вернуться к простым вещам

      ***       в другой жизни я мог бы стать солнцем       ***       я уже, наверное, смирился, что он тоже уйдет. так что пока он тут, я буду стараться запоминать как можно больше.       ***       07.05.2017       что будет, когда он уйдет? кто снова будет помогать мне жить?..       во всяком случае, я надеюсь, что к тому времени я не разучусь мечтать.       это, возможно, поможет мне.       ***       09.05.2017       я хотел бы понять то, что вы чувствуете. мы совсем разные, и я не могу сказать, плохо это или нет. но я действительно хотел бы тебя понять.       мне так хочется изуродовать свое тело, чтобы знать, что меня любят не за внешность.       я бы хотел забрать все твои горести и страдания.       ***       30.05.2017       ночью мне приснилось три кошмара, связанных между собой некоторыми героями, но не сюжетом. я очень испугался, когда не мог открыть глаза, пытаясь проснуться. хрень какая-то. надо было покупать и есть глицин.       а еще я, кажется, скоро останусь один. хотя бы потому что сам себя накручиваю по этому поводу. мне кажется, что в действительности меня никто и не любит, но это, наверное, замашки манипулятора. пора прекращать.       если я никого не интересую, то так тому и быть. нечего слюни распускать из-за ничего. радуйся, блять, пока можешь.              Арсений закрывает вкладку на рабочем компьютере, тыкает что-то в Экселе, но взгляд, упавший на время, так и не перемещается в ячейку очередного странного, не совсем понятно кому нужного отчёта, который, вообще-то, можно доделать и в понедельник, поэтому он закрывает таблицу и вздыхает, выключая компьютер.       Сегодня на улице ужасный ветер, а нужно ещё доползти до магазина.       В общаге в углу холодильника скромно расцветает плесень, очерчивая собой контуры когда-то лежавшего там кочана капусты, и никакая мышь там, даже если захочет, не сможет повеситься, потому что весёлые табуны тараканов спровадят её быстрее, чем она дождётся в своём укрытии желания покончить с собой.       Арсений прощается с Гришей — любимым кактусом — и, подхватив сумку и баночку с кафедральными ключами, закрывает дверь. Сегодня пятница, даже заведующая свалила пораньше, но додежурить до святых четырёх кому-то было надо. Арсений согласился. Ему всё равно никуда идти больше не нужно.       Кроме дурацкого магазина.       Нет бы сделать общагу не напрямую вдоль набережной от главного корпуса, а хотя бы на соседней улице, чтобы по пути был хоть какой-нибудь ларёк и не надо было наворачивать длиннющие крюки… Всё для студентов, впрочем. И непонятки с госами, и неверная формулировка темы дипломной работы в приказе, заявление на которую он писал едва ли не печатным шрифтом, чтобы никаких недопониманий с лаборантами кафедры этажом выше, и даже сломавшаяся кофе-машина в буфете — всё для любимых детей этой альма-матер.       Он сдаёт ключи на вахте, прощаясь с сотрудником службы безопасности, сидящим по другую сторону, и слушая в ответ привычную звенящую тишину — входящие в универ студенты даже не достают студак, потому что дядька самозабвенно пялится в телефон, — и наконец-то выходит на свежий воздух.       Внутри зудит, но вскоре это чувство буквально выдувает ветром. Сегодня солнечно, но все распустившиеся цветы явно пребывали в далеко не культурном шоке от погоды в целом, если на их бутонах, конечно, ещё остались лепестки. В Старом городе попадало много деревьев, все разумно не открывали окна весь день, а Арсений, покинув комнату в общежитии, только на входе в универ понял, что не закрыл окно, и, если все комнатные цветы отправятся в дальний полёт на детскую площадку под окнами, — ну, значит, так тому и быть. Кто он такой, чтобы противостоять силе природы?       На выходе с площади, где стоит университет, уже у первой остановки кто-то сзади кричит «Арсений!», поэтому он оборачивается и останавливается, дожидаясь, пока девушка добежит до него.       Настя тоже работает в университете, и когда-то они познакомились, потому что жили в одном блоке в общаге, но теперь Арсений в комнате один — с недавних пор, — а Настя уже больше года живёт с парнем где-то в Заречье, куда маршрутки уезжают только от Центробанка.       — Ты чего так рано сорвалась? — он принимает объятия и коротко некрепко сжимает её в своих. — Отпустили пораньше?       Настя смеётся, отмахиваясь.       — Ага, скажешь тоже, пораньше отпустили… в праздничные дни наяриваем до конца, а тут — в обычный день и пораньше? — они принимаются неспешно идти в сторону остановки. Настя иногда чуть ли не кричит, чтобы в порывах ветра было слышно её голос. — Пара пятая была, вот с неё отпустили пораньше — я все темы уже сдала. А мне в аптеку надо, вот и смылась. Если ты не расскажешь, никто не узнает.       Девушка заговорщически улыбается, притормаживая перед пешеходным переходом в ожидании, затормозит трамвай или уже нет.       