вернуться к простым вещам

      ***       24.10.2021       я не утопился. не знаю, радоваться или плакать.       ***       27.11.2021       тесты по экологии       учить БЧ — очень важно       учить ФЧЖ — очень важно       ВЫСПАТЬСЯ — ПИЗДА КАК ВАЖНО       ***       30.11.2021       1 биоэтика       2 биология человека       3 общая экология       4 микробиология и вирусология              БЧ КОНТРОЛЬНАЯ ПО ВСЕМ ТЕМАМ       проебал все пары, молодец)       ***       12.12.2021       выучить 2 темы БЧ       почитать ФЧЖ и биофизику       фитоконтроль       для детей хуету       экология              13.12.2021       сдать БЧ блять!       ***       난 헛된 삶을       멈추기 위해       한 걸음씩       가야 해       ***       ладно. подумав, я решил (или пришел к выводу, если не паясничать или изъясняться точнее), что я просто обижен на весь мир. наверное, по-другому быть не может. я все-таки недолюбленный ребенок. не уверен.       мне хочется быть признанным и одобренным.       мне хочется, чтобы мои действия были не зря. конечно, я хочу, чтобы меня хвалили и поддерживали, но мне это не жизненно необходимо. я справлюсь с тем, чтобы самого себя похвалить. но моего одобрения будет недостаточно.       я не беру на себя ответственность за весь мир, потому что, по большому счету, мне на мир как явление пространственное плевать. я хочу значить, чтобы меня одобрили? не чтобы исправить мир, не чтобы помочь людям — это всего лишь следствия. в первую очередь, я волнуюсь за себя. мне не нужен спутник жизни в привычном понимании. родственная душа — может быть. мне не нужна любовь до гроба и обещания поддерживать в горести и радости.       одобрите меня. дайте мне понять, что все не зря.       ***       22.06.22       книжка сказала больше писать о настроении.       сегодня я не выспался, поэтому настроение вялое. неоднозначно чувствую себя по поводу работы. нужно будет как-то подготовиться, пока буду дома. иначе реально сдохну.       ***       06.06.2018       стараться тоже важно, но быть уставшим и неспособным — тоже нормально.       ***       будь лучше, чем, они думают, ты есть.       ***       1 下       2 天才       3 下来       4 太好了       5 前       6 出来       7 上来       8 上       9 后       10 进来       11 太太       12 女 要、奶       13 口 各、后       14 白 百、白勺       15 日 是、旧       16 夕 外、多       17 在 妈妈()大学工作       18 老师 我的爷爷是高中()       19 太 妲妲的中学()好了       20 妹妹今天()不去上学?       21 土午 我()去工作       22 去 antonym of 来       23 外 antonym of里       24 小 antonym of 大              100%       ***       17.12.22       я просто чувствую, что я устал, что мне становится плохо, что я возвращаюсь туда, откуда пришёл всего полгода назад, и боюсь, что мне будет ещё хуже, но у меня просто как будто исчезли все инструменты, с помощью которых я раньше выражал эмоции, и будто эмоции как таковые исчезли тоже, потому что даже какие-то самоповреждающие методы не выглядят привлекательно, а больше бесполезно, потому что ощущение, что в мотивации этих действий будет лежать целое ничего, а это совсем уж как-то глупо: делать себе больно и плохо, не понимая, зачем это делаешь. раньше я понимал.       ***       «это моя предсмертная записка. <…> если кто-то и виноват, то это я. потому что я не был достаточно сильным, чтобы вынести боль, причинявшую мне страдания. я хотел выразить свои чувства <…>, но, в конце концов, я не смог этого сделать. потому что мне не хватило смелости. мне очень жаль принимать такое решение, но сейчас это будет самый смелый поступок, который я могу совершить. пожалуйста, дайте мне силы, чтобы уйти.»       ***       лето 2020       я бы хотел быть уверен в том, что, если я однажды облажаюсь, у меня всë ещë будут дом и семья. но у меня и так нет семьи и дома, а если я так облажаюсь, то… ничего и в самом деле не останется.       ***              Арсений уверен, что по-настоящему сходит с ума — и не то чтобы он не был уверен в этом когда-либо раньше. Выходные несколько раз подряд проходят одинаково: тело едва отрывается от кровати, из деятельности даже ежедневный душ теперь кажется каторгой, как и необходимость ставить чайник. На людях привычно надевается маска если не радости, то спокойствия и расслабленности, но, оставаясь наедине с собой, Арсений чувствует себя слишком измотанным, и эта усталость приходит всегда так резко и неожиданно: он-то после работы планировал, вроде, дойти до рынка, а потом почитать книгу в общаге — но всё настроение меняется, стоит сделать один шаг за порог университета.       Без встреч с друзьями становится ещё тоскливее, но заставлять себя вести активную социальную жизнь кажется невозможным и больше всё-таки вредным. После нескольких лет, проведённых в депрессивном эпизоде, на подкорке мозга сохранился страх делать даже мелкие бытовые вещи принудительно, потому что ощущение неполноценности из-за попыток уговорить себя встать с кровати и пойти почистить зубы только дальше загоняет в мысли о бессмысленности всего, собственной беспомощности и безвыходности.       Иногда сил не остаётся и на то, чтобы попробовать хотя бы подумать о чём-то хорошем. И всё, на чём держалась ось жизни, перестаёт работать: убеждения, принципы и правила становятся ничем. Постоянно кажется, что оживить их не получится, но уже бессчётное количество раз Арсений доказывал себе обратное, наблюдая за возрождением устоев, словно за фениксом, восстающим из пепла.       И да, мир красочен, но за дымкой всех мыслей он становится монохромным. Красивые закаты и рассветы над Большой, которую Арсений наблюдает каждый поход на работу и обратно, тоже теряют большую часть своей очаровательности и остаются лишь неточным индикатором часов и минут. И в этом есть своя ирония: когда невероятная красота смены дня и ночи исчезает, превращаясь в инструмент отслеживания, течение времени как таковое тоже начинает быть бременем — к пространству, правда, никаких вопросов не возникает. А, наверное, должны бы.       Арсений не трясётся перед госэкзаменом, вся его трясучка — это побочка таблеток, потому что он всё-таки добрался до психиатра. И непрекращающаяся зевота, пока отвечают другие, — тоже. Хорошо, что председатель ГЭК сосредоточен на экзаменуемом человеке, а остальные члены комиссии смотрят кто куда: декан притащил с собой ноутбук и со сложным лицом пялит в него, будто думает, как бы ему побыстрее взломать Пентагон — у Арсения в голове, конечно, сразу же начинается радиопередача корейских песен после этой мысли, — завкафедрой, очевидно, решает, стакан с водой для неё наполовину пуст, полон или стакана в принципе не существует; секретарша в лице замдекана безостановочно пишет протокол — в общем и целом, каждый занят чем-то своим, поэтому претензий к незакрывающемуся рту Арсения пока нет. Надоело только, что вместе с зевотой наворачиваются слёзы, но что уж тут поделать? Лучше так, чем никак.       Антон ближе к вечеру пишет, спрашивая, как всё прошло, и сообщая, что у них отвратительная погода с сильным ветром, из-за чего постоянно пропадает связь. Арсений не сразу понимает, что чувствует, читая сообщение из уведомления, пока идёт из магазина, и хочется, конечно, ответить сразу, но этот пробел в идентификации эмоций не даёт. Это тоже надоедает, потому что он в итоге может потом забыть написать, а вспомнит только через неделю, из-за чего будет переживать так сильно, что не сможет заставить себя открыть переписку — тот ещё порочный круг, уже досадно привычный. Иногда его удаётся избежать — принцип непонятен, но имеет место быть.       Всякое случается.       