Рождество, день рождения мелкого, день Святого Валентина… — Как будто тебе есть, кому подарки дарить в день всех влюбленных, — Феликс насмешливо выгнул бровь, отпивая газировку у Чана. — А может, найду, — по-детски передразнивает Хёнджин, щуря нос. Розовые прядки загораживают татуировку бумажного журавлика на шее, — ну а вдруг? — Пф-ф, фантазер, — по-лошадиному гоготнул Клоп, перебирая болотные волосы на макушке. Соскабливает перхоть на голове и смех с больных легких. — Он вполне мог бы, — заметил Чан, — мордашка смазливая, весь в тату, как якудза, рисовать умеет, — пожал он плечами, — девчонкам такие нравятся. — Это их и отталкивает, — покачал головой Блоха, — каким нормальным девчонкам будут нравиться бандиты? — А мне бы понравился Хёнджин, будь я девочкой, — широко и искренне улыбнулся Чонин, игнорируя ехидные взгляды со всех сторон. — Джисон, а у тебя есть кто-нибудь? — отложил узорчатую тарелку в сторону Сынмин, выдохнув обжигающе горячий воздух в лицо Мухи. Хёнджин показательно сморщился, как от кислого лимона или отвратительных конфет с васаби, которые так любит Блоха. На деле же он не почувствовал брезгливости. — Точно-точно, — бодро поддакнул Чанбин, — Минхо рассказывал, что ты со многими девчонками общался в прошлой школе. Джисон чуть не подавился. Жалобно взглянул на настенные послания прошлых посетителей закусочной, стараясь не коситься на Ли. Забавная паранойя, когда начинаешь думать, что все давным-давно раскрыли твой секрет и просто ждут момента, пока ты сам во всем признаешься — подыгрывают и позволяют вести дурацкую игру в супергероя под маской-невидимкой. — Ну… есть одна на примете. — И вы до сих пор не встречаетесь? — никак не отстает Со, громко кашлянув от «перхоти» в горле. Затем он отпил газировку из склянки. Минхо под боком заинтересованно выгибает бровь, ожидая, что же он ответит. — Мы пока просто гуляем. И короткая стрела взгляда в уж слишком довольного Таракана, жующего карамельную курицу в обжаренном кунжуте. Все еще застиранный придурок… — А она красивая? — Я таких еще не встречал… …с жирными от соуса губами, колдовскими глазами, половинчатыми волосами, расколотых на полушария; свежими благоуханиями от чистой одежды и смехом, похожим на режим отжима стиральной машинки. И как в такого человека не влюбиться? Минхо широко улыбается, слушая, как Неваляшка плавно перешел от рассказов о его «девушке» к тому, как они с Хо стали ладить — нелепые, на ходу выдуманные сюжеты их вычурного знакомства на свадьбе в лесной резиденции: бутылка джина, стащенная с праздничного стола, танцы с сытыми доберманами на лужайке и упавший в фонтан телефон. Аллергия вновь настигла его мягкие щеки, червонными пятнами распространившись по коже. Ах, как лестно врет, словно всю жизнь к этому готовился. Чадный запах впитывается в наполненные букетом ароматов стены, Блоха перестал трясти ногой и жевать конфеты, потому что те закончились. Последнюю незаметно стащил Чанбин, проглотив ее вместе с лимонадом. Глист растекся на стуле и вяло потер круглый живот перед тем, как рассказать новости дня. — …Камыш сказал нашему классу посадить деревья во дворе. Нахуя они там нужны? Листья будут сыпаться и гнить, и так грязи осенью хватает. — Камыш? — Джисон непонятливо хлопает ресницами, отвлекшись от строения башни из грязных тарелок и смятых салфеток. — Так все называют классного руководителя мелкого, — пояснил Комар. — Он просто носит странный зеленый костюм в облипку, а начес у него больше, чем вся голова, и идет он вверх, а виски выбриты. В реальности правда на камыш похож, — сказал Чан, доедая острую капусту, — кличка ему больше всех из надзирателей подходит. Все негласно кивнули. Действительно подходит, тут бесспорно. — А кто у тебя классуха, кстати? — продолжает Феликс, наматывая