Несмотря на пятницу, на улицах достаточно пустынно. Почти нет машин, на площади у универа и на игровой площадке чуть подальше не было ни одного ребёнка. Не мудрено, конечно: на почти полностью открытой местности сдувает только так. Может, дети и были, но резвятся уже где-то в реке или в парке ниже по склону, отправленные туда попутным ветром под жопу.       Их пропускает трамвай, и Арс морщится, представляя даже возможность пересечься с Настиной начальницей. В учебное управление он старается не заходить лишний раз, а если и надо, то подходит к непосредственной главе всего этого балагана в триста седьмой, а в Настину триста восьмую заглядывает лишь поздороваться или позвать на обед. И всё равно, даже не оборачиваясь в угол, каждый раз чувствует на себе недовольный взгляд Татьяны Ренатовны — женщины уже за сорок, которая иногда так удачно сливается с пресловутым фикусом за своей спиной, что и не заметишь сразу.       Они прощаются на остановке, и Арсений, оставляя девушку ждать маршрутку, направляется под углом в девяносто градусов к их пройденной траектории, потому что ближайшая табачка расположена у большого перекрёстка. Крюк получается большой, можно было сразу из универа завернуть за угол и пойти там, но не проводить Настю он не мог — всё ещё призрачно родной человек в этом совершенно чужом городе, и их разговоры всегда поселяли внутри тепло, будто даже здесь, по соседству с бушующей стихией, есть что-то мягкое и уютное, где его ждут, совсем отдалённо, но напоминающее дом.       Перед табачкой Арсений заходит в продуктовый. Дорога универ-общага занимает пять минут и была бы божественным подарком, если бы в холодильнике была еда хотя бы на пару дней вперёд. Но у него закупаться заранее никогда не получалось: хрен его знает, чего захочется на ужин или завтрак.       После состояния, близкого к коме, в котором он провёл по ощущениям едва ли не всю жизнь, приходится учиться заново считывать сигналы, которые посылают тело и мозг. Это похоже на детскую головоломку: взять фигурку и впихнуть её в отверстие правильной формы. Только у Арсения абстрактное мышление и сомнительная иерархия ценностей, поэтому он, даже будучи ребёнком, упорно впихивал квадрат в круг и не понимал, что не так.       Вот и сейчас мнётся в нерешительности перед холодильником с молочкой, пытаясь понять, хочется на утро взять йогурт с вишней, с клубникой или всё-таки попробовать сдохнуть за ночь и не стоять истуканом в нерешительности, мешая бабулькам тянуться за молоком.       Раньше, лет пять назад, это доводило его едва не до слёз. Самая обидная штука в мире — не знать, чего ты хочешь. Сейчас он упорно стоит дальше, пытаясь вычленить из мозга хотя бы какие-то образы, чтобы взять уже что-нибудь с полки, пока вентилятор над холодильником попадает потоками воздуха на макушку, формируя лишь мурашки вниз по затылку.       Ладно. Хочется, чтобы его просто погладили по голове.       И, пожалуй, кабачковой икры. Да, точно, икры.       Хватает банку с икрой, ещё одну — с фасолью, мысленно считает деньги, вытягивая ленту с несколькими пакетиками кофе — подсчёт их количества равнодушно оставляет на кассиршу, у него в голове операции посложнее проходят — и ещё две шоколадки, а потом с чувством выполненного долга встаёт в очередь.       Табачка в холле ТЦ, прямо на выходе из продуктового, встречает неизменной совсем молодой девчушкой, угрюмо высматривающей что-то в телефоне. Арсений пробегается взглядом по витрине с жидкостями, цепляется глазами за яркую упаковку оранжевого цвета и обзаводится покупкой за рекордные полторы минуты. И не сравнится с постойкой смирно у молочки.       Сомнительные ценности, а как же.       Руки совсем красные, поэтому в общежитии он первым делом, сбросив пакет и обувь у двери, отогревает их над ещё горячей батареей. Скоро уже май, последние недели были тёплыми — Арсений даже пару раз сгонял на работу только в пиджаке, без пальто, — но пришёл какой-то странный циклон или, может, магнитные бури, кто ж их разберёт, и на выходные ночью обещали минус. Благо, отопление есть.       Отваривая макароны в мультиварке, передающейся в комнате из поколения в поколение, он цепляет мимоходом телефон, стоящий на беззвучке после совещания, и видит, что ему звонят.       Вот блин.       Хочется не брать трубку, прикинуться хладным трупом и закутаться в плед, но звонит Дима, который не очень жалует мессенджеры: ему всегда проще сразу всё выяснить и решить, слыша голос собеседника. И даже если Арс не возьмёт трубку сейчас, звонки продолжатся в ближайшие минимум полчаса, так что это, наверное, бессмысленно.       — Привет, Арсюх, — по шуму на заднем фоне очевидно, что Поз дома: гремит посуда, перекрикиваемая голосом Кати, передающей привет.       — Привет. Что-то случилось?       Димка — староста их группы. Неидеальный человек, как и все другие, впрочем, но именно с ним из всей группы, несмотря на колоссальную разность характеров, Арсений продолжает близко общаться вот уже почти четыре года.       