Арсений с Антоном сможет увидеться только через неделю: все возвращаются в четверг вечером, поэтому он не считается за день возможной встречи — придётся ждать пятницу.       И эта мысль не даёт покоя.       Она крутится в голове, пока подробное сообщение о том, как, где и кто из всей группы на экзамене облажался, всё-таки отправляется адресату, пока Арсений думает, чем заняться на выходных и на что потратить нерабочий понедельник, пока во вторник он идёт на работу, сидит там и возвращается обратно — это не единственная мысль, конечно, но она часто всплывает фоном, заставляя задаваться вопросами снова и снова.       В среду вечером, лёжа на полу и уставившись в потолок, Арсений понимает.       Обычно на осознание чего-то такого уходит намного больше времени, иногда не только месяцы, но и года — он провёл несколько лет в размышлениях по поводу «что это было?», чтобы в итоге прийти к выводу о случившейся не очень долговременной симпатии к человеку — а может, всё-таки влюблённости, теперь-то уж кто разберётся; можно ли, опираясь на опыт прошлого, тогда такую быструю идентификацию считать успехом в социализации?       Всего чуть меньше недели, чтобы понять, что он просто сильно скучает по Антону.       Они всё ещё знакомы не так долго, чтобы Арсений мог быть в чём-то уверенным — у него страдает не только самопознание, но и познание других, — просто иногда ему всё-таки кажется, что что-то происходит. Да, он изначально принимал всё получаемое внимание с долей скептицизма и шутки, но теперь, когда это затрагивает не столько их отношения, сколько то, как Арсений их воспринимает, шутка перестаёт быть хотя бы немного смешной: он не знает, что с этим всем делать.       Мыслей нет, голова пуста, но я всё ещё не могу перестать думать — как так?       Эмоции постепенно накладываются одна на другую: сначала кажется, что это лишь только тоска, но она врастает в перманентную злость на самого себя, окутанную мыслью, что Арсений — человек неправильный во всех смыслах; он не перестаёт думать, когда появляется ощущение, что тело, разлёгшееся на полу, ему больше не принадлежит: он хочет встать, но не может — и совсем закрывается от мира, прикрывая глаза.       Такое тоже случается.       Арсений знает, что надо просто подождать час-полтора и всё это уйдёт, оставив лишь опустошённость и усталость, которые, скорее всего, исчезнут после сна, но это знание никак не спасает от того, как сильно он невольно пытается задеть самого себя в своей голове. Музыка, включённая с ноутбука, продолжает играть, но периодически целые песни остаются неуслышанными, будто кто-то нажимает на кнопку с функцией «отключить слух». Из-за вечернего холодного ветра сквозняк неприятно щекочет голые ступни, но даже это не заставляет шевельнуться хотя бы чуть-чуть.       Арсений ждёт, когда что-нибудь выведет его из этого состояния, надеется, что какая-нибудь песня начнёт играть слишком резко и громко, спугнёт его и поможет подняться, и в этом ожидании он, с отключённым чувством времени, лежит ещё сорок минут — в какой-то момент просто понимает, что может открыть глаза, пошевелить пальцами на ногах и спокойно вдохнуть.       Ставит чайник, чтобы выпить кофе или чай, а потом ложится в кровать — всё равно ничем сегодня больше заниматься не сможет, кроме тупняка в мемы в телефоне.       Но гадкое ощущение не хочет исчезать на следующее утро и как послевкусие напоминает, каким беспомощным Арсений чувствовал себя вчера — оно будто зудит, не причиняя сильного дискомфорта, но быстро надоедает. Он старается просто не концентрироваться на этом, потому что ничего больше и не остаётся. Может, если игнорировать, оно исчезнет?       Арсений старается вывести на передний план тоску по Антону: это чувство хотя бы понятное, с ним не так тяжело жить и его не нужно игнорировать, чтобы оно исчезло, потому что можно, к примеру, написать сообщение или позвонить. И он пишет, но в пятницу тревога накатывает чуть сильнее обычного и попытка отвлечься выливается в телефонный звонок, что Арсений вообще-то не особо любит. Но чего только не сделаешь ради… чего-то, чему он ещё не придумал названия.       — Привет, — когда Антон всë-таки берëт трубку, Арсению, кажется, становится чуть легче. — Ты занят?       — Привет, — он, слышно по голосу, улыбается; говорит так нежно и мягко, и Арсений ловит себя на том, что в сотый раз за последний час думает, как сильно скучал по нему всë это время. — Индивидуалку дописываю, а что?       Мысли в голове кружатся ураганом, и выловить что-то стоящее не получается — всë в одной огромной куче, в запутанном клубке без начала и конца, и только лишь на понимании того, что Арсений не имеет права просить то, что хочет попросить, и отвлечь Антона, всë обрывается: ухает, сваливаясь вниз, и теперь где-то под рëбрами болит всë той же огромной кучей. И Арсений снова забывает, как дышать, и не произносит и звука в слабой надежде на то, что с ним хотя бы поговорят вот так — пусть и десять секунд, но он, может, сможет за них найти путь куда-то обратно наверх, ориентируясь на Антонов голос.       — Арс?       Арсений жмурится, стоя перед окном нараспашку и чувствуя, как сухой летний воздух, ставший к ночи чуть тяжелее из-за пасмурного вечера и поднявшегося ветра, щекочет нос, и задышать по-нормальному никак не получается. Он не знает, чего хочет теперь и что ему делать.       — М-м? — он открывает глаза, бездумно цепляясь взглядом за месяц, спрятанный за дымкой ещë не сошедших облаков.       — Ты скажи, что хотел, — Антон звучит всë так же мягко, и из-за этого хочется выть чуть ли не в тысячу раз сильнее, но получается только молчать. — Скажешь мне?       Арсений от этих его переспросов скоро, кажется, сойдëт с ума: он чувствует так много всего, что это, наверное, невозможно будет никогда облечь в слова, потому что никто раньше не обращался с ним так, как Антон: спокойно, учтиво и до слëз нежно. Особенно когда Арсений представляет собой первородный хаос внутри.       — Не знаю, не хочу отвлекать, — он глубоко вздыхает, потому что каждая искренность всë ещë больше про тернии к звëздам, чем что-то простое и привычное. — Если можно, просто не сбрасывай и продолжай заниматься, я…       Что я?       — А чего хотел? Ты скажи, а там уже решим.       Голос Антона звучит уверенно: никаких сомнений в том, что они что-то решат, не возникает, и Арсений снова начинает дышать нормально.       — Я, вообще, тоже соскучился, знаешь?       Арсений в ответ даже смеëтся коротко, но искренне, по-радостному так, что Антон улыбается ещë шире.       — Хотел, чтобы мы поехали к вам за город. Чтобы ты забрал меня, — Арсений говорит как-то совсем убито, а к концу срывается на шëпот, и улыбка как-то сама сползает с лица. — Мне тут так… тошно.       Антон решает держать при себе слова о том, что готов был сделать всë, что угодно, ещë когда Арс только позвонил — рано ещë; индивидуалка всë равно почти готова, осталось больше оформление поправить по мелочи, а по Арсению он правда сильно скучал и не против увидеться прямо сейчас. От этой мысли даже фантомно покалывает кожу на пальцах и ладонях: на практике он засыпал с этим ощущением каждый день, потому что привык уже обнимать и касаться Арса — и там, вдали, без возможности нормально услышать его голос или хотя бы пообщаться в телеге касаться хотелось только сильнее.       — Кто у вас сегодня дежурит, не знаешь?       — Лариса Анатольевна.       — О, кайф, — Антон ненадолго замолкает. — Мама пишет, что через десять минут будет, так что ещë с полчаса максимум придëтся подождать. Хорошо?       — Да, конечно. А зачем ты спрашивал про вахтëршу?       — Потом узнаешь, — Антон звучит загадочно, и Арсений невольно снова улыбается: такой он разный, меняет эмоции с невероятной скоростью — такой свой и привычный уже, что даже немного страшно. — Предлагаю тебе пока что скидать вещей каких, выпить водички и прилечь, если хочется. Только не усни.       — А ты?       — Тоже соберусь пока. С тобой повисеть или одному нормально будет? — Арсений чувствует, что ему действительно теперь легче — пусть и несильно, но ощутимо.       — Один справлюсь уж. Собирайся спокойно.       — Если что, звони. Хорошо?       — Обязательно.       Арсений не засыпает: в такие моменты тревоги и ожидания, даже если хочется, обычно заснуть всë равно не получается; он бездумно пялится в потолок, через открытое окно на который падает отсвет от фонаря. Изредка дует ветер, и тени деревьев начинают шевелиться по стенам, но шорох листвы, хоть и не убаюкивает, но успокаивает — и теперь хотя бы лежать не особо тревожно. В дверь стучат, и Арсений думает, щëлкая выключателем настольной лампы, что это соседи одногруппницы вернулись за проводом, который он одалживал пару дней назад, когда забыл зарядку на работе.       Но на пороге стоит Антон, так странно выглядящий в стенах общежития, что хочется то ли заплакать, то ли засмеяться.       — Ты знаешь вахтëршу, — Арсений подозрительно щурится, прежде чем отойти, чтобы закрыть окно и выключить лампу.       — Лучше, — Антон приваливается к косяку. — Я в детстве пиздил ей ирисы с нашего участка.       — Даже знать не хочу.       — Хо-о-очешь, — Антон скалится по-доброму и подхватывает протянутый рюкзак, пока Арсений обувается.       — Ты меня раскусил. Хочу.       Завязав бантик на шнурке, Арсений разгибается и подходит ближе, смотря в глаза с едва уловимой улыбкой. Ему всë ещë хочется плакать и выть, но радость от стоящего прямо перед ним Антона, кажется, чуть сильнее всего остального.       — Я скучал, — он говорит первым и подаëтся ближе, чтобы обнять, потому что его ладони зудели от этого желания ничуть не меньше.       — Я тоже скучал, — Антон выдыхает ему куда-то в макушку, сильнее зарываясь носом в волосы. Спокойно, тепло и как-то по-родному уютно.       Арсения вырубает почти сразу, как он садится в машину и пристëгивается, и Антону не особо хочется его будить, но не остановиться около круглосуточного магазина он не может: им надо будет завтра чем-то завтракать и обедать, а ещë у него в планах накормить Арса каким-нибудь ягодным мороженым, и его тоже сначала надо где-то купить.       От хлопка двери он, ожидаемо, просыпается, сначала растерянно вертя головой в разные стороны: Антон успел уже доскакать до входа и скрыться внутри. Место незнакомое, и в любой другой раз Арсений наверняка почувствовал бы себя некомфортно и тревожно, но не сейчас: он знает, что Антон скоро вернëтся — и этого достаточно.       Он выходит из магазина с двумя пакетами и сразу прячет их в багажник, чтобы не шуршали сзади на сидении на поворотах, и, залезая обратно в машину, предлагает Арсу включить музыку — с телефонов или радио.       — Помню времена, когда на ночь включал себе радио с телефона и так и засыпал, — Арсений тянется к панели, чтобы сделать звук чуть громче.       — Какой ты динозавр! — Антон посмеивается, выруливая из дворов на дорогу, ведущую из города.       — А ты тогда кто? Если уж я динозавр?       Если бы Антон не общался с ним так близко последнее время, то едва ли заметил бы, что что-то не так: Арсений привычно шутит, улыбается, даже посмеивается, смотрит, как и всегда, отзывчиво и открыто — и только тот севший голос в трубке с час назад и внутреннее ощущение — миндальная связь, не иначе — напоминают, что в человеке на пассажирском сидении, постукивающим в такт песне пальцами по бедру, намного больше всего, чем он обычно показывает. И раньше в людях это больше отталкивало — мало ли, у кого какие проблемы, у Антона тоже жизнь не всегда лучше всех, — но сейчас, смотря на Арсения из раза в раз, он осознаëт, что не хочет отталкивать, несмотря ни на что. Пусть там горящие города, руины и лабиринты в голове — он готов запастись водой, собрать все осколки и нарисовать карты с правильными ходами. И Антон знает и чувствует, что Арсений в ответ готов на то же самое, если и не на большее.       — Я первомолекула. С меня началась жизнь, — и пусть он говорит это скорее в шутку, Арс полностью согласен: с Антона, кажется, началась новая часть его жизни.       — О, ну я хотя бы динозавр — огромный и устрашающий…       — Или стрëмный, как эупаркерия, — Антон смеëтся.       — Цыц! И вообще-то, эупаркерии очень милые, сам ты стрëмный, — Арсений легонько бьëт его ладонью по бедру. — Так вот, а ты — сопля в первичном бульоне. Получается, я всë равно круче. Причëм никто даже точно не знает, чем ты было.       Антон снова смеëтся, надеясь, что эти глупые разговоры помогают Арсению почувствовать себя хоть капельку лучше, а не заставляют надеть на себя маску весельчака, чтобы потом ночью, когда Антон уже уснëт, тупо пялиться в потолок или вывалиться на улицу в попытках то ли замëрзнуть до смерти, то ли простудиться и слечь с температурой.       — Давай проголосуем, — Арсений садится чуть боком, чтобы свободно смотреть на антоновский профиль. — Как ты считаешь, чем была молекула первожизни?       Антон смешливо морщится, показывая своë отношение к таким разговорам почти в половину первого ночи, когда они едут по пустынной и едва освещаемой трассе, но всë же задумывается.       — Да я хуй знает, — он пожимает плечами. — Помню из школы только про эти коацерватные капли, а как дэ-эн-ки эти ваши появились — да кто ж теперь поймëт?       — Записываю тебя в команду «хуй знает».       — А ты в какой команде?       Арсению даже хочется пошутить что-нибудь пошлое, но в голову от усталости ничего годного не лезет — и он не соскакивает с темы разговора:       — Нам в этом семестре преподавательница по теории эволюции на пару с Марковым промыли мозги, так что мы все единогласно в команде РНК.       — О боже, и нас это тоже ждëт? — Антон бровки домиком строит, всматриваясь в дорогу.       — Если не что-нибудь похуже.       Антон усмехается, и они замолкают. По радио играют одна за другой зарубежные песни, и Арсений, чуть съезжая вниз, продолжает рассматривать человека перед собой так, будто видит его впервые. Не то чтобы за неполные три недели он забыл, как Антон выглядит, нет: просто соскучился.       И с ним, оказывается, такое тоже бывает.       Антон выглядит уставшим, и в свете редких фонарей и фар встречных автомобилей его глаза кажутся совсем красными — и вина снова ураганом поднимается внутри. Арсений просто надеется, что он не дурак и согласился, потому что действительно хотел и не так сильно устал, но с мыслями трудно совладать конструктивным путëм аргументирования, и это какой-то отдельный круг ада, который приходится проходить раз за разом. В «Божественной комедии», кажется, забыли упомянуть после леса самоубийц место, где ходит один-единственный Арсений Попов: гоняет по кругу свои мысли, а они — его.       — Остановимся минут на пять? Хочу размяться, — Антон чуть поворачивает голову и кидает быстрый взгляд на Арса, чтобы словить его кивок и съехать на обочину.       Он выходит, сразу же разминая руки и шею, и отходит от дороги вглубь лесопосадки. Арсений недолго смотрит ему в спину, а потом всë-таки вылезает, негромко хлопая дверью, и подходит ближе.       