Осколки

Андрей, не в силах совладать с зачастившим дыханием, сполз на корточки, приложился плечом к обвалившейся выщербленной стене. Совсем рядом, чуть левее головы, протрещала автоматная очередь. Пуля раздробила камень, мелкие осколки щедро полоснули щёку. Андрюха сматерился и стёр кровь суконной рукавицей. Где-то там, за тысячи километров, встречал новый 1995-й год далёкий Петербург. Звенели бокалы, гремели куранты, взрывались салюты. Там, в прошлой мирной жизни, горланил их песни в дымину пьяный Миха. А здесь вокруг была смерть, и пахло не мандаринами, а страхом и кровью. Андрей отказывался верить в то, что это не сон. Он не понимал, кого защищает в чужом городе с говорящим названием Грозный. Что он вообще здесь забыл, и за какие такие грехи его угораздило попасть в горячую точку? Всего ведь полгода оставалось дослужить… Ещё какой-то месяц назад он рисовал для дембельских альбомов красивых тёлок, а сейчас один грёбаный день унёс жизни половины его сослуживцев. Их необстрелянную колонну боевики выкосили под корень прямо на мосту на подходах к городу. Быстро и хладнокровно. Андрею чудом удалось остаться в живых. Снова очередь, снова пальба. Стреляли все: и чужие — прицельно, наповал, и свои — не целясь, просто в молоко, просто, чтобы стрелять. Жуткая паника накрывала с головой, стопорила сердце, крала воздух из лёгких. Андрей снял калаш с предохранителя и тоже даванул на пусковой крючок, чтоб пули летели куда-то туда, вперёд, где притаился враг. Проклятый тремор в руках никак не унимался, но Андрей его уже не замечал. Всё плыло в дымном тумане, и он действовал, как робот, как бездушная машина. Человеческие чувства и эмоции спрятались глубоко за грудину, в потайной угол, в окованный железом сундук. — Держим позиции, не отступаем! — лейтенант, зелёный и до уссачки растерянный, сам вчерашний выпускник военки, перебрался к Князю и неловко-ободряюще хлопнул по плечу. На его поясе ожила рация. — Четвёртый, четвёртый, авангарда больше нет, в бмп одни двухсотые, ёбаный в рот. — Мы сдохнем здесь все к хуям, — обречённо сказал Андрей. — Как скот. Пушечное мясо. Пустят нас всех под нож, как баранов на шашлык. — А ну, отставить разговоры. У нас есть приказ, и мы его выполним. Ясно, товарищ сержант? — Так точно, — сквозь зубы отчеканил Князь, а в следующую минуту рядом с ними разорвался пущенный из гранатомёта снаряд. Мир оглох, покраснел, обуглился и провалился в липкую темноту, сквозь которую пробивалась тягучая горячая боль. Она вгрызалась в тело озверевшей собакой, и ничего не помогало. Голова звенела изнутри. Андрей то терял сознание, то опять выныривал на поверхность, облизывал пересохшие губы и шёпотом звал маму. И совсем уж беззвучно — Миху. Мама приехала в госпиталь. Сидела рядом, гладила по голове и прятала слёзы. Андрей смотрел в потолок невидящим стеклянным взглядом. Нарочно смотрел, чтоб не видеть, не вспоминать, не чувствовать. Принятие давалось с превеликим трудом. Внутри, под кожей, в душе, дымящиеся руины медленно остывали под толстым слоем пепла. Мир перевернулся, истончился и канул в небытие.