Поз суетливый, часто рассеянный, иногда странно расставляет приоритеты, а Арс обычно сидит смирно, с лицом камнем и лишний раз рот не открывает. На том и сошлись: Димка пиздит со всеми, кем может и не может, а Попов тихой тенью в деканате сверяет зачётки, заполняет учебные карточки и исправно записывает план грядущих мероприятий на старостатах.       — В воскресенье пойдём бабочек ловить? На Озеро.       — Погоду видел?       — Да посрать, — Арсений прямо видит, как он отмахивается и закатывает глаза. — Дождь не обещают, даже не облачно будет. Да и ветер, вроде, подуспокоится. Со мной пятнадцать перваков будет. Пойдёшь?       Очень похоже на Поза: отправить бедных детей, не знавших ещё полевых сборов, страдать как можно раньше. Дневные бабочки — это вам не ночные, тут простыню не натянешь и сидеть спокойно не получится.       Арсений в голове сверяется с календарём: во вторник последний экзамен в последней сессии, в принципе, подготовить билеты он сможет в субботу, а поучить что-нибудь в понедельник на работе. Наташи — второй лаборантки — не будет весь день, так что всё равно нужно будет досиживать до четырёх.       — Пойду-пойду. Во сколько?       Поз на секунду переключается на Катю, спрашивая время. Ответа не звучит, но они, наверное, разговаривают глазами, как любят это делать, поэтому в трубку звучит уже уверенное:       — Подкатывай к двенадцати. Пиздюкам скажу приезжать к половине, чтобы до двенадцати точно доползли. Буду ждать на той же лавочке, которая дальше от ТЦ.       — Хорошо.       Они молчат немного, Димка сюрпает супом, а потом, вздохнув, тихо-тихо говорит:       — Если что, звони-пиши. Всё окей, ты же знаешь.       Арсений усмехается, не зная, благодарить друга за такую отзывчивость или сокрушаться по своей несостоятельности.       — Знаю. Приеду.       — Ловлю на слове. Давай, пока.       — До встречи.       Арсений откладывает телефон, включает музыку с ноута и косится в сторону тарелки с макарошками. Больше тошнит, чем хочется есть, но хотя бы иногда надо запихивать в себя что-то более-менее горячее и приготовленное самим собой, иначе совсем с ума сойти можно.       В полночь он греет электрический чайник — ещё одна запрещёнка, но дверь закрыта на ключ и в пятницу администратор так поздно уже не ходит — и достаёт банку с икрой. Сомнительное сочетание, учитывая, что из чая в шкафу на полке только каркаде и противный зелёный с жасмином.       Но это — одна из причин чувствовать себя хотя бы немного живым. Призрачная связь между желаниями и действиями, слабое ощущение контроля над хотя бы чем-то — если сегодня это заключается в травяном чае и кабачковой икре, он не может отказать себе.       А в полдень садится за билеты, вооружившись подиком и кружкой сладкого кофе.              — А у вас как принято? Жалеете их, что ли?       — Ну да, так, немножко, есть такое, — отвечает одногруппник, недавно женившийся.       — Да вот она болеет, бедненькая, и пусть она полежит, да? — голос преподавательницы раздаётся эхом, стремясь к высоким потолкам в аудитории. — Вот они так и привыкают. А вы знаете, как это расслабляет? Это расслабляет организм, вы согласны?       — Да, — тихо отзываются одногруппники тут и там, давя в себе смешки.       — Да, — преподка вторит громче и увереннее. — Я б сказала так: так, Хайруллина, ноги в руки и бегом на занятие. Причина для пропуска — смерть. Ну, к примеру, если температуры нет, да?       В аудитории почти тихо, только тут и там кто-нибудь шмыгает носом.       — Ну вот, то есть сразу заметны эти издержки, да. Ну вот их знаете сколько у неё, тьма тьмущая. Это каждый год одно и то же, да, вот я за ней наблюдаю. Чтобы была вот такая вот редкая, жизнерадостная, румяная какая-то, вот такая вот крепкая татарка — такого нет, это такая редкость. Они вот все в основном такие вот. Как кисель. Вот тронь её — она растечётся. Вот такие. А так как будто бы нормальная. А вот ваша фамилия как?       Арсений оборачивается на неё, убегая взглядом с окна.       — Моя?       — Да-да, ваша.       — Попов.       — Вот, девчонки, смотрите: Попов сидит, накинул кофту, — Арсений растерянно пялится на рукава худи, опоясывающие плечи, — или, как я, безрукавку вот, сиди в шапке, хоть спальники надевай, но на занятии, как бы, если есть возможность, нет температуры, сиди. Лечиться ли надо или чего там… Их всех надо, мальчики, парить в банях, в банях, да, девочки? — одногруппницы переглядываются, со смешком кивают. — У вас в родительском доме у всех бани есть? Вы из сельской местности или из какой? Городские?       Леся отвечает, что городская.       — Вот, надо в баню, с веником и головой в снег, понятно? Растереть снег. Этим надо заниматься с детства, вот когда ей три-четыре-пять лет, чтоб она радовалась, чтобы это было за счастье. А потом опять в баню. Вот я так своих детей растила, потом опять в снег, чтобы это была радость. Чай, этот, как его, травяной — тут самовар в предбаннике, да? А если это лето, делают бассейн или обмываемся из т-эт… этого, ледяного… из с-с… из холодного… холодной водой, ведром, да? Если это лето. Ну только так, — профессорша тянет последнюю фразу, будто с совсем мелким ребёнком говорит, а не с двадцатилетними лбами. — А у вас как, в сельской местности? — она снова обращает внимание на Ильяса, который татарин, и Довлата, азербайджанца. — Если в частном доме живёте. Закаливаете девчонок?       — Не знаю, у меня в семье нет девочек, — медленно отвечает Ильяс.       Одногруппницы хохочут, и парень сам улыбается, понимая, как странно это прозвучало.       — Нет, серьёзно, вообще девочек нет, одни парни.       — А ты не знаешь, что ли? — преподка чуть повышает голос, чтобы её было слышно за звонкими смешками. Не кричит — это она так разговаривает. — Мать-то как?       — А соседи? — смешком раздаётся от Леси.       Ильяс смеётся: мол, соседи все тоже мужики одни.       — Мать-то как? Моется в бане?       — Ну, да, конечно.       — Или просто так помылась, вышла и пошла?       — Нет, конечно, парится.       — Парится и в ледяную воду или обливается — ну вот, хорошо. Женский организм должен париться, поняли, девочки, да?       Одногруппницы отвечают нестройным «да».              Как такие лекции, когда они по полчаса обсасывали каждую болячку заболевшей тогда татарки из группы, должны помочь сдать экзамен по этому предмету — Арсений не знал. Нет, конечно, в списке вопросов есть целый один про закаливание организма, но никаких теорий стресса Г. Селье и нарушений зрения и методов их профилактики они на парах так и не обсудили. Хотя часовую лекцию, состоявшую из историй про знакомых профессоров преподки, которые зарабатывают копейки и роются в мусорке в поисках еды, наверное, можно считать ответом на вопрос про способы повышения стрессоустойчивости.       Ильяс скидывает свои последние десять вопросов в девять вечера, и Арсений сводит документ в один, расставляя заголовки и подглавки, чтобы из содержания можно было быстро перескочить по нужному вопросу. На прошлом экзамене, в понедельник на этой неделе, преподка попросила выложить телефоны на столы, поэтому Арсению списать не удалось — он сидел почти напротив и лицом к ней, — но пролистанный накануне такой же документ и случайно упавший взгляд на вопрос про анемии и их классификации помог не ударить лицом в грязь, а потому, оперируя цветовым показателем и его значениями, он не давал профессорше и слова вставить, иначе весь ответ превратился бы в обсуждение очередных её соседей, которым стало плохо, мало денег и которые от горя спились или пошли «на трассу» — и по хер, что у них ближайшая трасса нормально начинается километров за двести от города. Арсений получил свою заслуженную или не очень пятёрку и ушёл довольный на работу.       Перспектива вставать не в двенадцать, а хотя бы в девять утра, чтобы успеть раздуплиться и очнуться от апатии, накатившей к ночи, гонит лечь спать пораньше.       Они с Димкой уже встречались на прошлых выходных. Поз оставил Катю дома, учиться, а сам схватил потрёпанный временем сачок и курил во дворах, пока Арсений не сообщил, что трамвай едет по мосту в направлении Заречья. Солнце светило ярко, но в тени всё ещё было холодно, поэтому через час они сели у Озера на перекур и Димка всунул ему в пальцы яблочный Чапман, сфоткал их для Кати и, проверяя улов в две бабочки, кинул бычок в стоявший рядом мангал, направляясь к выходу из Парка.       Тогда же договорились, что на следующей неделе тоже попробуют съездить. Арсений, конечно, забыл, но Поз понимающе напомнил в пятницу.       Без Димки, наверное, вообще было бы сложно. Он на первом курсе таскал в актив, пока они ещё не отдались науке всей душой и всем телом, по тусовкам и встречам; показал классную кофейню в Центре, даже один раз провожал на поезд и во время карантина написывал, не давая совсем закрыться — Арсений тогда почти забрал документы из вуза, терзаемый каким-то токсичным желанием не уезжать из дома, где ему плохо, — прикрывал, когда апатия брала верх на втором курсе, уже после карантина, и он пропускал слишком много пар. В начале третьего первые два месяца учёбы исправно отчитывался, что всем преподам сообщил, что Арс тусуется в приёмке и выйдет на пары только в середине ноября, когда личные дела заочников их факультета будут сшиты почти на сто процентов, а потом остаток учебного года на жалостливые сообщения отвечал, что разрешает ему не идти на занятия и отлежаться — словом, окутывал взыгравшийся депрессивный эпизод мнимой оболочкой спокойствия и нормальности, пока Арсений ползал к психиатру и пил таблетки, исправно раз в месяц сваливаясь на больничный с простудой или синуситом.       