вернуться к простым вещам

      ***       15.01.2018       мы с ним общаемся уже больше года. за это время многое поменялось: я… пытаюсь найти себя.       но у меня ощущение, что я никогда себя не найду.       я буду дальше молчать. никто не может мне помочь, кроме меня. никогда.       но умирать тоже не вариант, да?       ***       17.01.2018       что-то вечно, что-то временно, но есть и что-то просто постоянное. оно есть и никто им не интересуется, потому что не знает, как долго оно проживет. я что-то как раз постоянное.       интересую я кого-то? да, наверное. но я не понимаю, чем этот интерес обусловлен. во мне есть «что-то большее», как сказал он, и за это он меня любит, но почему я этого не ощущаю? почему я не могу полюбить себя за это «что-то большее»?       я все еще пытаюсь. и не знаю, как долго это будет продолжаться.       ***       23.01.2018       мне хочется сделать себе больно, чтобы забыть о том, как больно иногда делает мне он. почему меня угораздило полюбить его так сильно? почему меня угораздило быть тем человеком, каким я являюсь.       я хочу значить немного больше, чем друг.       но, возможно, пришло время отплачивать людям тем же, что дают они мне.       ну или убить себя.       :)       ***       это конец. по крайней мере, именно так чувствуется. я могу открывать окно, нюхать духи или заваривать ярко пахнущий чай, но запах смерти никуда не денется. он идет изнутри меня. отравляет. и когда я вижу свои вены, мне хочется только перерезать их. замучить себя до голодной смерти. выколоть глаза и проколоть сердце.       я не хочу чувствовать тошноту. она приходит снова и снова. как же бессмысленно.       мое сердце так сильно бьется, что ресницы дрожат в такт с пульсом. я весь — мой пульс. меня трясет.       может, если я смогу оставаться неподвижным, то и пульс замрет?       ***       27.01.2022       10:30 — ФЧЖ       14:00 — психиатр       17:00-20:00 — основы теории государственного управления / Лещина       16:00-20:00 — сделать кр ФЧЖ       ***       03.06.2022       летние профильные       до 12 — лаба?       потом пары       сходить подписать курсач       сломать березу       распечатать содержание       ***       15.06.2022       записаться к психиатру       ***       забываю, каким бесполезным всё иногда кажется по итогу. или является.       в чем смысл?       я мог бы убить себя прямо сейчас — и всё бы исчезло. но, наверное, в этом и проблема: исчезло бы всё. поэтому я убиваю себя медленно, будто бы не по-настоящему. чтобы успеть захватить здесь что-то ещё. ведь есть много всего, что я ещё не пробовал и не видел, и так у меня будто бы есть время исправить это.       даже то, что я пишу это, больше шутка. всё это — большая шутка, и мне бы посмеяться, но я даже не могу плакать.       я хочу, чтобы мне стало лучше. и я знаю, что всё будет. всё будет. всё будет. просто иногда хочется побыстрее.       я, может, когда-нибудь сниму кино.       и будет красиво.       обязательно сниму. чтобы было красиво.       ***       20.10.2021       пары:       (л) 1 экология и здоровье человека       (п) 2 микробиология и вирусология       (п) 3 биофизика       4 физ-ра              it means damage more than it means love              Они выходили курить ещë дважды: когда курьер позвонил Кате и фильм пришлось поставить на паузу, чтобы они с Димкой высказали бедному парню всë, что думают про него, и уже перед тем, как собирались уходить.       Фильм волей курьера остановили почти ровно на середине, и в голове отголоском всë звучал диалог.       — Прости меня, Уолт.       — Это не твоя вина. Какие раны ты нанесла, чтобы извиняться? Конкретно       — Конкретно? Те, что причиняют боль.       — Половину из них я нанес себе сам… Тебе будет лучше без меня.       — Пожалуйста, перестань жалеть себя!       — Почему?       — Мы всë, что у них есть, Уолт.       — Этого недостаточно.       И Арсений, как и обычно во время просмотра, разбирал зацепившие слова сам с собой наедине, пока его пальцев не коснулась чужая тëплая ладонь, протягивая сигарету. Он поднял взгляд и с кивком улыбнулся; Антон, кажется, хотел сделать или сказать что-то ещë, но только улыбнулся в ответ, протягивая зажигалку. А потом всё же заговорил.       — Ты любил когда-нибудь?       Арсений снова обернулся к нему, отвлекаясь от улицы, и понимающе усмехнулся:       — Что, тоже загрузило?       Антон коротко кивнул, уставившись куда-то под ноги. Можно было бы интерпретировать вопрос как угодно и рассказать про любимого кота, родителей или брата и сестру; можно было начать заливать в уши про Димку или Катю, про Настю, с которой завтра они пойдут обедать в столовку вместе, и можно было промолчать.       Но у Арсения сомнительная иерархия ценностей, оскорблëнное чувство самоуважения и тревога, закрывшая глаза.       — Любил, кажется. Ну… — он мялся немного, не зная, как облечь это в слова, но Антон, видимо, уже не ждавший ответа, поднял заинтересованный, едва не сочившийся жадностью до следующих слов взгляд, и история выстраивалась в голове сама собой, подкидывая картинки, уже забытые. — В общем, это было относительно давно, и я тогда был другим и любил так, как умел. Так, как меня хватало. Хорошо, что хотя бы тот человек из нас двоих оказался с головой на плечах и, даже если и заметил, никак не ответил. Там было больше о токсичности, чем о любви — это было всë, на что я оказался способен, так что… хорошо, что ничего не получилось. Иначе бы я не стоял сейчас здесь.       Антон смотрел удивлëнно и, утыкая бычок в пепельницу, спросил только:       — И не болит?       Арсений поëжился, улыбаясь тоскливо как-то, но встретил глазами взгляд напротив:       — Уже нет. Давно.       Антону хотелось бы его обнять, но вместо этого он протянул вторую сигарету, и они стояли в молчании, пока Катя не позвала обратно смотреть фильм.       Теперь же они прощаются с Димой и Катей, обмениваясь объятиями и улыбками, и Арсений чувствует, как где-то внутри пригревается комочек тепла. Редко когда вынужденные прерывания социального затворничества отзывались так приятно, и, даже зная, что в общаге за сегодня он больше не встанет с кровати, потому что апатия нагонит уже на выходе из трамвая, всë равно улыбался и шептал благодарности на ухо хозяйке.       На улице Антон тыкает пальцем в рассевшихся птиц у подъездной лавочки соседнего дома:       — А это кто?       Арсений смотрит по указанному направлению и прыскает, закатывая глаза.       — Издеваешься?       — Нет, реально хочу узнать, кто это, — лыбится, и даже в голосе слышно смешок.       — Голуби. Обычные сизые городские голуби.       Арсений оглядывается по сторонам, прислушиваясь. В кустарнике сирени, перебирая трелью, скачут ещё несколько птиц.       — Вон синицы. На лазоревок по голосу похожи, будто дверь скрипит, и слишком маленькие для больших синиц, — он вздыхает, оглядываясь ещё. — И воробьи тут тусуются. Городские.       Больше никого не наблюдается. Ни птиц, ни людей, поэтому он принимается идти дальше, но не слишком быстро, чтобы Антон смог его догнать.       — Спасибо за птичий ликбез, — всё ещё улыбается.       Вечер тихий, солнце только клонится к горизонту и отсвечивает красным. Блики играют на окнах, и даже машин с ближайшей главной дороги почти не слышно: проезжают редко совсем — никто никуда не спешит, и такой замеревший мир нравится Арсению немного больше, чем суетящийся и бегущий куда-то вперёд, потому что так он меньше ощущает себя выброшенным за борт нормальной жизни.       Иногда это чувство накрывает с головой, и с ним справиться едва ли легче, чем с выбором йогурта в молочном отделе. Оставить почти двадцать лет — буквально всё, что было и должно было запомниться более-менее цельным полотном — где-то позади, вне себя, впитав в большинстве своём только неприятные воспоминания, которые делают не человеком, а лишь тенью — что Арсений может с этим сделать? Как исправить то, что уже было и давно прошло?       — Должен будешь.       Антон продолжает улыбаться, довольно кивая, и Арсений чувствует себя пустым, но не по-плохому, как обычно бывает после осознания того, что вся прошедшая жизнь осталась шрамами от кнута, а никакого пряника так и не вспоминается; пустота лёгкая, почти удивляющая своей чуть ли не теплотой. Она приятная, как после будто бы выполненного долга, когда остаётся только желание лечь в кровать и забыться спокойным сном.       Только подойдя к остановке, они слышат трамвай; Арсений не знает, где его спутник на сегодняшний вечер живёт, но они залезают в вагон вместе. Водитель сообщает, что трамвай следует в Северное депо, а не до конечки, и Арс вопросительно поворачивается к Антону, будто бы спрашивая, нормально ему или он сядет в следующий.       — Мне как раз у депо выходить, поеду с тобой.       Ага.       Ну, раз так, ладно.       Арсений редко бывает в северной части города; пару раз ездил в Александровский парк, что почти у конца маршрута двойки — собирал там у озера стрекоз на вскрытие в начале второго курса; два раза оказывался и в частном секторе, когда Димка возил его на тусовки на первом году обучения, и однажды гулял вдоль раскинувшейся велосипедной дорожки с разметкой с Настей на фотосессии. Ничего путного, в общем, не видел — ну, кроме забавных сенокосцев, бегавших от Димки по всему дереву, — и сейчас, на волне почти дарящего эйфорию ничего внутри, хочется прогуляться где-нибудь в той части, но здравый смысл подсказывает: уже вечер, темнеет, и такие одинокие прогулки могут сказаться молотком по башке или заточкой в бок — и плевать всем, что он приезжий и в местных порядках ничего не понимает.       — Скинешь фотки уток? Маме покажу.       У Арсения в пустой голове на почти крепких плечах рождается какая-то шалость, и, пока обдумывает её, он молчит, уточнив только, куда лучше скинуть.       — В телеге давай, — Антон протягивает телефон.       Арс ищет себя, отправляет в диалог точку и возвращает вещь владельцу; в мыслях наконец-то всплывает факт, что, пока все были заняты отловом бедных насекомых, он не выпускал фотик из рук, пару раз успев щёлкнуть толпу народа. Там даже есть портретные фото нескольких участников сие вандальства, включая Димку и Катю.       