С другой стороны трассы лесопосадки нет, и свет звëзд и луны хорошо освещает местность. Вокруг тихо, даже ветер не шумит в листве и траве, и Арсений как никогда чëтко слышит весь гам, происходящий в голове, и одну мысль, за которую ухватиться не так страшно.       Он подходит к Антону со спины, стараясь посильнее пошуметь травой под ногами, чтобы не напугать, и медленно кладëт ладони на его спину, аккуратно проезжаясь ими чуть выше талии и перекрещивая на животе, прижимаясь сзади и утыкаясь щекой куда-то в лопатку. Антон дышит ровно и глубоко, и звук его сердца едва ли не усыпляет. Арсений коротко вздрагивает, когда чувствует движение и слышит шорох накинутой ветровки, и извечно тëплые ладони накрывают сверху его, переплетая пальцы.       Он жмëтся сильнее грудью и щекой к спине, жмурясь, и надеется, что Антон хотя бы отчасти понимает его сейчас: и вину, и благодарность, и всë остальное, что вообще привело их сюда.       Мимо проносится машина, и резкий звук в голове набатом бьëт призывом что-то делать, и Арсений, ткнувшись носом аккурат между лопаток, плавно возвращает свои руки к себе. Антон устал, а им ещë ехать где-то с час, и Арс, взвесив все «за» и «против» и свои силы, решает действительно сделать хоть что-то.       Он снова аккуратно кладëт ладони, но уже на предплечья, и ведëт ими вверх, к шее. Арсений боится не рассчитать силы, потому что собственные забитые мышцы приходится продавливать сильнее, чем обычным людям, и от него при попытке выпросить помассировать плечи готовы убегать с криками — и всë равно где-то на подсознанке теплится мысль, что он чувствует Антона ничуть не хуже, чем тот — его. Поэтому, пару раз пройдясь лëгкими касаниями, он начинает чуть сильнее продавливать верхнюю часть трапециевидной мышцы, немного растирая, надеясь не задеть случайно спадающие с затылка кудряшки — где-то там ещё ременные мышцы шеи и головы и верхняя задняя зубчатая, а чуть ниже — ромбовидная, прикрытые трапециевидной. Антон выдыхает шумно, заметно ëжась, но тут же расслабляется и наклоняет голову вперëд, и Арсений немного улыбается сам себе.       Когда пальцы немного устают, он, примерившись, поднимает вторую руку и опускает ладони по бокам от шеи. Пока Антон такой расслабленный, хочется сделать какую-нибудь подляночку — просто ради того, чтобы услышать его смех, — поэтому Арсений пальцами опускается чуть ниже ключиц и ощутимо надавливает — Антон тут же горбится сильнее и то ли пищит, то ли всë-таки смеëтся.       — Господь, что это было?       — Можно просто Арсений, — он ждëт, когда Антон снова выпрямится, и кладëт руки так же. — Горбиться надо меньше.       — Может, пойдëм обратно? Я уже побаиваюсь твоих пальцев, — он усмехается, очевидно косясь на ладони.       — Это ты их ещë в настоящем деле не видел, — Арсений ухмыляется, мысленно поражаясь своему порыву то ли пофлиртовать, то ли отбить всякое желание тусоваться рядом с собой, и легонько поглаживает Антоновы плечи. — Не боись, больше не буду.       Он продолжает разминать верхнюю и среднюю части мышцы, спускаясь иногда ближе к лопаткам, и всë ещë боится сделать слишком больно, но Антон, вроде, не корчится в агонии и больше не кричит, только окончательно расслабляется.       Руки всë же устают, поэтому Арсений напоследок просто гладит его спину — и не очень важно, с какой целью он это делает, — а потом выныривает вперëд, к Антону лицом, и, всмотревшись в его уставший взгляд, просит:       — Закрой глаза, пожалуйста.       Антон выполняет просьбу сразу же, не переспрашивая, и Арсению даже немного страшно от такой покорности. Он снова боится напугать, поэтому сначала медленно кладëт ладони на предплечья, а потом уже скользит ими вверх к лицу, укладывая на скулах так, чтобы большими пальцами дотягиваться до глаз. Массирует несильно точку между бровей, потом, чуть сильнее надавливая, прослеживает контур бровей по верху, возвращаясь к едва ощутимым касаниям на висках, и опускает подушечки пальцев на закрытые веки. Он не знает, как лучше сделать, и делает так, как себе: круговыми движениями проходится по всей поверхности век пару раз. И, мягко огладив кожу, возвращает руки на скулы, ожидая, когда жертва его нереализованного и несуществующего диплома массажиста откроет глаза.       Антон думает, что уснëт вот прямо тут и прямо сейчас — так ему хорошо, но всë-таки смотрит на Арсения — и они так и стоят какое-то время. Арс снова ловит вселенскую усталость во взгляде напротив и, рвано выдохнув, начинает большими пальцами легонько поглаживать кожу и как-то снова совсем убито шепчет:       — Разве это того стоит?       Антон, всë ещë слишком расслабленный, не сразу улавливает смысл вопроса, и немного вздрагивает, когда всë-таки понимает.       Он знает, что Арсений ни за что не стал бы просить жалеть себя, но вся их поездка в его глазах, наверное, выглядит именно так. И Антон не знает, что стоит сделать или сказать, чтобы его поняли правильно, и решает, что усталость и нежность с любовью к человеку напротив всë-таки смогут провести его правильным путëм. В конце концов, к Арсению он чувствует намного больше, чем когда-либо показывал, и нет ничего такого в том, чтобы приоткрыть завесу чуть больше — не рискуя, без шансов напугать, но впустить в себя чуть глубже.       Антон горбится, наклоняясь ниже, чтобы уткнуться носом в Арсову шею, и обнимает его — чуть сильнее, чем обычно, — когда чувствует, что Арсений, скользнув ладонями с лица на шею, сам прижимает и прижимается ближе.       Арсению странно просить прощения словами — он не уверен, как это выглядит всë со стороны Антона, но со своими чувствами ничего сделать не может, — поэтому делает это так, как может: касаниями.       И Антон всë-таки понимает.       — Конечно, да, — он шепчет прямо в шею, и, если бы мимо проезжал кто-то, навряд ли его слова можно было бы услышать. — Конечно стоит, Арс. Ты… ну, охуенный, знаешь?       Антон слышит, как Арсений сыпется, и сам улыбается, чувствуя, что ему хочется оставаться с ним рядом и смешить его как можно дольше.       — Пойдëм, а то в твоих руках так хорошо, что я вырублюсь прям тут, — Антон, убирая голову, случайно-специально проезжается губами по коже и, хватая замëрзшие Арсовы ладони в свои, тянет обратно к машине.       Он надеется, что хотя бы что-то из всего, что происходит, будет способно подарить Арсению возможность спокойно выдохнуть.       Они доезжают быстрее за счëт пустых дорог и согласия Арсения немного превысить скорость на участках без поворотов. Дом встречает тишиной и темнотой — последний раз мама Антона была на участке больше трëх дней назад, потом начались дожди и без сына уезжать она не решилась, — поэтому приходится сначала покопаться в щитке, чтобы включить электричество, и уже потом спокойно открывать дом.       Выкладывая продукты, Антон краем глаза наблюдает за молчаливо стоящим у кухонного окна Арсения. Они сначала ушли наверх переодеваться, и в итоге оба стояли в одежде Шастуна, несмотря на то, что сменные вещи с собой были всë-таки у обоих.       Арсений сказал только: «В твоих теплее, не жмотничай», — и, в принципе, кто Антон такой, чтобы отказывать?       Навряд ли они будут полноценно ужинать — уже поздновато для этого, — поэтому Антон уносит на застеклëнную веранду на заднем дворе мороженое и две ложки и возвращается, отрывая Арсения от окна. Голубые глаза будто прячутся за дымкой, и понять по ним ничего невозможно, но он цепляется за протянутую руку почти мгновенно, и они идут по коридору, переплетаясь пальцами.       