надоедливую морскую прядку на палец. — Математичка. — О, это же со мной и Хёнджином, — удивился юноша, оставив в покое общипанные волосы, — математичку у нас называют Кеннеди. Отвечаю, она внешне вылитый Джон Кеннеди. Хан изумленно выгнул брови, соглашаясь. Что-то схожее действительно есть. — Да? Хёнджина я никогда в классе не видел, только в коридорах, — Джисон неловко почесал желтую голову, аллергия добралась до покрасневшего носа, но он продолжил, заканчивая мысль, — а тебя я вообще никогда не замечал, даже в коридорах, столовой и во дворе школы. — Я часто болею и могу иногда прогуливать, — смущенно признался Комар и повторил за школьником действие, — еще часто от Кеннеди в музыкальном прячусь, она любит на меня вешать наши тетрадки по самостоятельным. Я хорош в математике. — Зато часто нам над ответами шаманишь, за это тебя в классе и уважают, — добавил Муха, помогая Джисону в строительстве башни из посудин. — Ну да, поэтому иногда и приходится попадаться ей на глаза. Очки Хёнджина переливаются разными цветами, в прозрачных стеклах отражается Блоха, собирающий красивые фантики к себе в карман. Оставшиеся уродливые он жертвует в масляную башню тарелок, заляпанных соевым соусом. От берета у него слегка электризуются рыжие волосы. Чонин раскисает по мягкой обивке стула, щелкая суставами пальцев. Чан морщится, Феликс задорно хрустит шеей, следя за реакцией Клеща, а тот, в свою очередь, словно уменьшается с каждым неприятным звуком. Неприятный для него звук. — Я так не хочу Монголию сажать, но Камыш человек хороший, — понуро скулит Глист, сцепляя руки в замок на животе, — не хочу подводить его. Но и заниматься этим… Нахуя, главное? — Че сажать?.. — резко поднял заплетенную в косички голову Чан, сталкиваясь удивленным глазами с Феликсом. — Ну, Монголию, — юноша пытается жестикулировать, но объяснениям это не помогает. Клещ и Комар прыснули одновременно. — А че не геноциды вместо гиацинтов? — За что ты так с ней? Она совсем недавно появилась, — смеется Феликс. Ян с непониманием глядит то на одного, то на другого, пытаясь разобраться, что же он такого сказал. Учитель же правда попросил его помочь… Сынмин тем временем неловко прокашливается в кулак и обращается к другу. — Чонин, — тихо зовет он, чувствуя на себе множество пар глаз. — А? — Магнолию. — А, ой, — неловко мямлит Глист, почесывая седой затылок, — каюсь. — Хорошо, что Камышу такое не ляпнул, — со смешком говорит Таракан и незаметно под столом переплетает пальцы с новичком. Джисон крайне осторожно сдерживает улыбку, в противовес этому отцепляя чужие пальцы от себя. От внезапного любопытства со стороны подскочившего Яна он вздрагивает и покрывается легкой тревогой. Заметил ли он то, что не должен был? Хан смерил Минхо сердитым взглядом. — Ой, а что с рукой? Обидел кто? — Чонин тычет пальцем в исполосованные костяшки, с интересом и каким-то восторгом рассматривая старые нежно-розовые шрамы. — Это с детства. Маленьким был, мама белье в комнате гладила, отошла на звонок, а я как-то шнур дернул, и утюг на руку упал. — Нихуя, — воскликнул Глист, — выглядит так, будто ты медведя в одиночку поборол. Можешь ходить теперь и идиотов с Хуэдомирана распугивать. Клевые шрамы. — Спасибо?.. И все-таки Чонин хороший. За фингал снова стыдно… В китайской закусочной будто собрался ведьмовский шабаш, каждый занимается своими делами. Глист осоловело катает по столу стеклянный шарик от лимонада и хвалит переводные тату на теле Джисона, Феликс кистями рук повторяет хореографию, «случайно» хрустя костями перед самым носом Чана. Бан воет собакой и морщится, называя это гадостью. Минхо негромко попрошайничает сигарету у Мухи, тот отдает одну тонкую, исписанную эмоциями: «радость», «гнев», «страх» и «печаль». — Кто платит? — вскоре лениво мычит