И, конечно, Антона, чья русая башка крутилась всегда где-то неподалёку.       По-хорошему, после таких собраний надо бы разослать всем информационные уведомления, где попавшие в объектив напишут, что согласны на использование своих фотографий, но Арс всё равно ничего никуда выкладывать не будет. Даже утки, скорее всего, просто останутся на карте памяти, продублированные в диалог с собой в телеге. Хоть у Димки есть беседа со всей этой детворой, даже ему отправлять файлы не хочется — сейчас, когда мимо проплывает река и редкие машины, начинает хотеться меньше и меньше. Вообще всего.       Он тяжело вздыхает, уставившись в окно. Антон рядом что-то листает в телефоне, периодически тихо посмеиваясь, где-то в конце вагона две женщины о чëм-то переговариваются, и жизнь всë ещë идëт, пока Арсений медленно тормозит.       Компания Антона, слава Ктулху и кабачковой икре, раздражать не начинает, иначе он расплакался бы прямо тут от невозможности пережить спокойно последние минуты в трамвае.       — Арс. Арс!       Арсений будто и не слышит вовсе; смотрит себе дальше в окно, где-то на фоне думая о том, что, если ему зададут вопрос, он просто не найдëт в себе сил сказать что-то связное — даже говорить, ну, лень.       В этом семестре одна преподка назвала его ленивым. Они сидели в аудитории вдвоëм, пока одногруппники и одногруппницы опаздывали — даже те, кто из общаги в пяти минутах от корпуса, — и разговор перекинулся на скорую предзащиту и процесс написания диплома. И она назвала его ленивым.       Его.       Человека, который буквально ещë вчера выбрал постирать носки, а не выйти в окно.       Арсений не знает, как описать свои чувства в тот момент, но хотелось ответить что-нибудь едкое и язвительное, чтобы обидеть, казалось бы, взрослого человека точно так же, как она обидела его. Они там все дети, кажется, — не только студенты.       — Арсений, — снова зовëт Антон, но в этот раз касается сложенных ладоней своими тëплыми, как солнце, пальцами.       У Арсения вообще язык любви — это прикосновения; он обожает обнимать и касаться дорогих его сердцу людей, потому что нет ничего лучше, чем в прямом смысле чувствовать поддержку, которая не даст упасть в самый ответственный момент. Пусть это и что-то из области психологии влияния на собеседника.       — М-м? — он оборачивается, стараясь не двигаться лишний раз, чтобы ладони Антона продолжали греть его.       Ему холодно. Всегда так холодно.       — Не хочешь ещë прогуляться? Выйдем на остановку раньше, я тебя провожу.       Удивительно, как Антон сумел прочитать его мысли двухминутной давности.       Жаль, что Арсений уже не тот, что был две минуты назад.       Он оглядывает парня напротив, всë ещë чувствуя его тепло от рук; в голове набатом бьёт мысль о том, что совсем скоро он сможет прилечь на кровать после этого длинного дня и наконец-то спокойно вдохнуть — и с ужасом обнаруживает, что уходить, наверное, всё-таки не хочется.       Ещё не слишком поздно и чернеющее небо обманчиво: в середине апреля темнеет достаточно рано — а комендантский час только в одиннадцать. Заснуть получится всё равно только ближе к часу ночи, поэтому, даже вернувшись в полночь, Арсений успеет сделать всё из оставшихся на вечер дел: душ, чай или кофе с чем-нибудь, завалявшимся в холодильнике, присосаться к курилке на пару минут, выпить воды и лечь в попытках уговорить себя уснуть побыстрее.       В голове рождается мысль, что последние недели проходили как-то особенно тяжело. Вариантов немного: весеннее обострение, как и у всех людей с хроническими болячками с первым приходом тепла и солнца, либо заёбанность от работы и учёбы, плавно перетекающая в выгорание и грозящаяся всё-таки началом очередного эпизода — что, по сути своей, одно и то же. Психиатр прошлым летом на прощание попросил больше не появляться на пороге и пожелал удачи, но Арсению, кажется, судьба не улыбается.       Он даже знает, что, зайдя в кабинет, с хитрющей улыбкой скажет: «Вот мы и встретились снова», — и они вдвоём поржут, прежде чем пускаться в дебри его бедной головушки.       В которой соловушкой поёт желание прогуляться с Антоном, медленно захлёбывающееся под гнётом физической усталости от всего мира.       Антон глядит доверчиво, с улыбкой, спокойно ждёт ответа, будто трамвай не несётся вперёд. Он словно знает что-то, недоступное Арсению с высоты его башни. Наверное, потому что сам немного выше и оттуда открывается вид получше. Будто знает точнее, о чём Арсений будет сокрушаться больше: о прогулке или об отказе в ней.       И потому шепчет как-то отчаянно, но всё ещё с улыбкой:       — Пойдём.       Арсений мысленно довольствуется тем, что собеседник не говорит измученное «пошли», которое в своём полуосознанном состоянии он мог воспринять призывом к шквалу не совсем уместных в общественном месте шуток.       — Ладно, пойдём.       Они вываливаются у Драмтеатра и провожают заворачивающий в темноту поворота трамвай, продолжая стоять на остановке. Две женщины в возрасте, спустившись со ступенек, начинают громогласно нахваливать изобретательность местных властей, выразившуюся в подъёме уровня проезжей части, чтобы не навернуться при неудачном спуске с высоты вагона. Они проходят мимо, косо поглядывая на стоящую истуканом парочку парней, и исчезают в глубине дорожки, ведущей во двор углового дома.       Сознание напоминает, что Арсений знаком с Антоном меньше суток.       Антон же сияет почище Арса, вспомнившего в продуктовом свою страстную любовь к кабачковой икре, и, хватая мягко того за предплечье, тянет к повороту. Возможно, если бы он не касался его так часто, тревога внутри давно бы завопила сиреной и услужливо подкинула бы картинки о каком-нибудь обезумевшем маньяке — ну какой человек в здравом уме будет улыбаться так часто? Но тёплая и некрепкая хватка на руке иррационально успокаивает. Может, дело в том, что Арсений, не привыкший к такому роду внимания к себе, старается насладиться им, как может, и в принципе всё равно, что будет дальше: ну, убьют и убьют, это же не он сам себя. Хотя иногда хочется — до сих пор.       Они в тишине идут до сквера чуть дальше поворота. Фонари внутри, перемежаемые деревьями, освещают несколько лавочек по периметру и высокий памятник посередине. Вокруг тихо и нет людей; листва переливается в искусственном свете на ветру, который стал сильнее к вечеру, и на небе уже виднеются звёзды. Выбор падает на лавочку за памятником, и пачка сигарет Антона появляется между ними едва не раньше, чем они присели.       Арсений берёт сигарету, хотя не очень хочет курить — он вообще не понимает, чего сейчас хочет, и только голос Антона направлял его куда-то всё это время.       Как они тут оказались?       — Тебя мама не потеряет?       Антон смотрит удивлённо, затягиваясь.       — Она на дачу укатила. Я писал ей, пока мы ехали.       Арсений кивает. Надеется, что вопрос показался простой попыткой забить тишину, но ответ удовлетворил его больше, чем ожидалось: несмотря на упоминание больницы, с Антоновой мамой всё в достаточном порядке, чтобы она каталась на дачу. Потому что сам он кажется слишком хорошим, чтобы с его близкими случалось что-то плохое — Арсению вообще не нравится, когда у знакомых и близких есть проблемы, с которыми помочь никак не получится.       Незадачливое насекомое, отдалённо напоминающее сразу и огнёвку, и хохлатку, пролетающее мимо, чуть ли не тыкается в сигарету Антона, пока тот медленно и глубоко затягивается, и Арсений прыскает:       — Бля, идеальный способ ловли ночных бабочек. Запатентуй как ноу-хау.       Антон давится дымом в попытке не рассмеяться, а потом замолкает, задумываясь. Сегодня Дима долго распинался перед первокурсниками о том, что не видать им зачёта по практике без внушительной коллекции, куда стоит наловить и ночных насекомых тоже, чтобы попрактиковаться в ловле на свет. Даже рассказал историю, как они с Арсом решили выбраться в поле в родном районе Поза и встретили закладчика, признавшегося, что забыл место своей нычки, что грозит гневом босса, и поинтересовавшегося, не находили ли они чего — явно подумал, что эти двое словили приход.       Как объяснить человеку, что в поле нет деревьев и белую простыню, подсвеченную ярким фонарём с земли, потому и приходится держать растянутой самим?       — Давай на следующих выходных сгоняем ко мне на дачу и половим?       Что-то такое отражается на лице Арсения, заставляющее Антона наклонить голову вбок, заглядывая ему в глаза, и добавить:       — Или на послеследующих. Съездим?       Так детей учат убирать за собой игрушки, раскладывая их по местам, чистить зубы дважды в день, ложиться спать каждый день в одно время и не пропускать завтраки — всегда оставляют ребёнку иллюзию самостоятельного выбора. И так же Антон зовёт Арсения ловить бабочек. Сознательное ещё дышит внутри едва соображающего адекватно мозга, чтобы уловить эту детскую манипуляцию, но отчего-то это ни капли не обижает — у него и детства-то толком не было, злиться на такое отношение не получается: пусть хотя бы кто-то, пусть и в двадцать один год, когда ему уже не три, не пять и даже не семь, повозится с ним, как с маленьким ребёнком, который всё сидит внутри даже сейчас и дует щёки в гневе на всех взрослых.       Это всё действительно похоже на какой-то абсурдный детский сад, но Арсений оттуда помнит только сончасы, которые безбожно проёбывал в бодрствовании, и не прочь вернуться обратно, чтобы доспать своё.       — Посмотрим.       Антон довольно улыбается, потому что почти уверен, что Арс ему не откажет. На всякий случай, можно накинуть идей нафоткать мамин сад, местных кошек и пожарить мясо — он даже готов сам ругаться с мангалом и всеми богами огня, лишь бы Арс и правда поехал.       Ему хочется показать и витиеватую дорогу до дачного посëлка — навряд ли он бывал в той части области, — и медленно надувающийся куст сирени прямо у входа на участок, и Асю, которая со своими глазами похожа на котячьего Арсения и прибивается к ним каждое лето, и озерцо, больше напоминаюшее лужу размерами, вода в котором почему-то до сих пор оставалась кристально чистой, несмотря на облюбованность места разношëрстными компаниями. Его хочется сводить на местную Цветочную дорогу — поляну, которая раньше была кучей мусора, а теперь ближе к июлю пестрит бутонами, — сводить и, пока он рассматривает цветы и наверняка улыбается, сфоткать, чтобы сохранить эту редкую улыбку себе.       