Они садятся на кресло, которое больше напоминает диван — они помещаются тут вдвоëм, если прижмутся друг к другу: Антон падает первым, и Арсений, заприметив мороженое на столе и прикинув, как удобнее будет есть, садится боком, перекидывая ноги через Антона и подлокотник. Кресло мягкое; оно понравилось ещë в первый приезд сюда — кофейная обивка, странные размеры и какой-то особый запах, будто в Букинисте, где всë пахнет пылью, сыростью, стариной и книгами. Арсений тогда понюхал просто по приколу, и в голове сразу же всплыли воспоминания, как он оказался в букинистическом магазинчике в первый раз. Его туда затащила Настя, когда он приехал летом перед вторым курсом, пока они гуляли по Центру. Несмотря на жару на улице, внутри было очень прохладно — и стеллажи и стопки книг выглядели так заманчиво, что хотелось рассмотреть их все. Примерно тогда же Арсений начал собирать восточную литературу: японские стихи и сказки, корейские страшилки, индийские рассказы.       Антон стягивает с рядом стоящего стула тонкий плед и, накрыв ноги Арсения, ставит туда мороженое и торжественно вручает ложку:       — Поговорим или так посидим?       Арсений забирает ложку, склоняя голову на бок. Он мог бы, наверное, рассказать, что случилось, но и сам не совсем понимает: ещë два часа назад хотелось выйти за окно, потому что всë надоело и он невероятно сильно устал, но потом появился Антон и сказал, что тоже скучал, и жизнь сама по себе, может, и не стала лучше, но вдруг поверилось, что в ней осталось ещë что-то хорошее.       Музыка. Дорога. Привычный салон автомобиля, где пахнет сигаретами. Луна. Звëзды. Природа за пределами города. Поскрипывающее крыльцо деревянного дома. Лампа летней веранды, на которую они ловили бабочек чуть больше месяца назад. Кресло, которое до сих пор почему-то пахнет книгами. Объятия. Мороженое. Антон.       Так много вещей вокруг, которые заставляют чувствовать жизнь где-то в себе.       — Мне просто нужно было заземлиться, — Арсений поджимает губы и открывает мороженое — ягодное, как он любит, и этот факт почти заставляет плакать и смеяться одновременно. — Точно всë в порядке, что я так?..       Антон не теряет времени и легонько стукает его ложкой по лбу. Арсений морщится от холодного металла и, наблюдая за вознамерившимся воткнуть эту ложку в мороженое Антоном, смотрит с явным «она-же-теперь-грязная-ты-куда-полез-балбес?». Тот лишь хмыкает и продолжает.       — Если бы что-то было не в порядке, я бы сказал, ну.       — Я знаю, — Арсений всë-таки тянется к мороженому тоже, — просто я… — Антон смотрит внушительно, и он замечает, какие у него всë же длинные ресницы. Красиво. — Да, я знаю. Верю тебе.       Антон улыбается и бодает его своей кудрявой головой в плечо, и Арсений смеëтся.       Так мало иногда нужно, чтобы снова свободно вдохнуть.       Они тихо переговариваются; Антон рассказывает истории с практики и свои впечатления: самым запоминающимся событием оказался однокурсник Арсения, которого в прошлом году так задолбали комары, что он полез на дерево с целью сходить в туалет, а в этом году так напился, что решил всем растрепать, как ему было охуенно срать с дерева — и жопа спасена от укусов, и ощущение невесомости. Два в одном. А второкурсники каждый раз, возвращаясь с экскурсий, всë не могли перестать ржать от того, что один препод водит их строго по тропиночкам, а второй срезает даже там, где, казалось бы, срезать нереально: за одну вылазку насчитали двадцать пауков в лицо на всю группу, одного потерянного у берега реки и найденного в зарослях борщевика одногруппника и одну одногруппницу, которая, кажется, поседеет от таких приключений — арахнофобка.       Арсений рассказывает, как у них проходил конец второго семестра и практика после него: пары онлайн, попытки разделать креветку и майского жука через камеру, такая же сдача латыни и дедлайны, вспоминавшиеся в самых неподходящих местах.       Они немного говорят про Димку и Катю, которая съела Арсению все мозги по поводу гематологии, а потом оказалось, что у неë автомат; а потом снова съела все мозги по поводу радиобиологии и снова с легкостью сдала и её.       Арсений отставляет полупустую упаковку мороженого, когда они не трогают его уже минут десять — убрать бы в морозилку, но вставать и куда-то уходить совсем не хочется; у Антона под боком тепло и уютно, он улыбается до едва заметных морщинок у глаз и держит замëрзшие пальцы Арсения в своих.       Арсений пытается решить, может ли он попросить сейчас чего-то большего. Не то чтобы Антон часто обращался к нему за помощью за всë время их знакомства: больше по учëбе, иногда — просил поболтать, пока идëт куда-то по делам, и один раз позволил увидеть себя плачущим — Арсений сидел рядом, позволял шмыгать себе в шею и ласково обнимал и гладил по кудряшкам, сидел перед ним на коленях, держа его лицо в своих ладонях, и пытался достучаться, чтобы Антон понял: если перестанет светить он, люди вокруг погаснут тоже — и то, что вся эта ситуация с отчислением из медицинского из-за болезни матери, на лечение которой пришлось горбатиться днями и ночами почти год, и собственного нервного срыва после облегчения из-за почти полностью оправившейся родительницы и тут же последовавшей нервотрёпки с преподом, который ни в какую не хотел ставить экзамен без крупной взятки, всё ещё болит, не определяет его как навсегда ужасного человека, который сделал плохо и себе, и другим. Антон, вроде, понял.       Арсений надеется, что это что-то значит.       Доверие, желание быть рядом, самую малость симпатию в романтическом смысле — хотя бы что-нибудь достаточно сильное, чтобы ответить на его просьбу. И чтобы это всë что-нибудь значило.       Он ловит его взгляд — глаза совсем как лето за окном, яркие и зелëные — и думает, что впервые действительно хочет чего-то так сильно.       — Поцелуешь меня?       Антон дëргает бровями чуть вверх — удивлëн, ещë бы — и, поджав губы, пытается спрятать улыбку.       — А ты хочешь? — он чуть крепче сжимает ладони в своих руках.       — А ты? — Арсений прищуривается, двигаясь поближе.       — Арсений-любитель-переводить-стрелки-Попов.       — Если бы я не хотел, я бы не попросил, — он вздыхает. И правда: надо, наверное, научиться сначала самому отвечать на вопросы, а потом спрашивать других. Ну, ничего. Если это поможет так сидеть с Антоном рядом и дальше, он научится.       — А я уж думал, ты не попросишь никогда. Ждал и надеялся, словом.       Арсений улыбается краем губ: в голове рождается миллион шуток про Хатико и Ждуна — и Антон, видимо, поймав такие же мысли, посмеивается, прикрыв глаза.       — Мне вот интересно.       Арсений вопросительно вскидывает брови.       — Часто ты так после мороженого и разговоров про жучьи внутренности просишь себя целовать?       — Это ты так пытаешься выяснить, как часто я целовался раньше?       Антон хитрюще смотрит и смеëтся, сдаваясь и кивая. Арсению нравится, что они сначала так много говорят, а уже потом собираются что-то делать — ему в принципе нравится говорить. Несмотря на то, что большую часть своей жизни он молчит.       Арсений пожимает плечами:       — Ни разу. Ты вообще первый, кого мне хочется поцеловать, — Антон смотрит подозрительно, и Арсений снова жмëт плечами. — Я серьëзно. Делай с этой информацией, что хочешь.       Антон улыбается мягко и кладëт ладони на его шею, притягивая ещë ближе к себе, и ещë раз уточняет:       — Поцелую тебя?       Арсений кивает:       — Поцелуй меня.       