Летом после третьего курса, когда медикаментозная терапия закончилась и он укатил домой, староста старательно отвечал на фотки с травой, растущей в родном микрорайоне, и изредка интересовался, как дела. Не давил, но беспокоился — и Арсений, соблазнившийся на мило идущую впереди парочку с собачкой и сфоткавший их пару раз со спины, отвечал, что скучает и благодарен.       Он старался не думать, что будет, когда учёба закончится и их тандем распадётся. В родительской квартире со временем тоже стало лучше, спокойнее, а в старом городе ещё остались люди, по которым он, кажется, скучает и которые любят его не меньше, чем Поз. Самое главное — отвечать на сообщения не раз в месяц, пропадая с радаров, только оказавшись в домашней кровати.       Они как-нибудь справятся. Арсений будет в это верить.       Он смотрит на карту, прикидывая разброс: между мостом и Областной больницей, которая в трёх остановках дальше от Центра на север, красуется всего один трамвай в нужном направлении, уже заворачивающий на улицу 1905-го года, концом которой и считается мост, поэтому с минут пятнадцать ещё можно спокойно сидеть и допивать чай — скорее всего, двойка, отражающаяся около Северного депо, уже едет в сторону больницы и раньше времени рыпаться не стоит.       Арс отписывается Диме, что, возможно, опоздает, потому что доедает свой перезавтрак-недообед, и неспешно собирает рюкзак, закидывая туда портативку, шнур и фотоаппарат. После того, как вода в фильтре набирается, переливает её в бутылку и кидает туда же, выключает ноут, проверяет окно и розетки — в пятницу, на удивление, комната после целого дня с окном нараспашку осталась цела, но повторять волнующий опыт не хочется — и, закинув рюкзак за спину, закрывает дверь на ключ.       Пальто остаётся висеть в комнате: на улице плюс десять и солнечно, облаков не наблюдается, а парк у озера просвечивается со всех сторон, так что замёрзнуть он не успеет, только если пока будет ехать. Трамвай слышно издалека, поэтому Арсений спешит к пешеходному переходу, встречая там нужную двойку, старый вагон которой угрожающе гремит, останавливаясь, чтобы пропустить пешехода; к остановке подходит как раз, когда двери трамвая открываются, и забегает внутрь.       Новые вагоны, конечно, нравятся всем намного больше: они двигаются плавно, почти бесшумно; приехавшие из Москвы, они этой весной стали красоваться терминалами для оплаты картой не только в руках кондуктора, но и на поручнях; на полу, как бы странно это ни было, постелен линолеум. В глазах Арсения же у старых вагонов есть один большущий плюс, спасший его пятую точку зимой не один раз: сидения с подогревом. И шум внутри — это больше про что-то родное, чем раздражающее.       Он отписывается Диме, что они заворачивают на 905-ую, и в ответ прилетает фотка с рассредоточившимися тут и там перваками. У большинства с собой есть один или два сачка — и Арсений всерьёз начинает волноваться за популяции бабочек у Озера. Вроде как, краснокнижных видов там не обитает — и на том спасибо. А то теперь, судя по всему, будут.       Катя вызывается встретить его на остановке, чтобы спокойно провести сквозь незнакомых людей прямиком к Диме, поэтому, вылезая из трамвая, Арс падает к ней в объятия, улыбаясь. Они спускаются в подземный переход, натыкаясь на парня с гитарой и престарелую женщину, просящую милостыни — оба неловко отводят глаза, чтобы не смотреть на неё. Арсений не местный и в порядки города старался не вникать, поэтому Катя, держа его под руку, рассказывает, что, скорее всего, это мать или бабушка кого-нибудь из местной Заречной группировки: предыдущие мэр и губернатор пытались с этим всем что-то сделать, но не успели. Зато нынешних всё устраивает.       Димка сообщает, что остался один опоздун, трясущийся в какой-то из маршруток, и они остаются дожидаться его. Катя рассказывает про препода по хирургии, когда Поз, завидев искомый объект, звонит кому-то — вероятно, ему? — и говорит, что они выдвигаются, а «эта дылда» пусть догоняет их на своих длиннющих ногах самостоятельно.       Арсений с Катей идут впереди, ведя за собой нестройную кучку галдящих студентов, и со стороны они все, наверное, выглядят очень странно и забавно; Димка замыкает колонну и подгоняет тех, кто спит на ходу. Едва завидев кромку воды и плескающихся там уток, Арс лезет в рюкзак и достаёт фотоаппарат: традиция фоткать птиц со спуска к озеру каждый раз, когда он тут оказывается.       — О, зяблик поёт!       Поз оглядывается, оказываясь рядом с Арсением, и ищет глазами по деревьям. Попов же прислушивается, настраивая фокус на сидящих вдали, у кромки противоположного берега, двух белых птицах, и недовольно ведёт плечами:       — Это пеночка. Которая весничка.       Сделав фото, он поднимается с корточек, вглядываясь в стоящее по правую руку дерево, и указывает куда-то вверх:       — Вон сидит.       Птица, будто подтверждая слова, скачет по ветке и снова поёт; Димка хмурится и машет головой.       — С чего взял, что пеночка?       — На практике хорошо слушал, — Арс вздыхает. — Без росчерка поёт. Совсем уже со своими бабочками всё забыл?       Вспоминается, что у параллельной группы тогда на практике экскурсии выпадали на пасмурные дни после обеда, когда тучи становились темнее с каждой секундой, поэтому они послушали нормально едва ли с пять птиц, а весь их зачёт свёлся к прослушиванию пения одной и спору «зяблик — не зяблик», где зяблик выиграл со счётом 19:1.       Пеночка спускается почти на самую нижнюю ветку, с интересом рассматривая столпотворение внизу. Арсений поднимает фотик, через секунду щёлкая затвором и, нажав кнопку просмотра сделанного фото, приближает его и тычет в лицо Диме:       — Вот, видишь? Пеночка-весничка.       Позов надувается и бубнит что-то под нос, а сзади, почти над самым ухом раздаётся прокуренным басом:       — Красивая.       Арсений дёргается и поворачивает голову, натыкаясь на склонившуюся русую макушку, а Димка тычет подоспевшую дылду в рёбра и начинает причитать:       — Антох, если я сказал к половине двенадцатого, я имел в виду половину двенадцатого, а не полпервого. Ты как ещё не вылетел со своей пунктуальностью, а? Может, не сам отчислился, а тебя выкинули, а тебе стыдно признаться и ты до сих пор нам врёшь, что тебе просто надоело, а? А? Отвечай, когда тебя спрашивают, — он продолжает злобно тыкать чужой живот, а Антон смеётся и отбивается от назойливых рук.       — Ничё я не вру, Поз, заебал, — он вздыхает, разгибается и щурится, уставившись на солнце. — А опоздал, потому что маму с больницы ждал. Доволен?       Арсений отходит ближе к берегу, рассматривая мать-и-мачеху под ногами, и пока что выключает фотоаппарат, оставляя его висеть на шее. Все первокурсники, вроде, навостряют ноги в направлении главного входа в Парк, чтобы дойти до мест, отдалённо напоминающих поля, где ловить бабочек будет удобнее. Катя мелькает где-то впереди, и Арс уже собирается догнать её, когда на плечо ложится чья-то широкая ладонь, мягко останавливая и разворачивая.       Арсений смотрит на Антона вопросительно, мол, чё хотел, а тот улыбается и, не отпуская плеча, говорит:       — Димка сказал с тобой нормально познакомиться, а то в унике никак не получалось. Я Антон.       — Я уж понял, — Арс хлопает глазами, вспоминая, что пару раз видел этого парня на этаже. — Арсений.       Вообще-то, знать всех студентов по именам и в лицо не входит в его обязанности лаборанта, тем более эта кучка — не их группа; последние биологи-очники с кафедры биологии человека, где он работает, выпускаются в этом году — их с Димкой группа, — а потому желание познакомиться выглядит странно. Пусть знакомится с лаборантами своей кафедры, с ним-то зачем?       — Пойдём, — Антон, подталкивая легко вперёд, выпускает Арсово плечо из хватки, и исчезнувшее тепло ладони фантомом греет ещё несколько секунд, пока они встраиваются в колонну вертящих головами по всем сторонам студентов, будто те никогда в жизни деревьев и уток не видели.       По левую сторону тянется озеро, за последние годы сильно высохшее; пейзаж открывается красивый, много птиц и высокой травы, шелестящей на ветру, который утихает, едва поднимаясь, и Арсений, прикрыв глаза, глубоко вдыхает сухой весенний воздух и прислушивается к говору уток.       Где-то впереди колонны Димка рассказывает про сачки и необходимый диаметр кольца, чтобы ловить дневных бабочек, а потом ругает какого-то пацана за его двадцатисантиметровое кольцо и короткий капюшон, который не получится закрыть; говорит про процесс лова и какие бывают способы: удобнее, конечно, на лету, но если бабочка сидит — накрывай сачком и не стесняйся, а если пошёл за другими насекомыми или стоишь в высокой траве, пробуй на манер косилки — что-нибудь в полотне сачка да окажется.       И эти слова будто отбрасывают в прошлое: сначала на год назад, когда нынешние второкурсники слушали всё то же самое; потом — чуть дальше, на их собственный первый курс, когда всё это приходилось изучать по видео из интернета или по специальным заметкам преподавателей; Арсений словно растворяется в прошлом.       Пять лет назад, когда мир казался совсем тёмным и противным, он часто выходил гулять в одиночестве. За домом была река, и по её берегу тянулся густой неширокий лес, прерываемый тут и там полянками, поросшими травой и кустарниками. Из-за преграды деревьев всегда было слышно город: проезжающие по дороге машины, гулявшие по тротуару люди, иногда с собаками или детьми, хлопки закрывающихся и открывающихся окон, но тут, семеня по тропинке с другой стороны, Арсений чувствовал себя лучше и спокойнее. Не отгороженным от мира с его шумом и серостью, но уютно укутанным в пение птиц и шуршащую листву, будто бы защищённым. Носить броню на себе никогда не получалось, поэтому приходилось прятаться в чужую.       — О, камыши, — Антон рядом тычет пальцем на высокие коричневые стебли с небольшими шапками засохших метёлок на концах.       — Один лучше другого, — Арсений косится на траву. — Это тростник.       — А ты откуда знаешь? — он снова улыбается, светло так, как солнце.       Арс невольно вспоминает, что тоже когда-то хотел быть солнцем. А стал… ну. Сейчас, по мнению Антона, наверное, занудой.       — На практике хорошо смотрел и слушал. На втором курсе будет экскурсия сюда, запомни, блеснёшь знаниями перед профессором.       Антон благодарно кивает и отвлекается на диалог с, очевидно, одногруппницей, и Арсений решает, что может наконец догнать Катю и поболтать с ней. Отходя от предыдущего собеседника, он чувствует лёгкое прикосновение между лопаток, но не оборачивается, потому что не знает, хочет ли, чтобы это был Антон или ветер, всполошивший воробьёв в ближайшем кустарнике.       Катя снова берёт его под руку, и они идут самыми первыми, пока где-то сзади слышатся постоянные смешки и перекрикивания друг друга. Мимо проходят семьи, выбравшиеся на пикник, и многие со скепсисом смотрят на галдящую толпу с сачками.       Удивительно, но через полтора часа, когда решено было дойти до лавочек рядом с мангалом на перекур, по количеству бедных пойманных бабочек лидировал Антон, которому длиннющие руки и такая же бамбуковая палка сачка Димы позволяла ловить тех, что порхали выше, стремясь улететь. Поз исправно проверял улов, чтобы не больше двух экземпляров одного вида на всю группу, прежде чем позволял студентам запустить руку внутрь сетевого полотна и аккуратно сжать брюшко, стараясь не повредить крылья. Это вам не ночные бабочки, которых морить надо денно и нощно.       Арсений отходит с Димой ближе к берегу, и Поз протягивает ему сигарету; они раскуривают, обсуждая грядущий экзамен и преддипломную практику, собрания по которой всё ещё не было и, кажется, даже не планируется. Арс обещает напомнить руководительнице про них в понедельник и пускается в рассказ об очередной лаже бухгалтерии, тяжело вздыхая, когда сбоку к ним пристраивается Антон и просит зажигалку.       — Паровоз приехал, — Димка лезет в карман и хмурится. — Бросить не хочешь?       — Кто бы говорил, — Антон отмахивается от слов, благодарно принимая зажигалку. — У меня нервная жизнь, и я катаюсь в больницу едва не чаще матери, так что могу себе позволить. Заебал.       Арсений, наблюдающий за их перепалками со стороны, не особо складывал в голове отношения, которые связывают этих двоих, но понял одно: Поз заебал.       Наверное, это нормально, когда дружишь с таким опекающим человеком: он, будучи в важных делах крайне рассеянным, всегда помнил, у кого из друзей в жизни какие проблемы, написывал с дурацкими вопросами, стараясь не переходить невидимую черту, но отставал по первой же просьбе, и всегда-всегда дожидался, пока Арсений найдёт в себе отголоски сил, чтобы ответить спустя день-неделю-месяц молчания.       Может, иногда он реально заёбывает, но больше всего на свете хотелось говорить ему о своей благодарности.       Они молчат какое-то время, и лёгкий ветер в спину приятно сдувает жар от солнца. Арсений поворачивается к светилу лицом и смешливо жмурится, греясь, пытаясь впитать это ощущение света на ресницах, чтобы унести его сегодня с собой в темноту ночи. Выбрасывая бычок в мангал, он поворачивается и замечает, что Антон неотрывно смотрит на него, а Дима — на Антона.       Взгляды у них какие-то странные оба; но тот, что ощущается на себе, немного сковывает и заставляет чувствовать себя неловко. Антон ловит его глаза и заметно тушуется, и становится как-то совсем суетливо.       Арсений замечает, что тот пришёл в жёлтой толстовке, и улыбается слегка:       — Фанат Уэса Андерсона?       Теперь оба смотрят на него с непониманием.       — Ну, жёлтый худак. Прямо как из Королевства полной луны.       — Я не смотрел, — отзывается Антон.       Димка согласно кивает, а потом его глаза зажигаются, и Арсу хочется протяжно завыть, потому что знает он этот взгляд.       — Мы с Катей как раз думали, чё вечером глянуть. Арс, прикатывай? Пересмотришь.       Арсений пожимает плечами, но Поз уже хитрюще улыбается, прекрасно понимая, что он приедет, и начинает обсуждать с Антоном, что им взять пожрать. Видимо, Антон там тоже будет.       Вот, обещает принести мамин пирог. Не, ну точно будет.       В Арсении поселяется тревога. Это Дима и Катя — почти совсем родные, с которыми находиться в одном помещении давно уже уютно и приятно, но знание, что там будет кто-то ещё, не даёт успокоиться. Не потому что Антон пугает или выглядит каким-то некомфортным; Арсений и себе не до конца каждый раз может объяснить, почему ему так странно и неприятно находиться с кем-то посторонним в привычной обстановке. Это подрывает чувство внутренней защищённости, будто делая его уязвимым сразу ко всему миру в целом, и, даже если мозгом каждый раз он понимает, что ему совершенно плевать, что там кто подумает, успокоиться никак не получается.       