Чан, поправляя растаманскую бандану. — Камень-ножницы-бумага? — предлагает Клоп. Он ковыряется в кармане олимпийки и случайно роняет ингалятор на пол. Затем нагибается и поднимает с пола жизненно необходимую вещь, кряхтя оттого, что тяжело сгибаться на сытый желудок, — двое проигравших лохов платят. — Да успокойтесь, я заплачу, — расплывается в самодовольной улыбке Муха. — Откуда деньги, клубничный? — громко шепчет на ухо Хвану Блоха. Так, что слышат все. — Коробка с хентаем начала неплохо плодоносить. — Мне кажется, ты нас наёбываешь, — недоверчиво щурится Сынмин, — учти, узнаю, что ты стал шестёркой бандитов… — Блохастый, все нормально, — он наклонился к уху и сказал намного тише и мягче, Клоп не расслышал бы даже при всем своем желании, — я бы не стал, ты ведь знаешь, — а после откинулся на спинку стула и насмешливо воскликнул, — я что-то типа 2D сутенера. Вышивки драконов в свете огней «Чайнатауна» кажутся такими же смущенными, как Джисон, периодически сочиняющий легенды редких детских встреч с Минхо. Таракан заинтересованно выгибает ровную бровь, когда цветастая коалиция голов Комара и Мухи что-то щебечет о традициях, давно принятых в их кругах. Дань уважения безумству и культура паразитического братства, о которой Минхо до этого и знать не знал. По крайней мере решили, кто из сегодня тратит деньги. Музыка устало хрипит, совсем на последнем вздохе, когда приносят странный салат с медузами. По словам Мухи и Комара, это обряд, через который проходили они, а теперь и Джисон должен, чтобы стать полноценным учеником школы Мурасаки и обладателем всевозможных тайн Шестеренки. Хан замечает непроницаемое лицо Мухи, его пухлые розоватые губы и безмятежный отблеск густых зрачков, наполненных кофе или горьким ромом. Феликс всегда был более эмоциональным. У него на неловкой улыбке раскрыт обман. Парни хотят, чтобы тайное стало явным, но не так прямо, а с прозрачным намеком. Ли пятерней пальцев расчесывает морские волосы, а Джисон переглядывается с Минхо и едва самоуверенно скалится, получая в ответ похожий кивок. Он подцепляет палочками ломтик хрустального мяса, с удовольствием смакуя вкус, а Комар таращит глаза. — Мы же пошутили… Как ты это ешь? — Это вкусно, — хмыкает юноша, отлавливая еще полоску медузы. — Это безвкусно, — кривится Чонин, — кошмар. — Вкусно же, сами попробуйте. — Нет уж, верю, — нервно хихикает Феликс. Чанбин простецки пожимает плечами и пробует предложенный кусочек. Трёт челюстями долго, словно играет на психике парней, в особенности Глиста и Комара. А после прожевывает, вынося вердикт: — Да ниче так, только тиной воняет. — Э-э-э, — неуверенно начинает Клещ, — вообще у нас до сегодняшнего дня не было никакого обряда посвящения, но думаю, неплохая идея ввести это для новичков. — Ага, но по правилам все должны это попробовать, — усмехнулся Блоха, скрещивая руки на груди. Нога вновь нервно затряслась, нет никакого желания идти домой… — Нет! — в один голос пискнули Феликс и мелкий. Так зародилась искренняя дружба на зарытом топоре обиды. Обряд был лишь маленькой, безобидной местью за соцветия лаванды под глазом Чонина. В чадной закусочной китайского квартала была и будет процветать жизнь: засаленная от проходимости посетителей и уютная оттого, что заполнена дурацкими секретами, не унесенными призраками до закрытия. — Я тут заметил, — хрипит Чан на выходе из «Чайнатауна», притормаживая Джисона, пока остальные ушли вперед, — что ты не видишь ни черта. Слепнем будешь. Парни, кишащие неподалеку, довольно загалдели. Минхо подмигнул Неваляшке, не сопротивляясь повисшему на нем Чонину, что празднично уводит его в городское цветение весны, куда следуют и остальные. Да здравствует новый Паразит. Джисон отчего-то улыбается как дурак. Счастливый и по уши влюбленный дурак.