Антон дышит ровно и глубоко, и сначала его губы касаются лба, потом — носа, век, специально для этого прикрытых, и наконец легко касаются губ Арсения. Он сначала, скорее, и правда просто притрагивается, давая привыкнуть и оценить сложившуюся ситуацию, и, только когда Арс сам двигается ещë ближе, по-настоящему целует — не лезет языком, но щекочет кожу щëк носом, — и впервые Арсению так спокойно и так нравится с человеком рядом просто быть.       — Что скажешь? — Антон отстраняется и с улыбкой заглядывает в глаза.       — Промолчу, — Арсений сам клюëт его в уголок рта и обнимает за шею, утыкаясь носом в ключицу.       Ему тепло и спокойно, он ни капли не смущëн — смущаловка атрофировалась после долгой жизни в стрессе — и только чувствует, что безумно рад.       Ещë не счастлив, но уже хотя бы рад.       — У меня теперь карт-бланш или… пока нет? — Антон поглаживает спину, и его руки, как всегда, греют лучше любых одеял.       Арсений целует ключицу, перебирается к шее и подбородку, а потом окончательно выныривает из своего убежища и смотрит в глаза. Он благодарен, что Антон решил сразу обсудить этот вопрос, потому что иначе ночами он маялся бы в догадках, кто они теперь друг другу, — и надеется, что эту благодарность видно и можно почувствовать, потому что настроение стремительно поднимается до бунтарско-хулиганского и самое главное сейчас — не рассмеяться.       Он прокашливается и весело запевает, стараясь по памяти хотя бы примерно попасть в ноты:       — Называй меня зайкой, называй меня котëнок, называй меня львëнок, называй меня слонëнок…       Лицо Антона преображается, кажется, с каждой произнесëнной буквой. Он явно не понимает, что происходит, и не знает, как правильно отреагировать, а потому стремительно теряется — Арсений думает, что, если после такого перфоманса он не передумает, они явно продержатся вместе хотя бы какое-то время, возможно, достаточное долгое, чтобы Арс вспомнил, как правильно запоминать хорошие моменты.       И он всë же решает закончить начатое:       — Называй меня, как хочешь, только будь со мною рядом, — и бесстыдно улыбается.       У Антона глаза по пять копеек, и он, кажется, боится даже моргнуть, поэтому Арсений всё-таки смеётся и хочет объясниться:       — Это песня группы «Карт-Бланш». Извини, — он успокаивается и слегка массирует затылок Антона, периодически прерываясь на то, чтобы просто поиграться с его кудряшками.       — Я просто не ожидал, — тот пожимает плечами и улыбается — мягко, нежно, спокойно.       Арсений вздыхает, тяжело и глубоко, и думает, что не простит себе, если вдруг Антону будет с ним плохо, поэтому решает быть честным — как и всегда с ним рядом.       — Я… ну, я не всегда буду таким, какой я сейчас, — он жмурится, пытаясь подобрать слова, и снова вздыхает, потому что не знает, как правильно объяснить всё это. — Я в принципе не самый хороший человек, и не всё во мне могут исправить таблетки и желание быть лучше, и периодически я превращаюсь в полного мудака. И, как бы эгоистично это ни звучало, я чуть ли не с первой нашей встречи только и думаю о том, что хочу, чтобы ты был со мной. Но это всё будет сложнее, чем с… не знаю… «обычным», скажем так, человеком.       Антон внимательно слушает и кивает несколько раз, когда Арсений заканчивает говорить и молчит, а потом тянет его ближе к себе, бегает глазами по его лицу и подушечками пальцев одной руки касается виска, убирая прядь волос за ухо, поглаживает щёку и снова целует — почти целомудренно, только в конце чуть оттягивает нижнюю губу зубами.       — Я пока что не страдаю мазохистскими побуждениями, и, если мне будет совсем плохо и разговоры не помогут, как бы это ни звучало, я просто… уйду.       У Арсения сердце ухает из груди в пятки, потому что этот человек — внимательный, заботливый, замечательный, красивый и влюблённый — пока что ещё рядом, но есть все шансы его просрать. Как бы он ни старался, не всё в этом мире зависит от него: жизнь в большей степени — череда случайностей, которая свела их вместе и может развести в любой момент, и иногда даже упорная работа над собой или над чем-то не приводит обязательно к хорошему концу, потому что мир ещё и несправедлив. И всё это давит, заставляет волноваться и сомневаться, но Антон рядом — улыбается, целует и касается, — поэтому Арсений утыкается лбом в его щёку и кивает:       — Хорошо.       Они укладываются спать уже после полуночи. Хорошо, что это суббота — Арсений, по большому счёту, терпел почти всю неделю: сначала Антон был на практике, а в четверг, когда они уже вернулись, было поздно и всё ещё на следующее утро пришлось бы вставать на работу. Осознавать, что в тяжёлые моменты, которые случаются, несмотря на то, что Арс добрался до психиатра и снова пьёт таблетки, помочь может лишь присутствие рядом одного определённого человека немного пугающе. В прошлом уже был опыт сильной зависимости от человека, и самым лучшим моментом в тех отношениях было проснуться утром и понять, что больше совсем ничего об этом человеке теперь не торкает — и Арсений не хочет, чтобы всё это, что с ними происходит прямо сейчас, закончилось примерно так же: бесконечными слезами, потраченными нервами и безразличностью, подводившей итог нескольким годам общения.       Антон, конечно, ощущается по-другому: он кажется совсем взрослым, при этом сохранившим внутри какую-то будто бы детскую нежность — Арсений вообще редко так совпадает в общении с ровесниками: внутри всегда есть ощущение, что человек должен научить чему-то, но что с его-то жизненным опытом ему могут предложить такие же потерянные?       И ночь проходит спокойно: относительно непривычные места для сна всё ещё кажутся опасными и некомфортными, но Антон и вовремя выпитая таблетка амитриптилина помогают уснуть почти сразу же.       В шею тычется что-то холодное, и на фоне очередного ночного недокошмара это что-то качественно и быстро становится причиной пробуждения. Антон улыбается едва не ярче, чем утреннее — или, может, уже дневное — солнце за окном. Во всём доме нет ни одной комнаты с плотными шторами, везде лишь лёгкие занавески — Арсений не спрашивал почему, хоть и заметил это, потому что вопрос, как и многие другие вещи в жизни, кажется ненужным и бессмысленным. Внутри с самого детства сидит страх, что люди будут раздражаться, ругаться или игнорировать, если вдруг он хоть слово скажет не так — и пусть рядом с Антоном и некоторыми другими людьми эта боязнь быть отвергнутым за то, что он такой, какой есть, становится меньше, она никогда не исчезает до конца, всегда маячит на фоне и иногда даже мешает заснуть.       Антон лезет обниматься, клюёт в щёку и снова утыкается носом в шею. Всё это до одури приятно, хоть и непривычно; наверное, как-то так может чувствоваться внезапно найденное безопасное место, где можно перевести дыхание, расслабить постоянно напряжённые плечи и лежать с закрытыми глазами, не боясь, что мир может рухнуть в любую секунду.       Так, наверное, закладывается фундамент чего-то большего.       Они не говорят, просто лежат в обнимку, и Арсений почти проваливается обратно в сон, когда слышит какие-то шорохи за дверью. Он приоткрывает один глаз, пытаясь высмотреть с подушки дверь в комнату, но получается плохо: изголовье кровати как раз рядом с ней, а беспокоить мирно дышащего Антона не хочется.       Но шум становится громче, отчётливо слышно шаги, а потом в дверь раздаётся тихий стук, сопровождаемый таким же едва различимым женским голосом:       — Мальчики, вы уже встали?       У Арсения будто бы происходит перезапуск операционной системы: все функции на секунду отключаются, даже мыслей никаких нет — настолько сильно он не любит, когда что-то неожиданное вмешивается в планы. Никаких женщин тут, вообще-то, не предполагалось.       — Арс, дыши. Это просто моя мама, — Антон шепчет в шею и оставляет там же лёгкий поцелуй. — Щас выйду, мам, — он говорит это громче, чтобы было слышно за дверью, и снова укладывается на подушку. Из коридора слышатся шаги, а потом — скрип лестницы.       — Это… просто было неожиданно, — Арсений вздыхает. Не то чтобы он испугался, просто это реально не входило в планы — хотя, по большому счёту, и жизнь после шестнадцати лет у него в планы не входила. И вот он здесь: ему двадцать два, почти за три тысячи километров от дома он нашёл себе друзей, работу и человека, которого, наверное, сможет по-настоящему полюбить.       Антон соскальзывает с кровати и выходит в коридор, прикрывая дверь в комнату. Арсений почему-то уверен, что его мама знает про своего сына вообще всё, поэтому закрытие двери кажется странным, но может легко объясняться обычной привычкой — в общем, отвлекать себя от чего-то более существенного в умственных потугах Арс умеет и активно практикует. Такой форме прокрастинации надо придумать хорошее название, например «простирканация» — буквы те же, зато сколько глубокого смысла: целое поколение, которое полощет себе и другим мозги.       Лингвистика никогда не была его сильной стороной, поэтому, когда Антон возвращается, Арсений активно рассуждает о том, почему решил всё-таки не сдавать английский в девятом классе, остановив выбор на биологии и химии.       — Там надо чё-то с крыльцом сделать, так что я пошёл делать, а ты спускайся вниз. Мама хочет накормить тебя завтраком, — это у Арсения в планы уж явно не входило, несмотря на то, что он обычно тревожно предполагает миллион вариантов развития событий за пять секунд.       Изо рта ничего, кроме полувопросительного «а-а-а», не выходит.       — Не бойся, она тебе точно понравится. Вы прямо… блин, если так подумать, то даже слишком похожи, — Антон смеётся и наклоняется, чтобы поцеловать ещё лежащего Арсения в макушку.       — Похожи чем?       — Не могу конкретизировать, — он пожимает плечами, — просто вы, ну, реально… в этом всём даже есть смысл: получается, правда, что мы выбираем людей, похожих на родителей.       Что Арсений с мамой Антона «ну, реально», понятно так и не стало — даже после нескольких тревожных часов, проведённых с ней в одном помещении. Она добрая, мягкая, постоянно улыбается и с первого взгляда умудрилась создать впечатление, что Арсений — тоже её сын, и во всём этом, наверное, должен был быть какой-то подвох, но он так и не обнаружился.       Антон рассказывает после обеда, когда они снова решили поваляться в кровати, обнимаясь, что в девятом классе ему понравился пацан из параллели — и слова об этом как-то сами собой вырвались за таким же семейным приёмом пищи. Возможно, если бы у них двоих был ещё кто-нибудь, мама Антона не попыталась бы даже попробовать принять этот факт про своего сына, но вся их семья состояла из двух человек, поэтому, даже ругаясь и бунтуя, они понимали, что могут рассчитывать только на себя и друг на друга. Иначе в этом мире не осталось бы ни одного близкого человека. А им и так было иногда слишком одиноко.       Ужинают они тоже все вместе, и Арсений проникается этой атмосферой семейности: он, конечно, любит своих родителей, а они, наверное, любят его, но в памяти все самые уютные моменты связаны с похожими посиделками дома у кого-то другого. Антон всё-таки рассказывает историю из детства про Ларису Анатольевну: она живёт недалеко отсюда и раньше работала в каком-то местном маленьком магазинчике, а маленький Антошка был уверен, что, если в игре с другими детьми он может считать листву за деньги, это сработает и во взрослом капиталистическом мире. Лариса Анатольевна простых листьев с кустарника сирени не оценила, поэтому было решено найти листья получше, которые в итоге превратились в ирисы с их участка. Только намного позже Антон узнал, что шоколадка, купленная за цветы, досталась ему не из-за его денежных средств, а потому что мама оплатила сладость по просьбе Ларисы Анатольевны через несколько неудачных попыток с выбором правильных листьев, которые сошли бы за деньги.       Когда дело доходит до чая, Антон, взглянув на маму, корчит какую-то странную рожицу, похожую не то на недовольство, не то на грусть вперемешку с осуждением — невербальное распознавание эмоций у Арсения тоже подтормаживает, поэтому он даже не представляет, что случилось или что случится.       Его отвлекает тёплая женская ладонь, схватившая за предплечье, и он оборачивается к Антоновой маме ровно в момент, когда она произносит:       — Ну что, Арсений, — её хитрющий взгляд похож на такой же Антона, и такое сходство даже в банальных мелочах напоминает о красоте простого факта, что жизнь вокруг существует, — как тебе Антон в постели?       Ага.       Наверное, это имел в виду Антон, когда говорил, что они с его мамой похожи?       — М-а-а-ам, господи, — он и смеётся, и, кажется, плачет, и краснеет одновременно, закрывая лицо ладонями.       Арсений растерян таким вопросом, конечно, но последние — или единственные — клетки его мозга, отвечающие за социальный интеллект, продолжают работать, хоть и еле как, поэтому он говорит:       — Как кот, — и пожимает плечами.       — Много орёт? — она понимающе кивает головой, и Арсений не сдерживает улыбки.       Тут мягко, тепло и так нежно, что хочется остаться навечно.       — Постоянно лезет обниматься.

      ***

      первая волна сбивает тебя с ног,       и ты катишься, катишься, катишься,       но не захлёбываешься — даже если стараешься захлебнуться.       вторая волна подстерегает тебя,       когда пытаешься подняться на четвереньки,       и во рту становится солоно, но ты ещё жив — даже если уже готов умереть.       третья волна накрывает тебя с головой,       и ты думаешь: это и есть конец,       потому что это на самом деле — конец.              Когда после техпроверки диплома Арсений понимает, что тема так и не поменяла своего неправильного содержания, вся эта ситуация вызывает лишь беспомощную улыбку: ему-то несложно защититься и так, просто немного обидно, что никто не подсказал, что делать, а о процедуре подачи какого-то заявления он узнал только из сообщения лаборантки, занимающейся техпроверкой. Да, он социально неловкая форма энергии, принявшая образ человека, и что ему теперь, сдаться и не жить в социуме?       Он переделывает все документы, презентацию и доклад, сохраняя эту улыбку, местами больше напоминающую что-то безумное, и всё это время думает не о куче дел на работе в виде очередных программ, модулей и списков литературы, которые надо согласовать, а о том, как сильно он бы хотел сейчас оказаться в обнимку с Антоном и Айвой.       Забавно, как понимание других людей практически исключительно по их словам отрицательно коррелирует с его собственным способом доносить чувства: про себя слова почему-то не говорятся особо.       Защиту им поставили в субботу, и вся группа шутит про то, что к ним не то что председатель ГЭК в такое время не придёт, но и декан, выполняющий роль председателя в отсутствии оного, не факт, что появится. За четыре года учёбы в этом университете они поняли одно: большинство преподавателей не хочет приходить на пары сильнее, чем студенты, а количество проверочных и контрольных обычно с натягом достаёт до числа, предусмотренного учебным планом. Арсений как-то раз застал процесс формирования списка дисциплин по выбору от их кафедры и с тех пор не воспринимает всерьёз предметы, названия которых содержат в себе больше трёх слов, потому что появляются они в основном по принципу «от нас что-то требуют, но никто не скажет нам, что мы что-то делаем неправильно, если никто не знает, что конкретно мы делаем».       