Он говорит, что съездит в общагу помыться, захватить куртку или пальто — к вечеру совсем похолодает, и возвращаться полчаса по холодным улицам и не всегда тёплым трамваям не хочется — поест и приедет.       — Да что мы тебя, не накормим, что ли? — Димка косится на убегающую группку девчонок. Наверное, мысленно в голове высчитывает, сколько баллов кому поставить за сборы в счёт летней практики.       Антон и Катя дожидаются Поза, чтобы сразу вместе уехать.       Арсений тяжело вздыхает.       — Я сам сварил себе макарошки. Что, станешь лишать меня удовольствия?       Антон давится дымом, бросая странный взгляд — ну, вот, опять, это оно, — а Дима понятливо кивает и улыбается:       — Ну, тогда приятного аппетита. Напиши, как поедешь к нам.       В общаге Арсений после душа и ужина снимает с вешалки старую огромную джинсовку. Выхватить её из дома получилось только прошлым летом, но теперь она наконец-то греет его в чужом городе: потрёпанная, уже не отстирывающаяся от следов работы на участке, дедовская. Раньше бывшая у человека, которого теперь нет.       Она едва греет, но не пускает ветер, и, стоя на остановке в ожидании пресловутой двойки, Арсений тепло жмурится, закутываясь в неё глубже. Уже в трамвае отписывается Димке, что через полчаса будет, включает в беспроводных наушниках музыку и поворачивается к окну.       Мимо плывёт город. В Центре очень много исторических зданий — низких, двух- и трёхэтажных, кирпичных и железобетонных, изредка — деревянных, и взгляд скользит по табличкам, сообщающим, какие купеческие семьи и известные люди где жили. Драмтеатр, дом купца Акчурова, Пушкинский сквер, 905-я, мост, река, торговый центр и дальше, глубже в Заречье; знакомые улицы и дома, привычный маршрут — и тревога внутри чуть успокаивается, пока в наушниках играют песни группы Кино. Солнце ещё светит, бликами отлетая от реки и переливаясь на почти ещё голых ветвях деревьев, и трамвай плывёт, слегка покачиваясь, когда водительница набирает скорость на прямой дороге.       Арсений фоткает синюю наклейку «прислоняться к двери и ехать на нижней подножке запрещается» и закидывает в сторис в инсте с подписью «#трамвайныенадписи 4», чтобы Димка посмеялся, и выходит. Прошлой зимой они облюбовали эту остановку, пока была практика в школе, и теперь она приветливо машет картинками из памяти про круассаны из Пятёрочки неподалёку.       Здесь везде — воспоминания. Может, поэтому Арсению хочется скорее уехать из этого города.       Катя терпеливо ждёт, пока он разденется, сбросит кеды и помоет руки, прежде чем снова заобнимать. Сразу спрашивает про чай и уходит ставить чайник. Из гостиной раздаются голоса Димы и Антона, спорящие про какую-то игру, и тревога, прикорнувшая внутри, ядовито приоткрывает один глаз, держа ухо востро.       Поэтому Арсений сразу заворачивает в кухню, чтобы помочь Кате. Пока она раскладывает еду по тарелкам, заваривает всем, кроме Димы, чай — тому подавай кофе. Расставляет кружки по столу, предполагая, что на место без тарелки должен сесть сам, и устраивается на табуретке, откидываясь на стену и ставя одну ногу на сидушку, чтобы приобнять её.       Катя кидает смешок и зовёт парней к столу.       После ужина хочется покурить, и Арсений, опрометчиво оставивший парилку в общаге, просит у Поза сигарет, на что тот отмахивается, мол, закончились, планировал сбегать после фильма, и вообще стрельни у Антона. Катя ведёт насмешливо бровью, но молчит.       Тревога ядовито усмехается, но Антон кивает в сторону гостиной, очевидно, намекая на балкон, и встаёт, дожидаясь.       Они идут вместе, прикрывая балконную дверь, чтобы сквозняк не унёс дым в комнату, и Арсений, получив сигарету и подкурив, поворачивает голову к улице, наблюдая за голубями на деревьях.       Он в футболке, и холодный воздух пускает мурашки по коже, но со стороны чувствуется взгляд, исследующий открытые предплечья, где на левой руке виднеется татуировка прямо под сгибом локтя, и останавливается на запястье, держащем сигарету.       Ну, в общем-то, Арсений и сам знает, что там есть, на что посмотреть, поэтому тревога всё ещё не закрывает глаз, не желая засыпать обратно, но и не рыпается дальше. Мнимое чувство контроля.       Кто кого сегодня переиграет?       Телефон звонит в кармане джинсов, и Арсений, вздыхая в очередной раз, достаёт его и берёт трубку, только глянув на экран.       — Да?       — Привет, — раздаётся мамин голос.       — Привет.       — Не занят?       Арсений отвечает отрицательно, затем с улыбкой слушая о событиях, произошедших дома за последнюю неделю. Антон не уходит, оставаясь где-то рядом, и молчит и тоже улыбается; немного странно в голос смеяться при нём на истории про младших брата и сестру, но тревога не издаёт и звука. Поэтому Арс решает, что может, наконец, отпустить себя и позволить кому-то чужому стать так по-странному ближе.       Антон уже всё равно увидел всё, что стоило бы знать про него.