Потому что Дима почти на сто процентов уверен: после выпуска Арс уволится и уедет домой.       У Антона не так много времени, чтобы запомнить о нëм хотя бы что-то, кроме постоянно угрюмого лица и кучи бумажек в руках в универе.       Они продолжают приближаться к общежитию медленно, но уверенно, и Арсений ощущает, что всë-таки благодарен, что ему не дали слиться. Его не убили, рассмешили и, как бы странно ни звучало, натрогали — Димка ко всем этим «девчачьим… телячьим… чьим-то там нежностям» максимально равнодушен, а с остальными друзьями он встречается не так часто, чтобы не чувствовать иногда почти что зудящее желание обнять кого-то хотя бы сколько-нибудь близкого. Когда Настя ещë жила в общаге, с этим было проще: они иногда по двадцать минут в блоке стояли и просто обнимались.       Вьетнамцы по соседству, наверное, думали, что они спят друг с другом или что-то употребляют.       — Отпишись, как до дома доберëшься. А то Димка мне пиздюлей вставит, что я тебя просрал по дороге и даже не поинтересовался, — Арсений поднимается на первую ступеньку крыльца, поворачиваясь к Антону. Теперь он выше, ха.       — А без Димкиных пиздюлей не стал бы?       Арсений, может, не всегда в состоянии рационально мыслить, но не тупой. Любые поползновения в его сторону от людей, с которыми он знаком лично и за которыми может наблюдать, в голове-соловушке анализировались максимально быстро, хоть и подгрузка аргументов и фактов иногда запаздывала, но, как бы то ни было, ему почти точно ясно, к чему тут всë идëт.       Почти точно, потому что первые полгода общения с Позом Арс тоже был уверен, что тот пытается к нему подкатить.       Или он всë-таки тупой.       — Пока что да. Слишком ресурсозатратно.       Антон, кажется, ответом доволен и не обижается — если он вообще умеет обижаться. Дима его сегодня всего истыкал при встрече, наверняка до синяков, а тот стоял лыбился.       — А ты не в ресурсе, да? — понятливо тянет.       — В потоке, — Арсений вздыхает, — чего-то отвратно пахнущего.       — Говна? — Антон пальцем указывает на кеды.       Им сегодня, как случилось бы и в любой другой выходной и не только день, встретилась кучка любителей верховой езды. Где-то рядом с выходом из Парка, по соседству с заводом, производящим могильные плиты, стоит конюшня, и совершенно невероятное количество людей, оказывается, обожает лошадок и мечтает научиться ездить верхом. А потом все асфальтированные и не очень дорожки хранят на себе живое и благоухающее напоминание о маршруте поездки очередной группы. Арсений уже привык — бывал там не раз и не два, — но Антона, кажется, впечатлили такие акты вандализма в, казалось бы, максимально цивильном месте, где уточки, бабочки и ива.       Он бы, наверное, не прочь был сорваться с места и попытаться объяснить каждой лошади, что срать себе под ноги — занятие так себе, но мимо пролетела бабочка, и Антон пропал. Как ветром сдуло.       Та белянка, которая жëлтая, теперь лежала хладным трупом в специальном конверте в его рюкзаке. Арсений всех детей успокоил, когда Димка сказал, что учиться расправлять всех крылатых и не совсем они будут только во время самой практики: всë, что засохло, можно размочить, если руки не совсем из жопы, а глаза на голове, желательно, чтобы спереди.       — Скорее кучи рыбы. Все думают, что я лещ, а я густера, — Арсений поджимает губы. Каламбур, как говорится, для своих.       Но Антон улыбается и, раскинув руки в стороны, спрашивает:       — Можно тебя обнять?              — …они среди нас, вы понимаете? И они женются, плодят детей, а это передаётся по наследству, мы с вами об этом говорили, — профессорша смотрит на Лесю, что сидит перед ней в попытках ответить билет. Одна заминка в предложении — и общий тон беседы уже не уловить. — Из тюрем щас вот сколько выходит? Которые воры, они насильники, маньяки. Маньяк убил восемьдесят детей, отсидел двенадцать лет, и его выпустили, — в аудитории на секунду становится идеально тихо, будто так слова профессорши долетят до их группы точнее. — Они женются, плодятся, вы понимаете? Вы это уже должны понимать: их надо убивать. Я, например, — ну это наследственные заболевания, они не лечутся, — их надо уничтожать, но у нас нету смертной казни. Мы либеральное общество.       Кто-то тихо посмеивается, а Арсений измученно улыбается: ну да, как же.       — Мы ж либерально-демократическое общество, у нас другой строй, — все в ужасе предчувствуют возвращение к излюбленной теме: СССР и почему там было так хорошо. — При социализме, — как единый организм группа одновременно закатывает глаза — даже Леся, — их бы всех уничтожили. За порнографию — уже в нём червь, в этом человеке сидит, порнографию он распространял.       Тишина на пару секунд, шанс отдышаться и нырнуть в этот словесный поток снова.       — Всё, их уже прятали туда, в тюрьмы, на двадцать пять лет у нас было. Был парень молодой, я когда училась в аспирантуре, у нас фотограф был, у него в подвале была фотолаборатория. Ну он фотографировал, я не знаю, митинги, наверное, всякие, я не знаю, может быть, там, — она тараторит так быстро, что в голове у Арсения всё сливается в одно длиннющее слово и он жалостливо переглядывается с Лесей. — Всё, нашли у него там снимки такие-сякие, разные: всё, загребли, до свидания.       Хочется ответить: «До свидания», — и встать и уйти.       — Двадцать пять лет дали.       Леся взглядом соглашается: кажется, двадцать пять лет там лучше, чем три года на таких парах.       — Ну, то есть, понимаете? А щас это у нас норма! Вот, это вот новая технология, разрушающая сознание человека, — Леся заинтересованно поворачивается к профессорше, ожидая, что они наконец-то вернутся к теме её вопроса: здоровьесберегающим технологиям. — Влияет на сознание человека эта новая технология, да? — она смотрит прямо на Арсения, поэтому он, не растерявшись, мычит в ответ. — Поэтому это, девочки, — Арсений, Ильяс и Довлат снова стали девочками, класс, — очень сильно разрушает нервную систему.       Арс смотрит на костяшки левой руки, царапины на которых сразу начинает пощипывать от одного взгляда: порезался о бумагу, пока доставал из тетради на кольцах листочки для записи ответа на билет.       — Разрушает структуру на клеточном уровне, на генетическом уровне. Но я вам щас могу сказать, э-э-э, тему, на эту тему мы уже говорили. Может, вы всё это мимо ушей пропустили?       О, как бы Арсений был рад пропускать это всё мимо ушей. Но на парах они даже старательно записывали за ней почти всё.       «Дети нюхают клей — и меняют пол» — Арсово любимое. Ну и, пожалуй, «инсульт — это инфаркт».       — Я не знаю. Слово! В Библии написано: «Первым было слово». Господь решил: мысль превратил в слово. И всё, стал создавать человека.       Господь, если ты слышишь, как они тут оказались?       — Первым было слово! В Библии сразу первая строчка. С чего началась жизнь.       «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: «Да будет свет». И стал свет». Арсений знает это, потому что читал с Настей на ночь Библию. И где там про слово?       — Поэтому слово разрушает структуру, генетическую структуру, разрушает ДНК человека.       Ну всё, вычёркиваем дружно из головы весь курс молекулярной биологии из седьмого семестра. ДНК разрушается словом.       — Вы представляете?!       Неа.       — Новые технологии будут скоро!       Леся смотрит куда-то в стену, как в «Офисе» смотрела бы в камеру.       Дорогой дневник, мне не передать словами те боль и унижения, что я испытал сегодня…              Арсений возвращается на кафедру уже ближе к трём. Экзамен стартовал в двенадцать — слава богу, Ктулху и ректору, что учебное управление решило как раз во вторник проверку посещаемости не проводить, иначе назначенная по расписанию с девяти утра экзекуция кончилась бы не только на нервах бедной группы биологов, но и всей кафедры и факультета, — но профессорша сначала хитрюще поулыбалась, задала написать ответ на дополнительный вопрос, словоизлияния по которому собиралась выслушать прежде, чем они начнут брать билеты, и удалилась в деканат «за зачётками и ведомостью» на неопределённый срок.       — Мы ж это не проходили, — вздыхает Леся, севшая по левую руку от Арсения.       — Мы и вопросы из билетов не проходили.       — Базар, — Леся вздохнула ещë раз и принялась строчить что-то в попытках ответить на поставленный вопрос.       Сам вопрос, казалось бы, звучал просто: обычное дело, когда в билетах есть что-то по поводу самого предмета, его целей и задач. Среднестатистические дисциплины в первых лекциях по учебному плану как раз должны содержать в себе эту информацию.       Но вот незадача.       Любой предмет с этой профессоршей — далеко не среднестатистический, а скорее граничащий между первородным хаосом и самой странной религией в мире.       Зачем она вообще каждый раз ходит за ведомостями, если систематически портит их и Арсению приходится бегать в деканат за новыми?       За девять положенных по плану лекций никто из группы так и не понял, что предмет под незамысловатым названием «Социальные основы здоровья» несёт в себе. Поэтому Леся начиркала что-то на бумажке и пошла отвечать первая, а Арсений сидел, смотрел в свой пустой лист и думал о бессмысленности всего, что происходило вокруг. Зачем стараться сейчас, если в билете может попасться какая-то чушь и он не сможет нормально ответить, потому что не умеет нести пургу?       По крайней мере, не так качественно, как их профессорша.       Его ответ устроил преподку больше, чем Лесин; когда пришло время тянуть билет, Арсений, кажется, перестал дышать, лишь бы вытянуть что-то адекватное — и кто-то где-то, видимо, его услышал.       