***

Миха бочком вышел из лифта и замер, прислушиваясь, возле двери. Не услышал ничего подозрительного, и постучал. — Мишутка, наконец-то, — мама открыла дверь и тут же радостно засуетилась. — Отца нет? — Миха уклонился от поцелуя, чтоб не дышать ей в лицо недельным перегаром. — Нет, до вечера на работе. Заходи скорее, накормлю тебя. Миша выдохнул, стянул сношенные до трещин ботинки, перемятую косуху и первым делом спросил: — Андрей писал? — Да, — мама налила ему суп и отвернулась к шкафу. — Вот, держи. Мишка быстро надорвал конверт, да так и замер с недонесённой до рта ложкой. — Пиздец, — шёпотом вырвалось у него. — Мама, включи новости. Что там, в Чечне? Настоящая война, по-взрослому? Миха вернулся к конверту, забегал глазами в поисках даты. Ноябрь. Сейчас шла вторая неделя января. — Мам… Андрюху туда отправили. Вот чёрт… Беспечной жизни как-то разом пришёл каюк. Мише казалось, что кто-то со спины вцепился в его горло когтистыми лапами и душит-душит-душит. Режет по-живому. Он ведь представлял, что будет понтоваться перед Андреем, когда тот вернётся, посвятит его в панковскую идеологию «жить ярко-умереть молодым», похвастается настоящими кожаными брюками и упьётся новыми текстами. Будет пошло шутить, приставать с поцелуями, обниматься и тереться украдкой. А обернулось всё совсем не так… Миха обхватил голову и качнулся к матери, чтоб прижаться, как в детстве, но опомнился и остановился. — Успокойся, Мишка. Ничего страшного не случится. Даст бог, вернётся Андрюша живым и здоровым. Она долго успокаивала его, баюкала в руках. Из кармана выпал вдруг инсулиновый шприц и звонко прокатился по полу, будто обличительно хихикая. — Миш… — утешение в голосе тут же сменилось беспокойством и тревогой. — Что это? Зачем тебе? — Ничего, — Миха вскочил, торопливо складывая всё обратно, — ничего, мам. Просто просили купить. У девчули одной диабет. И я… — Миша… — Не веришь? Твоё дело. Всё, мне пора. Если Андрей ещё напишет… — тут Миха задумался. Дома он и так появлялся крайне редко, в последнее время только ради писем. — Отдай Лешке письмо. Он знает, где меня искать. Через пару томительных бессонных недель Миха узнал, что Андрей вернулся, но пока долечивается в больнице. Об этом ему сообщил отец Князя. Мишка, помятый, похмельный, дико обрадовался и рванул туда, не дослушав. Ну и пусть в больнице, главное ведь — живой! Миша пролетел коридор и резко затормозил на входе в палату. Андрей полусидел, опершись на подушку, и буравил взглядом стену. Он был в армейской полинялой майке, и первое, что увидел Миха, — пару обрубленных перебинтованных культяпок вместо красивых сильных рук. Голова Андрея непроизвольно подрагивала. Перед глазами всё расплылось, и Миха судорожно схватился за спинку ближайшей койки. К горлу подкатила тошнота, лоб покрылся липкой испариной. Андрей, бледный, землисто-пепельный, заметил его, вымученно улыбнулся и попытался приветственно кивнуть: — З-здорово, Мих. К-как сам? — Андрюх… Ты чё? Не надо, не надо, — Миша ошалело тряс головой, быстро перейдя с шёпота на горький крик. — Не притворяйся, что всё в порядке. Суки, что они с тобой сделали?! Что?! Уебаны… Всех уничтожу, блять, урою нахуй! Андрей, ты это… Щас я… Я вернусь, порешаю всех и вернусь! Мысли совсем спутались. Миша трясущимися руками очень аккуратно хлопнул Андрея по спине и поднял на уши всю больницу, кроя хуями всех на свете хирургов. Потом купил в ближайшем ларьке водки. Выпил по дороге и вломился в военкомат. Орал, угрожал, требовал отправить его сию минуту в Чечню, чтоб лично отомстить за другана. Смотрел в рожи этих штабных тыловых крыс и вопил, что во всём виноваты они. Сломали жизнь художнику и музыканту! Перечеркнули все мечты… Ебучая система, ебучая армия, ебучее государство! День закончился ментовкой и камерой. Миха метался за решёткой, как лев в зверинце, кусал пальцы, бился кулаками в стены, лишь бы заглушить ужасную боль. Перед глазами стояло лицо Андрея и его изуродованное тело. — Нет… Нет, нет, нет… — Миха сидел на корточках и раскачивался туда-сюда, как псих. — Андрюха, нет… Едва выйдя из обезьянника, Миха побрёл к барыге за ханкой. Очень надо было поставиться. Забыться. Окуклиться, как гусеница. Под дозой пришёл в больницу и сказал: — Мы… Мы выступаем