Поэтому за своё рабочее место он садится с пустой головой и наконец-то спокойным сердцем: последняя сессия бакалавриата закрыта. За окном — тёплый апрель, в руках — кружка горячего чая, на дисплее телефона — сообщение от Антона, где он спрашивает, как прошёл экзамен, и жалуется, что собака пожевала его конспект по зоологии беспозвоночных. И Арсений искренне улыбается, предлагая свою тетрадь с первого курса, потому что Шастун, по словам профессора, который ведёт этот предмет, пойдёт далеко, если не забросит.       Видимо, бабочки его впечатлили больше срущих лошадей.       Телефон начинает звонить, и Арсений сжёвывает улыбку с губ прежде, чем ответить.       — Да?       Антон вздыхает.       — Ты знаешь, что нельзя отвечать на незнакомые номера «да»? — он чем-то шуршит на фоне, перебивая громкое сопение — наверное, собака сидит рядом. — Одно твоё «да» — и все кредиты и ипотеки мира тоже твои.       — Балбес?       — Кто? Я? — Антон так живо удивляется, что представить его лицо не составляет труда.       — Нет, блин, твоя собака.       — Не балбес. Она балбеска, — в ответ хозяину раздаётся недовольный рык, поэтому он спешно добавляет: — Но мы её всё равно любим. А с чего такие вопросы?       — Это не незнакомый номер.       — А, — Антон долго молчит. Арсений слышит, как открывается дверь кафедры: студент спрашивает ключ от аудитории — и приходится встать, взять ключ и посадить детей. — Ну, это я тебе на будущее. Забочусь, а ты обзываешься.       Арсений начинает смеяться, и студенты хмуро смотрят ему вслед, когда он всовывает ключ в дверь изнутри и уходит.       — Хорошо, я тебя понял. Спасибо за заботу.       — Да пожалуйста, — Антон хмыкает и снова шуршит листочками, пока собака снова начинает о чём-то говорить. В ответ ей прилетает что-то нечленораздельное.       — Зачем звонил-то?       — Обязательно должна быть цель? — тут же отзывается Антон. — Может, по голосу твоему соскучился, — слышно, что он сам улыбается, — а ты сразу бубнишь, как дед.       — Сам ты дед.       Дверь снова открывается, и заходит Наташа. Она отпросилась сегодня пораньше, потому что нужно сходить с дочкой к врачу, и Арсений кивает, прощаясь.       — Ой, блин. Польёшь рассаду? — Наташа хватает куртку из шкафа.       — А где она? — Арсений встаёт, передавая женщине рюкзак с её стула.       — Кто где? — Антон даже перестаёт шуршать бумагой.       — В двадцатой. Перцы сильно не обливай.       — А помидоры?       — Помидор — это он, а не она, — услужливо напоминает Антон в ухо. Арсений хочет рассмеяться, но лишь улыбается, поджимая губы.       — Там на окне пульверизатор.       — Окей, понял. Иди уже, опоздаешь, — Наташа смеётся и уходит, попрощавшись.       — Я никуда не опаздываю, чё ты меня спроваживаешь, — Антон зло пыхтит, но Арсений знает, что тот всё равно лыбится.       — Успокойся ты. Наташа заходила, — он садится на место. — Оставайся, сколько хочешь, тебя ж разве спровадишь?       Они заканчивают разговор, когда рассада полита и Антон убеждается, что Арсова тетрадка с первого курса по зоологии беспозвоночных реально существует и он готов её отдать: шуршащая бумага — это пожёванные собакой листы, на которые виновница всё ещё охоче смотрит. Видимо, теперь все учебные принадлежности придëтся прятать на замок, потому что любимая балбеска умеет открывать двери и шкафы, а тетрадки из медицинского, где из рисунков чаще части человеческого тела, интересуют еë не так сильно, как моллюски, раки и насекомые. И цветочки в альбоме по ботанике тоже в опасности.       Арсений прощается, всë ещë глупо улыбаясь, и начинает собираться. Выключить рабочий компьютер, схватить рюкзак и куртку, проверить ключи и закрыть кафедру, спуститься на первый этаж по единственной лестнице около анатомического музея, из-за витрин которого закрытыми глазами за всем происходящим вокруг наблюдают плоды сиамских близнецов и детей с другими патологиями в формалине, оказаться на вахте, отдавая баночку с ключами, и выйти на свежий воздух — каждый рабочий день, как копия другого, заканчивается одинаково, и, может, стабильность — всë-таки залог успеха?       В холодильнике точно оставалось что-то поесть, а Арсений слишком устал, чтобы идти куда-то ещë, поэтому он решает не обходить детский аттракцион в виде маленьких машинок и площадку и направляется от главного входа универа по прямой. Справа красуется широкая река, водная гладь которой рябит от ветра, и погода достаточно хорошая, чтобы можно было рассмотреть другой берег с частью города и ветряками вдали. Этот вид всегда успокаивал: есть какое-то необъятное умиротворение в осознании огромности размеров мира вокруг.       Арсений не торопится и старается поглубже вдохнуть воздух, пропитанный весенним запахом: что-то ещë холодное, не прогревшееся до конца, но уже становящееся сладким, как цветущие летние ночи. По газону скачут молчаливо серые вороны, в деревьях чуть дальше по дороге поют дрозды-рябинники, а под ногами Арсений замечает первых в этом году клопов-солдатиков и аккуратно перешагивает их, теперь смотря исключительно вниз: они прикольные, раз вылезли — пусть живут себе и спокойно размножаются. Должен же хотя бы кто-то жить спокойно.       Заворачивая в арку здания, где находится главный вход в первый корпус общежития, Арс натыкается на курящего под углом Антона.       — А ты как здесь? — он немного щурится, отходя чуть назад. У Шастуна понятия личного пространства, наверное, не существует в принципе — настолько открытым он кажется; но мама Арсения всегда учила, что с другими нужно обращаться так, как хочешь, чтобы обращались с тобой.       Совет — хуйня, совсем не работает, но не следовать ему Арс так и не научился.       — Я хорошо, спасибо, — Антон тушит бычок и кидает в мусорку около двери. — А ты как?       Арсений закатывает глаза, улыбаясь уголками губ:       — Я не это имел в виду. Оказался здесь ты как?       — Доехал на машине, пока ты помидоры свои прыскал.       — Они не мои, а общие. Кафедральные.       — Ну, вот не зря говорят, что наш город в СССР застрял. В местном универе процветает социализм, даже рассада общая! — Антон деланно удивляется. Такой актëр пропадает, что он вообще забыл в этом вузе?       — М-м, нет. Коммунизм.       Антон смеëтся, щурясь, и глаза его светятся, будто Арсений — воплощение его личного счастья и вообще восьмое чудо света.       — Зануда ты. Тащи тетрадку, мне ещë разбираться с тупыми картинками внутренностей и мальпигиевых сосудов.       — Я твой спаситель, а не зануда, — Арсений забирается на крыльцо и, не сдержавшись, крайне культурно показывает собеседнику язык. — Минут через десять вернусь.       — Я буду ждать, — Антон говорит это, улыбаясь, но голос звучит так серьëзно, что вмиг становится как-то странно и неловко внутри. И не верить не получается.       Арсений заходит внутрь, проходит турникет, и любимая вахтëрша — Лариса Анатольевна — достаëт его пропуск прежде, чем он успевает открыть вторую дверь, ведущую в холл. Каждый раз, возвращаясь в общагу, приходится подниматься на локально считающийся четвëртым этаж, хотя он пятый, потому что первым, где живут физкультурники, считается второй, и в этом состоит вся несправедливость мира: почему спортсменам не доводится ощутить на себе после долгого рабочего дня нехватку лифта, который запенили герметиком и отключили после случая с повздорившими вьетнамцами, чуть не зарезавшими друг друга в этой несчастной кабине?       Каждый лестничный пролëт пахнет по-своему, чаще там обитают запахи с ближайших к лестницам кухонь: на втором — готовят рыбу, на третьем и четвëртом — что-то пекут. Комната Арсения находится в самом дальнем блоке левого крыла, и, туда пока дойдëшь после подъёма на этаж, можно лишиться дыхалки ещë раза два.       Их кухня привычно закрыта, хотя окно открыто — кто-то недавно тоже готовил, и пахнет запечëнной курицей.       Кажется, Арсений забыл сегодня пообедать.       Тетрадка находится быстро, и, сбросив рюкзак, он спускается обратно, предупредив вахтëршу, что вернëтся вот прям щас быстро, чтобы не вытаскивать пропуск.       Антон ждëт.       — Восемь тридцать, — он поднимает взгляд от наручных часов. — Ты вернулся даже раньше.       Арсений протягивает тетрадку, недоумëнно сводя брови:       — На хуя ты считал? — звучит не обвиняюще, с чистым интересом.       — Составляю прогнозы на будущее, — Антон благодарно кивает, тут же открывая тетрадь где-то посередине. — Охуеть у тебя почерк красивый.       — Э-э… Спасибо?       — Какие планы на вечер? — он заинтересованно рассматривает рисунок нужных ему внутренностей насекомых, хмурясь на некоторые подписи.       — Честно? Лежать и ничë не делать.       — Я позвоню, если у меня будут вопросы? — Антон отрывает глаза от рисунка, закрывая тетрадь и засовывая еë в шопер на плече.       — Ты же всë равно позвонишь. Даже если вопросов не будет.       — Я такой очевидный? — он снова играет удивление, картинно хватаясь за сердце. Арсений смеëтся.       Постоянно рядом с ним улыбается и смеëтся.       — Да нет. Считай, что я ткнул пальцем в небо и угадал.       С другой стороны арки слышатся голоса, и Арсений отходит ближе к Антону, чтобы пропустить группу студентов внутрь. Среди них мелькает кто-то с воскресной вылазки за бабочками, смазанно здороваясь с Арсом, и он отвечает, не совсем понимая кому. Кучу всасывает внутрь, и, когда дверь закрывается, поглощая голоса, Антон выдаëт:       — Так хочу тебя обнять, аж руки чешутся.       Арсений оборачивается, отрывая взгляд от двери, смотрит пару секунд в зелëные глаза, будто пытаясь высмотреть там что-то, и сам медленно подходит, ныряя в вечно тëплые руки и щекой прижимаясь почти к шее. Антон сжимает не слишком сильно, но ощутимо, а потом начинает поглаживать ладонями спину, и Арс посмеивается.       — Руки чешешь?       — Ага.       — Чеши-чеши, пока я инертный. Потом как ебанëт какой-нибудь гипоманией — и тебе конец.       Антон глубоко вдыхает — ощущение, что он Арсения просто нюхает, но это только больше смешит, чем бесит или смущает — и разжимает хватку, отпуская. Они прощаются, и Арсений, будто жидкость из сосуда, вытекает из его рук, исчезая за дверью. Сначала кажется, что ухватил покрепче, но потом снова стоишь один.       Антон прижимает ближе к себе шопер и, снова закуривая, идёт в сторону стоянки рядом с бассейном, где и оставил машину.       