завтра в «Горе», Андрюх. Что заработаем, всё тебе отдам, на лекарства, на всю хуйню. Пацаны не против. Копейки, конечно, но это пока. Выпалил это и трусливо сбежал. В следующий раз он пришёл к Князю только через месяц. Уже домой. Миша не мог подобрать слов, глядя в безжизненные выцветшие глаза Андрея, и всё время норовил отвернуть башку. Разговор не клеился. Всё рухнуло. Сломалось. Улетело в глубочайшую пизду. — Возьми водки, — невнятно потребовал Андрей. — Наливай. Миха опрокидывал стопки в себя и в Андрея, осторожно подносил к его губам колбасу и солёные огурцы. Прилично набравшись, Миша сдвинулся ближе и попытался обнять Князя за шею, но тот резко отшатнулся и дёрнул обрубком плеча. — Не трогай меня. Пожалуйста, Мих, никогда больше. Ладно? Мишкин мир схлопнулся окончательно. — Я ухожу из группы, Миха, — вдруг ещё сказал Князь, глянул в окно и забил в крышку гроба последний гвоздь. — Какого хуя? — взревел Горшок. — Андрей, не вздумай сдаваться! Ничего не кончено. Ничего, слышишь?! Он говорил и говорил, убеждал, умолял, требовал… Приходил каждый день, уламывал сходить на студию, показывал свои песни. — Андрей, я всё для тебя сейчас сделаю. Ты поправишься. Деньги нужны, так мы порешаем. Протезы заграницей купим. Петь ты можешь, стоять на сцене тоже, микрофон на стойке никуда не убежит. Ну скажи, скажи, чем ещё тебе помочь? — зверея от бессилия, вопрошал Миха. — Я помогу! — Больно, Мишка, — вырвалось как-то у Андрея. — Очень больно. И болеть-то, блять, нечему, но тянет, выкручивает… Фантомные, мать их, боли. Андрей больше не сочинял тексты. Не шутил, почти не улыбался. И музыку не писал. Миха глотал злые слёзы. Растоптали сказку, зарезали… Сгубили. Убили родного Андрюшку там, среди грозных гор, а вернули чужого раздавленного сержанта, чёрствого ко всему, кроме своего горя, посеревшего от пепла. Горшок метался между Князем и группой, своими амбициями и общим делом, задыхался от любви, безысходности, глубоко спрятанной жалости. Манипулировал. Провоцировал. Выводил на эмоции. Как мог, пытался вернуть прежнего Андрея. Ничего не получалось, и, в минуты самого горького отчаяния, он не справлялся. Пришёл однажды к Андрею обдолбанным, да вдобавок с соломкой в кармане. — Забодяжим? Натуральное сырье. Полегчает, ё-моё, стопудово. Считай, это лекарство. Князь долго-долго молчал, видимо, взвешивал что-то в своей башке, а потом вдруг страшно рассмеялся: — Горшок, ты дебил? Сейчас ты подсадишь меня на эту свою черняшку, и чё? Ставиться я как буду? Маму просить? Я даже жопу вытереть сам не могу. В воздухе повисло тяжёлое невыносимое молчание. Потом Князь толкнул Миху всем корпусом и заорал: — Я эту хуйню всю ненавижу, понял? Понял, нарик долбаный? Ты должен жить, жить, блять! Особенно теперь! На всю катушку, но не сгорая. За себя и… — Андрей сорвался на хрип, но продолжил, — и за меня, иначе мир Короля и Шута исчезнет. Миша попятился и убрался из квартиры. Вернулся уже протрезвевший. Андрей будто ждал его. — Миха… Я видел смерть. Это полное дерьмо. Не ищи её, пожалуйста. Мих. Я видел… Видел… — Расскажи мне, Дюш, — Миша растёкся по дивану, упав на него. — Расскажи. Он внимательно и долго слушал. Впитывал всю ту боль, что прорывалась из души Андрея, дышал вместе с ним воздухом кромешного ада, чуял отвратительное дыхание смерти, до вздыбившихся на загривке волос, и клялся сам себе, что теперь всё будет по-другому. — Мы справимся, стопудово справимся. Я сам, ё-моё, сам стану твоими руками. Ты, главное, не сдавайся. Ты сильный. Поверь мне, Андро, просто поверь, — Миша прижимал его к себе, не встречая больше сопротивления, шептал горячо прямо в ушную раковину, обнимал, и, совсем осмелев, целовал зарубцевавшуюся ткань предплечий лёгкими нежными касаниями. Безумием было верить наркоману. Но Андрей поверил. Быть может, их обоих найдут через пару лет холодными, с закатившимися глазами и пеной изо рта, в грязной, пропахшей растворителем кухне или в сточной канаве. А может, пройдёт лет тридцать, и они до сих пор будут вместе стоять на сцене, сцепившись двумя руками, живой и бионической, и радостно улыбаться многотысячному залу. Или разбегутся, и будут жить и умирать по отдельности. Андрей не знал. Знала лишь судьба. И приговор был вынесен уже давно.