Арсений заходит в комнату, скользя взглядом по полупустому помещению. Ему нравится жить в одиночестве: нет лишнего шума, лишних забот о том, что он как-то помешает соседям, нет постоянно разъедающей тревоги. Сначала, конечно, было непривычно: всю жизнь он делил маленькую комнату с братом, потом уживался с двумя студентами — внезапное одиночество казалось больше ношей, чем чем-то приятным. Он часто терялся в своих мыслях, досиживая с включённым светом до самого утра, совсем не готовил и забывал купить базовые вещи вроде мусорных пакетов и нового фильтра, но со временем всё пришло в относительную норму, и ноша свалилась с плеч: теперь представить, что придётся уживаться с кем-то, не получается. И не получается понять, как это происходило раньше.       Потому что только в одиночестве Арсений позволяет себе быть больше похожим на себя. В окружении людей по умолчанию на лицо лезет улыбка или более-менее спокойное выражение лица, с окружающими приходится говорить и пересиливать себя из раза в раз, когда он чувствует, что слишком устал и совсем пуст для разговоров, и только, закрыв комнату на ключ изнутри, Арс позволяет себе выдохнуть: не слишком громко подпевать песням из плейлиста, танцевать, плакать, молчать. Быть уставшим и не прятать этого. Быть неспособным и ничего, совсем ничегошеньки не делать.       Антон звонит ближе к восьми, и Арсений даже не удивляется.       — Кто вообще придумал этих ёбаных дрозофил? — он чиркает по бумаге, видимо, карандашом в попытках срисовать один из рисунков.       — Зависит от концепции, — Арсений сам себе пожимает плечами, ставя плейлист на паузу.       Антон зависает и даже не дышит, прекращая чиркать и шуршать листом.       — В смысле?       — Ну, креационизм говорит, что их создал бог, панспермия — что они занесены из космоса. И так далее.       Антон фыркает, продолжая чиркать, и сообщает, что такую муть мог создать только какой-то безумный учёный, потому что «у этих ёбаных дрозофил мальпигиевы сосуды строением сложнее, чем картонный Биг Бен, который я собирал в седьмом классе несколько недель». Арсений впадает в привычное настроение веселья, слушая голос на той стороне, и ловит себя в зеркале, когда встаёт прикрыть окно — к ночи холодает. Отражение его непривычно расслабленно, совсем без следов напряжения, и даже не хочется впадать в состояние рассматривания всех седых волос и прыщей.       Арсений старается не привязываться к людям, но это всегда получается плохо. Он приклеивается к любому, кто проявляет к нему хоть какое-то внимание, и чаще это заканчивается грустно: люди уходят так же стремительно, как появились когда-то ранее, и с этим нельзя ничего сделать. На первых порах изо рта искромётно вылетает куча правды о себе — больше, конечно, вынужденная искренность в попытках заранее отвадить, чтобы потом не было больно, — но с течением времени он закрывается на все замки, и редко кто пережидает такие качели, ведь не всем это нравится и нужно. За все почти четыре года здесь, вдали от родного города, Арсений впустил в свой очаровательный мир полностью только Димку: тот в курсе едва ли не всех телодвижений и ни капли не против.       И Арсению по-настоящему, будто исследователю во время эксперимента, интересно, как получится у них с Антоном, потому что с ним правда хочется быть где-то рядом и дальше слушать его голос, но какова вероятность, что десятимесячный курс антидепрессантов, выведший в уже достаточно продолжительную по личным меркам ремиссию, спасёт и их отношения от этих качелей?       Всё чаще рядом с людьми Арсений думает, что способен горы свернуть, но, оставшись наедине с собой, понимает, что даже с кровати встать не получается.       — Я не могу прочитать слово. Помоги мне, — Антон завывает на манер своей собаки, и получается у него ничуть не хуже.       — Какое?       Антон молчит пару секунд и вздыхает:       — Не знаю, я же не могу его прочитать. Кто из нас ещё балбес, — он посмеивается. — На рисунке внутренностей под цифрой восемь. В скобках написано, что это желудок.       Арсений ставит звонок на громкую связь и лезет в облако с фотками. Если он правильно помнит, то в карантинную весну скидывал это всё кому-то из группы и точно фоткал, чтобы скинуть преподу.       — А в учебнике смотреть не пробовал? — решает всё же уточнить.       — Ну А-а-арс, — Антон канючит, как ребёнок, и даже не остаётся сомнений, что его собака, когда просит есть, произносит что-то таким же голосом. — Я могу поискать, но мне хочется, чтобы ты сказал. Скажешь?       Это немного удивляет, но Арсений восхищается тем, как в Антоне совмещаются требовательность и остатки культурного уважения к людям. Он листает ленту фотографий, пробегаясь глазами по датам, и находит апрель две тысячи двадцатого, переставая скроллить. Тут много всего, что отбрасывает на три года назад: растения с последней на многие месяцы вперёд очной пары по ботанике, шлюзы недалеко от Димкиного дома в области, где Арс оставался неделю прежде, чем всё-таки уехать в родной город, контрольные по органической химии, марафон Сумерек и коты.       — Провентрикулюс.       — Пиздец, звучит похлеще Авада Кедавры. Ты там никакого адского разносчика пиццы случайно не призвал?       — О боже, — Арсений заливается смехом, — разносчика пиццы — нет, а вот постоянно просящую вызывать себя на дистанционные пары профессоршу — вполне себе.       — Бля, это та самая?       — Ага. Всегда в СМСках просит, чтобы мы вызвали её, когда вся группа к конференции подключится.       — Она явно сектантка, а ты, кстати, красиво рисуешь. Поедешь со мной ловить бабочек на выходных?       Арсений вздыхает. Он не знает, как можно объяснить всё то, что творится внутри, другим, если даже сам себе объяснить этого не может. До выходных ещё дожить нужно, а какие сюрпризы принесёт день грядущий — загадка, и давать ложных надежд, чтобы потом слиться в последний момент, не хочется. Арсению люди либо нравятся, либо он относится к ним нейтрально; и Антон очень нравится, но решит он, в какой плоскости эта симпатия лежит, уже по ходу дела — так всегда случается, — и отхватить кусочек времени с этим человеком безумно хочется, но быть уверенным в том, что в субботу утром захочется просыпаться, не получается. Никогда не получалось.       — Арс? — Антон слушает тишину уже несколько минут. — Если ты не хочешь, значит не хочешь. В этом ничего такого, всё окей.       — Я хочу, — он решает быть честным, потому что люди вокруг заслуживают искренности, в особенности — такие люди, как Антон. — Но…       — Главное, что ты хочешь, — собеседник хмыкает, — остальное решаемо.       — Сомневаюсь, — Арсений вспоминает, как подкатил к продавцу в местном алкомаркете, а тот оказался в общении слишком безграмотным, поэтому они перестали общаться уже через неделю. Казалось бы, ну написал он «типо» вместо «типа» раз десять, и чего теперь? Но Арсения сдуло, как Антона за бабочкой.       — Я помогу решить, если что-то покажется нерешаемым. Ты главное не молчи.       Арсению кажется, что Поз успел Антону рассказать про него вообще всё, иначе откуда такие заключения? И позлиться бы на него за это, пообижаться, но в чём-то всё равно хочется сказать «спасибо»: из раза в раз эти истории, произнесённые вслух, перестают облегчать мысли, а только глубже загоняют в дебри.       — Арс?       — Да, хорошо. Я… я постараюсь.       — Спасибо, — Арсений слышит, что Антон улыбается, и сам не может сдержать улыбки.       Ему тепло, хорошо и спокойно.       Может, сегодня он быстро уснёт?              каждый день продолжает приносить мне что-то своё, но в итоге я всегда стою на месте, из чего делается один простой вывод: я поставил на паузу не мир, а себя. и даже сейчас, когда я думаю, что время едва течёт, на самом деле оно несётся вперёд с огромной скоростью, пока я просто лежу.       может, я зазря пытаюсь даже шевелиться, потому что в итоге от этого нет никакой пользы.       я надеюсь, что все бывают на такой ступени в жизни, когда до буквально всего приходится лезть через болота и ил, в котором постоянно застреваешь, чтобы в конце услышать, что зря старался, потому что этого недостаточно или потому что делаешь что-то неправильно.       и, в конце концов, мир всё ещё не стоит на паузе, а я — лежу. прикрываю глаза, надеясь, что после очередной ночи с кошмаром для меня откроется новая дверь.       но каждое утро, открыв глаза, я вспоминаю, что нахожусь в комнате, где нет ни единой двери.              — На хуя нам пенопласт? Арс, ты с ума сошёл?       Арсений считает привычку Антона никогда не начинать телефонный разговор с приветствий просто очаровательной: только подумать, какая замечательная база для возникновения множества неловких ситуаций. Мало ли кто решит позвонить ему со знакомого номера — например, профессорша частенько звонит Наташе с телефона Арсения, потому что иначе она не берёт трубку.       — А то есть аммиак тебя никак не напряг? Странные ценности.       Арсений выключает настольную лампу и, затянувшись один раз, отставляет подик за ноутбук, наливает воды и пьёт, пока по ту сторону — тишина.       — Бля, там реально есть аммиак? Пиздец, чё мы там делать собираемся?       На улице уже совсем тепло. Если ветер не будет гудеть сквозняком, можно даже оставить окно открытым на ночь.       — Бабочек ловить. А ты думал, всё так просто?       — А где купить булавки?       Арсений ныряет под плед, одной рукой стараясь придать подушке какую-то сносную форму, чтобы проще было улечься. Ладно хоть подушки — имущество казённое, увозить в случае чего придётся только пледы, купленные на первую стипендию.       — В любом швейном. Знаю только в Центре один. У мамы спроси, может, у вас и дома есть.       — Ты там спать собираешься?       — Только тебе нужны портновские, или английские. С ними проще, они удобнее. Или закажи где-нибудь энтомологические.       Антон молчит на случай, если Арсению есть что сказать ещё. Тот ворочится немного, поправляя пледы, и наконец пристраивается в постели.       С улицы слышно веселящихся людей, где-то со спуска к реке играет громко музыка из машины, слышен даже звон бутылок — забавно, что за столько времени здесь Арсений услышал, как шумную толпу оттуда разгоняют, лишь единожды. Гремит трамвай, и скрип вагона эхом отлетает от стен угловатого здания общежития. Арсений прикрывает глаза, расслабленно выдыхая.       — Арс?       Он знает, что вопрос был-то простой; но ответить на него не так-то легко, потому что «спать» — не совсем про Арсения. Врать Антону не хочется даже в таких мелочах, но как сказать, что в попытках уснуть больше от самокопания, чем полноценного сна? Вот и сегодня так будет. Арсений даже знает, что в конечном итоге начнёт думать про Антона и всё, что с ними происходит.       — Да. Типа того.       — Хочешь, колыбельную спою?       — Ты петь-то умеешь? — Арсений переворачивается на спину, утыкаясь взглядом в пустой потолок.       Антон смеëтся, и его смех снова по-странному греет.       — Нет, но в этом и прикол. Ты наслушаешься, у тебя завянут уши, и потом просто не сможешь думать о чëм-то, кроме того, как я отвратительно пел. По-моему, идеальный план.       — План, чтобы я не уснул? — Арсений и сам улыбается, но говорит с ощутимым сарказмом, и Антон вздыхает как-то тяжело и надрывисто.       — План, чтобы ты отвлëкся и ни о чëм не думал.       Арсений ищет в потолке ответ, но не находит. Антон ощутимо слышно дышит в трубку, и его дыхание где-то в километрах отсюда будто и так отгоняет все мысли, заставляя сосредоточиться на себе. Арсений иногда задумывается над тем, как это непонятно и странно, даже местами устрашающе, что все люди вокруг — такие же живые и мыслящие, двигающиеся и дышащие, как и он сам. Однажды он даже наткнулся на название этого осознания — сондер.       Красивое слово.       — О чëм думаешь? — интересуется Антон после долгого молчания.       — Представляю, что ты цербер, который от моего мозга отгоняет мысли.       — Божечки, — он снова смеëтся.       — Божечки, мамочки-мамочки, — допевает на автомате Арсений.       — Она говорит: «Где мои тапочки?».       — О, ты знаешь? — Арсений улыбается. Услышав согласное мычание в ответ, он смотрит на время и всë-таки решает, что пора реально лечь спать, иначе завтра на работу придëтся идти накаченным кофе.       Как говорится, мы разные: вы пьëте кофе, чтобы проснуться, а я — чтобы просраться.       — Иди спать. И я пойду.       — Уснëшь? — Антон говорит тихо, и на фоне слышится шуршание кровати. — Если не уснëшь, считай овечек. Ну или, не знаю, вспоминай всякие свои провентрикулюсы и так далее.       — О! Ты запомнил. Но я лучше буду представлять, как ты-цербер гавкаешь на мои мысли, и дальше. Не факт, что усыпит, но точно повеселит.       — Да, хорошо, — голос мягкий и нежный, но смешливый, и Арсений задумывается, что за несколько дней уже привык к нему так сильно, потому что слишком часто слышал, но от этого хотелось только слышать чаще. — Спокойной ночи, Арс.       — Спокойной ночи.       На работе Арсений носится с листами согласования с кафедры в библиотеку, оттуда — в учебное управление и обратно — приспичило же подгонять именно их из-за аккредитации, когда остальные даже не начинали, — и, уставившись в монитор, редактируя очередную шапку таблицы, не замечает, что дверь открывается и кто-то заходит.       — Поешь, — Антон облокачивается бëдрами на стол чуть дальше от Арсения и ставит рядом кофе из автомата около буфета и какую-то булочку.       Он отрывает взгляд от таблицы, вздрагивая, и переводит его на звук голоса. Из-за двери доносятся хохот и голоса других студентов — видимо, у кого-то пара в аудитории рядом, — но на кафедре никого, кроме них двоих, нет. У Антона волосы зачëсаны немного назад и пробивается щетина, выглядит он не очень бодрым, но улыбается и смотрит снова мягко, чуть прищурившись от падающего из окна света солнца. Арсений косится на кофе, тоже щурясь, но с подозрением, и Антон сразу же отвечает на ещë не высказанную претензию:       — Он без сахара.       — Ладно, тогда спасибо, — Арсений улыбается.       — Ешь давай, — Антон вздыхает и корчит рожу, когда Арс снова с сомнением смотрит на еду. — Давай-давай. Никакой работы, пока я здесь.       — Через десять минут пара.       — Я на сегодня всë, так что хоть до вечера ждать буду, пока ты поешь. Давай, трапезничай.       Арсений вздыхает, откидываясь на спинку, и щëлкает на иконку сохранения, чтобы закрыть окно программы, иначе оно будет продолжать нервировать, пока дело не будет доделано.       Ещë со школьных времëн осталась привычка поглощать пищу слишком быстро. Где-то на первом курсе Арсений пытался научиться прожëвывать нормально, не сильно торопясь, но потом забросил это дело, а сейчас и вовсе часто приходилось перекусывать чуть ли не на бегу каждый день — с навалившимися делами на работе дышать-то нормально не особо вспоминаешь. Но в данный момент хочется потянуть время подольше, чтобы Антон не уходил.       Арсений много думал про то, чем это знакомство ему грозит, и пришёл только к одному выводу: он не хочет, чтобы Антон уходил. И если все его действия — в разумных рамках, конечно — будут руководствоваться именно этой мотивацией, он позволит себе делать то, что хочется. В конце концов, Антон сам пришёл, сам накормил, его же никто не заставлял? Сам решил остаться, сказав, что свободен, и Арсений будет просто плыть по течению, потому что ему нравится.       — О, голубки, — Дима открывает дверь, заглядывая внутрь, и заходит. — Арс, Маркина здесь?       Арсений поворачивается, раздумывая над «голубками», и скептически смотрит на стопку зачёток их группы. Тут и там на страницах почти всех торчат цветные закладки, и ему даже гадать не надо: обилие цветов само подсказывает, что у каждого препода — свой. Арсений, кстати, сделал бы так же.       — Нет, они ушли в детский сад. Исследования по гранту.       — Бля, — Дима кладёт неровную стопку на стол. — А когда будут?       Арсений пожимает плечами и предлагает позвонить, но Поз отмахивается и погружается в свои тяжёлые думы старосты. Это немного веселит, потому что он всегда как-то по-странному морщит лоб, но в тишине кафедры смех звучал бы не очень, поэтому Арс отгоняет эти мысли и переключается на ощущение пристального взгляда сбоку: Антон в открытую подзавис на нём, очевидно.       Дверь открывается снова, и студенты просят открыть двести пятнадцатую. Дима продолжает стоять, погрузившись в свои мысли, и Арсений отставляет стаканчик с кофе, поднимаясь. Иногда даже такие простые действия кажутся невыполнимыми ни с того ни с сего и хочется просто встать и стоять на месте, ничего не делая. Или лечь. Или поспать. Просто отключиться.       Арсений хватает ключ, чувствуя, что Антон идёт за ним — это забавно и вызывает улыбку; они заходят со студентами в угловую аудиторию, где только две стены — это стены, а другие две — сплошные окна. Тут всегда очень светло и свежо, зимой невероятно холодно, и Арсений жалеет, что за все четыре года у них были тут пары всего несколько раз: группа маленькая, и такие большие лекционные аудитории отдавали на совмещённые или поточные занятия. Он уточняет у группы, нужна ли им интерактивная доска, и замечает, что Антон всё так же стоит, прислонившись к дверному косяку, и смотрит за ним. И это снова ничуть не бесит, не смущает; вызывает только интерес с соответствующим вопросом: «На что он постоянно пялится?»       А потом мысли: наверное, если перестанет, мне снова будет скучно и одиноко.       Арсений включает доску, говорит, чтобы занесли ключ, когда пара кончится, и, подходя ближе к Антону, машет ему руками, чтобы выходил.       — Знаешь же Андрея Андреича? — он прикрывает дверь аудитории и видит в конце коридора бегущую преподавательницу — наверное, сюда, потому что больше студентов на этаже нет. Когда она пробегает мимо кафедры зоологии, оттуда из открытой двери вываливаются смеющиеся лаборанты — Саня и Шура.       Антон немного тормозит и откликается, только когда они заходят обратно в помещение кафедры, положительно мыча. Димка всё стоит у шкафа с телевизором: он сегодня — телик, а не Димка — выключен, потому что Андреича нет, а больше его никто и не смотрит.       — Недавно проходило мероприятие, и мы отдавали часть аппаратуры в поточные лекционные на первом этаже, — они устраиваются на старые места, и Антон косится на зависшего Поза. — Андрей Андреич пошёл поливать цветы и закрывать окна, а потом ворвался чуть ли не с ноги сюда и заорал, мол, катастрофа, как так? Мы с Маркиной сидим, ничё не понимаем, а он продолжает орать. Еле успокоили, спросили, что случилось-то, а он и говорит: «Да как же? А то вы не видели! Студенты упёрли интерактивную доску, а вы не заметили?»       Антон страдальчески улыбается, закатывая глаза:       — Эндрю тот ещё экспонат.       — Он профессорше сломал цветок, а потом воткнул листья обратно в кашпо, типа так и было. А в её лаборантской примотал сломанную ветку деревца обратно скотчем.       Антон смеётся, и Арсений греется в лучах его смеха, допивая кофе. Теперь, кажется, недообед закончен и он уйдёт.       — Поз, заебал, — Антон подходит к нему ближе и тормошит. — Чё удумал?       — Арс, у нас же двенадцатого предзащита? — Арсений кивает, и Дима снова смотрит на зачётки. В тишине проходит ещё секунд двадцать, а потом со звучным «ой, реально, в пизду!» Позов хватает зачётки и уже, почти выйдя за дверь, кидает: — Словлю всех там. Там же почти все будут, а то заебался носиться.       — Хорошо, — Арсений кричит вдогонку, а потом вспоминает про многострадальные учебные карточки, которые лежат у него в столе уже с неделю. Надо было попросить Поза оставить зачётки.       Антон, судя по лицу, ничего не понимает: кого отправили в пизду, кто такие все и зачем их ловить. Ему, наверное, интересно, но Арсений не собирается лезть, пока его не попросили, поэтому снова открывает таблицу и пытается вспомнить, что он уже исправил, а что — нет.       — Я заеду ближе к десяти, идёт? — Антон наклоняет голову вбок.       — Хорошо.       — Забыл! — кричит ворвавшийся снова Позов, и в его руках до сих пор зачётки. Арсений уверен, что это знак свыше, поэтому забирает их у подошедшего к ним Димки. — Катя предложила собраться на пикник недельки через две, как раз после предзащиты. В Малиновку. Вы как?       — Могу взять Айву?       — Бери, Катя тоже съездит к родителям забрать Жирочек.       Арсений понимает, что, скорее всего, они говорят о собаках: у Антона она точно есть, да и, вроде, Катя упоминала как-то свою, но никого по кличке Жирочек он не помнит.       — Поз, бля, её зовут Аль Капоне.       Её зовут Аль Капоне, но Поз зовёт её Жирочек. Интересно.       — Не, ну ты видел её?       — Да-да, святой отец, пойдём уже, — Антон толкает Позова за дверь, а сам возвращается к Арсению и шепчет прямо на ухо: «До вечера», — и обнимает со спины, прижимаясь щекой к волосам. Арсений успевает только едва коснуться пальцами тыльной стороны одной его ладони и улыбнуться. А потом тепло пропадает и снова немного скрипит дверь, и он остаётся один.       Работа идёт с трудом, и он еле как заставляет себя доделать листы согласования, пару раз случайно назвав их «листами согласия», уходит из библиотеки после взбучки растрёпанный, но с подписанными документами, и решает, что отнесёт их в учебку уже на следующей неделе — силы стремительно исчезают, и мысль о том, что вечером ещё придётся куда-то ехать, кажется не такой уж заманчивой.       Извечная проблема: Арсений часто соглашается что-то сделать или куда-то поехать, а потом проклинает себя за эти принятые выборы. Это бесконечная тягучая цепь, звенящая на шее своими кольцами, душит с каждым разом всё сильнее, но он старается не ругать себя за все сорванные встречи — так и до могилы недалеко. Он старается научить себя, что «нет» — достаточный аргумент, что ему не нужно оправдываться за каждый свой шаг, что иногда жизнь — череда простых случайностей, а он не обладает даром предсказателя и сказать, как будет чувствовать себя даже через полчаса, не может. Арсений знает, что может позвонить Антону — или написать — и сообщить, что не чувствует себя сейчас достаточным для того, чтобы куда-то ехать, но в голове тут же возникает мысль: это же только конкретно сейчас.       А сейчас, получается, — не потом.       Он открывает на кафедре окна, и ещё не совсем тёплый апрельский воздух медленно заполняет помещение. Арсений вытягивает руку на сквозняк и пальцами ловит его потоки, прикрывая глаза. Иногда кажется, что жить — это так просто: нюхать цветы, ловить ладонями и глазами лучи уходящего солнца, наблюдать за прохожими и слышать, как местная группа наигрывает что-то на площади перед университетом, пить горячий кофе, чтобы согреться, и надевать носки, связанные бабушкой. Такие простые вещи — и иногда достаточно просто их чувствовать, чтобы наконец-то ощущать себя живым тоже. Пусть и ненадолго.       Он уходит с работы чуть позже четырёх — закрывает окна, проверяет аудитории и музеи — и идёт в общагу. По прикидкам еда там какая-то есть, поэтому смысла тратить время нет; силы из ниоткуда всё ещё не берутся, а главным остаётся желание прилечь хотя бы ненадолго. В последнее время это случается чаще и наводит на не самые приятные мысли, но есть какая-то слепая надежда, что всё ещё не так плохо и это всё вообще из-за стресса на работе. Вылазка с Антоном, может, поможет отвлечься.       Арсений встречает его у входа в первый корпус общежития со странным набором в руках: рюкзак, пакет с баночками — ладно, это не странно, Антон сам попросил взять — и не очень большой мягкий медведь. Медведя держат под шеей, и это не может остаться без комментария, пока он размышляет, стоит ли в целом обращать внимание на игрушку:       — Ты его так задушишь, — и кивает на плотно прижимающую шею руку.       — Он пуганый и матёрый, ему всё равно, — Арсений пожимает плечами и отдаёт пакет. — Ты всё взял?       Антон кивает и, поудобнее взяв гремящий пакет — вахтёрша, наверное, подумала, что там алкашка, — тянет его с крыльца. Уже достаточно темно, время позднее, и Антон надеется, что на дорогах будет не слишком много машин. Он закидывает вещи Арсения за передние сиденья, устраивается на месте водителя и ловит немного косой взгляд сбоку.       — Что?       — Надеюсь, ты хорошо водишь, — Арсений пристёгивается, вздыхая.       — Пока что никто не жаловался, — он проворачивает ключ зажигания, — и даже не пытайся шутить, что некому, знаю я тебя.       Арсений корчит смешную рожу, устраивая медведя на своих бёдрах, и Антон немного залипает, как его пальцы перебирают немного потрёпанную игрушку тут и там.       — Пристегнись, что ли.       Антон слушается, включает свой плейлист почти на минимальную громкость, чтобы можно было поговорить, если захочется, и выруливает с парковочных мест. Ему больше нравится ездить за чертой города: там редко большой поток, почти нет странных перекрёстков, которых полно в городе, и дышится как-то легче — вокруг не индустриальный ад, а живая природа. После событий уже годовой давности он ясно понял, почему иногда жизненно необходимо трогать траву — и в прямом, и в переносном смысле. Сейчас они с мамой стараются с началом весны выбираться на дачу каждые выходные или хотя бы раз в две недели: в большом доме есть место побыть одному, а потом можно перед ужином встретиться на веранде и обсудить что-нибудь, выбрать фильм для просмотра или просто пообниматься.       Потому что мама у Антона — самая лучшая в мире, и это факт.       До участка они доезжают чуть позже полуночи; Антон лезет в щиток, включая электричество, и сразу тыкает выключатель лампы на летней веранде — её всё равно потом врубать. Они ставят греться чайник, устраивают перекус в полном молчании и выходят на веранду с простынёй уже ближе к часу. Вокруг тихо, в соседних домах почему-то никого нет, хотя уже тепло и темнеет не так рано.       Арсений вспоминает обрывками своё недодетство, их участок в черте города и как они проводили там дождливые дни; осиные ульи в полостях между деревянными стенами второго этажа и балкона отстроенного их семьёй дома; соседей с конца улицы, которые иногда выводили на дорогу гулять своё небольшое стадо коз и собаку; как Арсений каждый раз боялся, что машина окажется в канавах, которые были по обе стороны дороги.       Это всё, вроде, было с ним, но иногда кажется, что весь мир был создан в прошлый четверг, а все воспоминания — просто ересь перманентно не высыпающегося мозга. Почему так получается, что Арсений никогда не чувствует себя на свой возраст? Может, потому что ему всего два дня от роду?       Первым уловом становится кто-то из листовёрток: незадачливая представительница семейства самозабвенно ползает по простыне и никуда не улетает, пока Арсений объясняет, что разные люди по-разному собирают насекомых с полотна — кто-то накрывает банкой, кто-то ловит сначала в сачок, но чаще зависит от размера. Листовёртки маленькие, для их мора хватит и банки со слегка смоченной аммиаком ваткой внутри, обложенной бумагой, впитывающей излишнюю влагу и не дающей бабочке стереть крылья. Для больших насекомых обычно подготавливают инсулиновые шприцы с аммиаком и вводят его в грудку — в этом случае ловят обычно в сачок.       Арсений говорит почти монотонно, но Антону нравится слушать в этой тишине его спокойный ровный и глубокий голос; он не то чтобы усыпляет, скорее превращает окружающий мир в сказку, которую читает диктор в наушниках. Но рассказ прерывается почти оглушающей трелью звонка телефона.       Арсений косится в экран и сразу ставит на громкую.       — Димазавр. Что надо?       — Арс, ты, ну… пиздец, конечно, — Дима возмущён из-за того, как его назвали, а на фоне слышится смех Кати.       — Нечего мне ночью названивать потому что.       — А ты прям спишь, что ли? Я ж знаю, что ты не в общаге.       Арсений теперь косится на Антона. Тот улыбается мило, будто и ни при чём здесь, и его улыбка, даже настолько лёгкая и едва заметная, вызывает странное ощущение. Арсений не привык много улыбаться, особенно искренне, но Антон — совсем другое дело. Не прячет эмоций, не прыгает выше головы, пытаясь показаться лучше, и просто живёт таким, какой есть.       — А хотел-то чего?       — Проверить, что ты поехал. Ладно, покеда. Не забываем про пикник!       Арсений чувствует себя странно: мир вокруг всё ещё существует, изо рта вырываются звуки, уши что-то слышат, но пространство кажется смазанным, видимым из-за дымки холодным вечером после дождя и палящего солнца. Арсений понимает, что делает и зачем, осознаёт себя, когда ближе к утру они укладываются спать после того, как принцип расправления крыльев был понят в теории, но реальность становится настоящей по ощущениям только после долгого сна и горячего душа в общаге.       Антон так и не понял, зачем был медведь. Он даже не заметил, куда игрушка делась, когда они собирались ложиться — желание лечь с Арсом рядом вплотную, конечно, появилось, но было горделиво поигнорировано, как и большинство остальных, непроизвольно возникающих, когда они находятся рядом.       Иногда ему кажется, что это всё какое-то одно большое помешательство. Будто кто-то написал сценарий их арки, построил декорации — слишком реалистичные, но всё равно местами косые — и запустил актёров играть. Потому что и чувства эти, и желания — всё слишком странно и непривычно. И не то чтобы Антон не чувствовал чего-то похожего раньше, потому что бывало, конечно, но в этот раз… Сейчас он чувствует себя бессильным перед всем этим, словно стержень его личности — проходящий, конечно, через язык без костей и шило в жопе — не имеет никакого значения при встрече с чем-то настолько большим, чем его собственное я.       И не то чтобы в Арсении было что-то особенное, слишком отличающее его от других — напротив, он живёт так же, как это делают все люди вокруг; старается, наверное, стать лучшей версией себя, не разочаровывать близких и быть серой массой. И Антон не знает, почему он ему понравился когда-то — уже год почти прошёл с тех июльских посиделок, — и понимает, что чувствует всё это не по какой-то конкретной причине. Просто так получилось. Может, он увидел в нём что-то слишком близкое себе, может, за всё это время осознал, что в жизни не хватает как раз такого человека — с виду будто бы обычного.       Но Антон уже знает, что ничего простого в людях не встречается. И, возможно, эта загадка — наполовину уже, естественно, разгаданная с помощью болтливого Димки — и притягивает его.       А что будет, когда он её разгадает?       

***

      Недели проходят одинаково: из деятельности остаётся только работа и окончательное оформление диплома, редкие вылазки с Димкой и Антоном на улицу, единичные созвоны с родственниками. В выходные Арсений вообще отключается от мира: залипает в книжки или видео, заходит в мессенджеры только ближе к ночи.       Предзащита двенадцатого мая проходит мимо него: научная руководительница не стала включать его и Лесю в список докладчиков, потому что они дописали дипломы ещё в марте и на внутрикафедральной предзащите тогда же своё отстрадали.       В субботу в одиннадцать утра, когда Арсений закидывает в рюкзак немного фруктов, в общую беседу в телеграме, которую создала Катя, чтобы они не потерялись до пикника, прилетает сообщение: фотография Айвы, довольно разлёгшейся между сидениями трамвая. Это наверняка четвёрка: новый вагон, едет с Севера и должна довезти до Малиновки. На этом же трамвае Арсений обычно катается до железнодорожного вокзала и обратно — чаще, конечно, попадаются старые вагоны, и после нескольких суток в поезде скрип и трясучка внутри лишь усиливают головную боль и желание прилечь куда-нибудь, но в последний год он приноровился правильно выбирать время для приёма пищи перед своей конечной остановкой, чтобы не блевануть на кондуктора в трамвае и добраться до общежития в более-менее здравом рассудке. Четвёрка вообще ассоциируется больше с каким-то хаосом и сумасшествием: в первый приезд в этот город Арсений запутался в картах и уехал до конечки около Железнодорожного депо. Хотя нужно ему было в противоположную сторону.       Но он в принципе никогда хорошо по картам не ориентировался, глупо было рассчитывать на себя в тот раз.       Эти же карты показывают ему, что одна четвёрка подъезжает к Центру — было бы, наверное, лучше, если бы они приехали вместе, чтобы точно не потеряться; Арсений спрашивает в беседе, где Антон с Айвой сейчас, но ответ так и не приходит: он успевает налить воды, одеться, ещё раз проверить все продукты и дойти до остановки — и сообщение остаётся даже непрочитанным.       Социализация — это всегда сложно, поэтому привычнее что-то делать с уже знакомыми людьми, пусть это всего лишь поездка в трамвае. Арсений никогда не знакомится первым, все его нынешние друзья проявили инициативу в общении когда-то давно самостоятельно — внутри в общем и целом нет ощущения, что близкие люди ему жизненно необходимы, но, если они появляются, расставаться с ними оказывается очень тяжело.       Когда приезжает четвёрка, Арсений запрыгивает в вагон, размышляя о том, что вероятность встретить в ней Антона пятьдесят на пятьдесят — стандартные «да или нет», поэтому сразу не смотрит в дальний конец: сначала оплачивает проезд, а уже потом поворачивается.       Катина собака выглядит крайне встревоженно, поэтому предположение о том, что её действительно зовут Аль Капоне, кажется неловким и смешным одновременно; однако черты собачьей морды действительно слишком сильно отчего-то напоминают выражение лица какого-нибудь криминального авторитета.       Пусть и забившегося под сидение своей хозяйки. Не зря говорят, что за каждым успешным мужчиной стоит сильная женщина. Или сильный мужчина. Или демон Анатолий — люди же разные все.       Арсений улыбается, пока идёт к ним, потому что стандартный протокол социального контакта включает в себя фазу «поздороваться», кажущуюся странной и нелепой — хорошо, что можно просто кивнуть в ответ на все эти «привет» и «здравствуйте». Главное — делать это с улыбкой, иначе подумают, что ты злишься или расстроенный, когда на самом деле ты не знаешь, что конкретно чувствуешь.       Как будто бы ничего — и всё одновременно.       Айва радостно машет хвостом, и Арсений, только присев, сразу же гладит её. Рядом с животными жизнь кажется лучше, поэтому даже спустя три года смерть любимого кота, с которым они выросли бок о бок, не становится для Арса менее печальной. Говорят, что время лечит, но оно этого не делает; просто люди учатся выстраивать жизнь вокруг своих травм и своего горя, потому что они по-настоящему никогда не уходят, словно разбитая коленка, покрывшаяся корочкой, которую тебе постоянно кто-то отдирает — и ты истекаешь кровью снова и снова, пытаешься заживить кожу, но это всё оказывается бесполезным. Даже если рана почти затянется, велик шанс разбить коленку снова, потому что жизнь — это всегда через тернии к звёздам.       Арсений, правда, больше любит пасмурную погоду, когда и кусочка чистого неба не видно.       Они с Айвой познакомились пару дней назад: Антон иногда гоняет бедную собаку до Центра и обратно в терапевтических — по его словам — целях. Арсений не уверен, на кого терапевтический эффект направлен: скорее, на хозяина, потому что Айве, кажется, было совсем всё равно — лишь бы давали бегать, лаять на синиц и грызть траву.       Им ехать где-то ещё полчаса, и Катя обеспокоенно поглядывает на свою питомицу, пытаясь успокоить её. Это первая трамвайная поездка Капы — кто бы мог подумать, что криминальный авторитет разделит своё имя с пчелой из детского мультика, соединяясь в единый организм в виде борзой собаки, — поэтому она волнуется, хочет выскочить из вагона на каждой остановке и растерянно оглядывается, когда колёса слишком сильно гремят.       На счастье всех присутствующих в транспорте, новый опыт путешествий оказывается для собаки не самым стрессовым событием в её жизни.       В прошлом году в мае Арсений ездил с Димой в Малиновку просто погулять: они фоткали цветы, обсуждали учёбу и даже нашли ежа, к которому приставали чьи-то дети. Ёж, когда дети ушли, стал медленно уползать дальше от тропинки, но пару раз поворачивался на почти бездвижно стоящих парней, поэтому в галерее телефона с того дня остались десятки фотографий животного в цветах. Прогулка, однако, в памяти хранится не только хорошим воспоминанием, но и присланным через несколько дней сообщением с постом в группе города, где говорилось о том, что в роще ночью того дня нашли труп мужчины.       Они, получается, после этого случая не были в Малиновке целый год. Как-то не очень хотелось возвращаться — всё-таки, место само по себе иногда нагоняющее тревогу, особенно в дождливые дни. Но Катя, планировавшая вылазку, явно не впечатлилась доводами Димы, почему им не стоит ехать туда — и вот они здесь.       Арсений замыкает их маленькое шествие на особенно узких тропинках — не любит, когда кто-то идёт сзади, — во время символических посиделок на скамейках с целью перевести дыхание от бесконечных спусков и подъёмов вытаскивает из рюкзака фотоаппарат и исследует окрестности. В роще очень много ландышей, листья которых, конечно, зелёные, но цвет кажется более контрастным в сравнении с остальной травой и деревьями; за всю прогулку до беседок, находящихся на противоположной окраине от входа в парк, Арсений замечает лишь с десяток цветущих.       В Малиновке, среди огромных высоких стволов, обилия кустарников и чистой воды из источника, остальной мир уходит на задний план. Есть только ветер в волосах, шелест под ногами и вокруг, солнце, бликами отражающееся от глянцевых листьев и поверхности водной глади, разговоры прохожих и смех — если не счастье, то спокойствие и умиротворение кажутся здесь достижимыми, возможными, свободными.       И Арсений тоже ощущает эту свободу, когда вдыхает весенний воздух, пахнущий мокрой землёй, когда жмурится из-за солнца или смеётся с чьей-то шутки, прикрывая глаза.       Всего лишь на миг, на короткое мгновение, но он снова чувствует себя немного больше живым.       Ветер на вершине, откуда открывается вид на сосновый бор, идущий по склону, и Большую, намного сильнее, поэтому пикник быстро превращается в попытки остановить еду и напитки от полёта на дальние дистанции. Капа преуспевает в этом лучше всех: она просто, устав носиться за велосипедистами, улеглась на контейнеры и пакеты. Арсений себя псом пока что не считает, но без зазрения совести следует примеру и облокачивается спиной на растущее рядом дерево, к которому Антон пока что привязал норовившую убежать при первой же возможности Айву.       Они начинают играть в «Кто я?», но все достают из кучи карточек какие-то совсем странные, ветер усиливается, вдали слышится гром и становится совсем холодно, поэтому приходится согнать Капу с еды и покрывала, чтобы всё собрать и отправиться обратно.       Катя увозит Капу к Диме, поэтому на четвёрку Арсений садится только с Антоном и Айвой. Они снова занимают места в конце вагона, где собака может разлечься так, как ей захочется, и говорят о мёртвом еже, которого заметили около скамейки у выхода. Пожилая женщина рядом с ними презрительно морщится, словно это Антон и Арсений — те живодёры, убившие ёжика. Но это всё Дарвин с его естественным отбором и эволюцией: все однажды умрут — и этот факт одинаково захватывающий и пугающий.       — После терминальной паузы начинается агония, но оба эти состояния могут быть настолько кратковременными, что их не удаётся зафиксировать. Потом клиническая смерть и, как итог всему, биологическая. Моё любимое из этой темы — куссмаулевское дыхание, — они как-то незаметно перешли к теме учёбы в медицинском вузе. Арсений даже не понял когда.       — Почему?       — Звучит прикольно, — Антон пожимает плечами. — Только так учёбу и вывозил: искал во всём что-то смешное или кажущееся достаточно прикольным, чтобы заинтересоваться.       Арсений хочет спросить, что произошло и почему он отчислился, но не уверен, что это подходящий вопрос для продолжения разговора. Нужно что-то сказать, но что? Вопрос, конечно, риторический, но сознание возрождает воспоминания о когда-то просмотренных видео, поэтому ответ короток и ясен.       Через две недели первокурсники отправятся на свою первую полевую практику по зоологии беспозвоночных, и Антон начинает расспрашивать про неё — будто бы не вытащил всё клещами уже из Димки, — разговор медленно затухает, потому что они всё-таки устали за день все, даже Айва, грустно сложившая передние лапы перед собой. Она вообще, кажется, готова вот-вот уснуть, и они с Антоном зевают одновременно — воистину животное похоже на своего хозяина.