Пока остальные готовят продукты, Арс уходит в двадцатую аудиторию, чтобы помыть тарелки и стаканы — их после госэкзамена, конечно, никто не трогал, но в этом случае лучше проявить педантичность: бог знает, кто у них там в шкафах с посудой водится. Жизнь в общежитии научила пять раз проверять, не сидит ли какая-то живность в кружке или фильтре, когда собираешься наливать себе воду, а все кастрюли и сковородки во время готовки закрывать крышками, потому что тараканы рождены ползать, а не летать, но умеют заползать на потолок и падать оттуда. Как и пауки.       Димка настроен лучше всех из группы, поэтому пытается разбавить монотонный процесс выкладывания листьев салата на тарелку весёлыми историями, но одногруппники и одногруппницы все как один сонные мухи, поэтому он уносит виноград к Арсению и решает поразвлечь его.       — Арс, — он зовёт, передавая виноград, — я понимаю, вы ещё не так долго встречаетесь, но, учитывая обстоятельства, мне просто очень интересно…       Поз молчит как-то смущённо, и Арсений перебирает в голове варианты, какие конкретно обстоятельства надо учитывать при ответе на интересующий вопрос и какова вообще может быть природа этого вопроса. Возможно, он хочет узнать, не обижает ли его Антон? Арсений ведь в своей голове всё ещё квалифицирует себя как частично недееспособного: да, его постоянные депрессивные эпизоды с кратковременными ремиссиями инвалидности не принесут, но факт остаётся фактом: с мозгами у него что-то очень сильно не то. Или Димка хочет узнать, не сбежал ли Антон от него ещё? Или это вообще не так напрямую связано с Антоном… Если бы мы знали, что это такое, но мы не знаем.       А ведь когда-то Арсению было важно знать всё на свете, теперь же список потребностей максимально адаптирован: ему бы выжить и жить дальше.       И, желательно, чтобы Антон по голове погладил и поцеловал в макушку.       — У Антона часто на тебя встаёт? — Дима делает лицо максимально каменным, но, зная его, нетрудно предположить, что степень стеснения явно превышает норму.       Они однажды после небольшой пьянки сели обсуждать кинки и фетиши — как-то оно само так получилось, — и Поз, весь красный больше из-за стыда, чем алкоголя, признался, что фанатеет от укусов. Арсений тогда подумал: «Вот он охуеет, если я расскажу, что нравится мне». Собственно, именно интрига совпадения ожидаемой реакции с проявленной заставила впервые другому человеку вслух сказать, что в романтическом плане Арсению нравятся больше парни, а в сексуальном… ну, пока никто. Да, люди красивые, а организму периодически — не так уж и часто, впрочем — хочется разрядки, но эти два факта в его системе координат не то что не пересекаются, они даже не по касательной.       Это одна из причин, почему всё время раньше Арсений отношений избегал. Он нравился кому-то, но никогда не мог быть до конца честным и с собой, и с людьми вокруг, потому что внутри сидело ощущение, что с ним что-то не так — иначе почему большая часть его бывших одноклассников уже в браке и с детьми? Он-то этого вообще не хочет. Ему бы с человеком просто посидеть рядом, поговорить, послушать, насладиться тишиной — ничего другого предложить Арс не может.       Димка тогда охуел, но очень быстро выхуел обратно и сообщил, что давно подозревал Арсения в чём-то таком. Каком конкретно — не уточнил.       — А какие обстоятельства привели тебя к мысли об этом? — Арсений сосредоточенно натирает внутренности стакана, стараясь не пролить воду — раковина в аудитории очень маленькая и не совсем удобная, но тут уж чем богаты.       — А он тебе не рассказывал? — Дима щурится — вероятно, подозрительно, ну или ему песок в глаза попал. А комнатная пыль может в глазах ощущаться, как песок?       — Рассказывал что? — весь этот разговор напоминает больше постановку в стиле арт-хаус, а с учётом количества сна, полученного за ночь, так и вовсе тянет на галлюцинации из-за недосыпа, но Арсений не сдаётся и усиленно пытается сфокусироваться на словах и вникнуть в их суть.       — Как я ему фотку твою подсунул.       Перед Арсением, кажется, открываются новый мир и новые горизонты: ситуация явно вызывает какой-то отклик, но пока что трудно определяемый. Поэтому вместо того, чтобы воспринимать историю как оскорбление или как комплимент, он решает её пока что не воспринимать. Тем более посуда и виноград домыты, скоро начнут приходить члены комиссии, и нужно ещё открыть аудиторию и включить там интерактивную доску.       Они защищаются в алфавитном порядке, поэтому возможность обдумать всё появляется, пока выступают другие. Задавать вопросы всё равно может только кто-то из комиссии, так что особо смысла в том, чтобы слушать чужие доклады, нет.       До того, как они полноценно познакомились чуть больше двух месяцев назад, Антон уже почти с год был в курсе, что Арсений существует, пока Арсений жил свою жизнь и не особо обращал внимание на студентов вокруг, потому что депрессивный эпизод начинал стремительно возвращаться, важнее было сохранить ясный ум как можно дольше, чтобы не обеднеть вконец и не вылететь с кафедры. Сам Димка знал Антона с тех пор, как Катя познакомила их, когда они все были на первом курсе: Шастун вместе с Добрачёвой — в медицинском, а Поз — на биологии. Прошлым летом они отмечали возвращение отчислившегося весной и поклявшегося больше не соваться в здравоохранение Антона в ряды студентов. Пьянки Позовых проходят обычно по примерно одинаковому сценарию: выпили, поговорили, выпили ещё, поговорили, поиграли в какие-то непонятные игры, выпили, проблевались, если необходимо, и легли спать. Так как в узком кругу отмечавших об ориентации Антона знали все, Димке очень захотелось узнать, кого из его одногруппников Шастун, по своему экспертному в этой теме мнению, посчитал бы самым-самым каким-нибудь. Эксперимент проводился на базе профилей в инстаграме, и на Арсеньевом Антон не то чтобы застопорился… просто завис.       Ну и как-то так получилось, что отвис он, когда понял, что его собственный стояк ясно дал всем остальным понять, кто в этом соревновании выиграл. Однозначно объяснить, каким конкретно «самым-самым» Арсений показался Антону, он не смог; Катя посмеялась, мол, это не он, это всё от алкоголя — человеческий организм порой удивителен в своей несвоевременной физиологии.       Шутки быстро утихли, инцидент забылся — в состоянии лёгкого алкогольного опьянения быстро нашлись вещи посмешнее, — но Димка не был бы собой, если бы потом не намекнул, что Арс свободен, тоже тащится иногда по мальчикам и сам по себе до ужаса мягкий и понимающий человек — идеальная кандидатура для Антона, который так и не смог найти человека, с которым сошёлся бы характерами достаточно, чтобы не стать запасным вариантом, жертвой постоянных манипуляций или просто брошенным в одиночестве в осколках всех своих чувств, которые старательно взращивал. Так уж повелось, и после последних не самых длительных отношений с довольно болезненным разрывом — всё-таки, когда тебя не в первый раз бросают со словами «я, знаешь, понял, что мне парни не очень-то и нравятся, ну, бывай», начинаешь не на шутку глубоко в себе копаться и задумываться, где ты так сильно облажался — Антон решил, что просто ещё недостаточно взрослый для чего-то серьёзного. Как минимум для своей мамы он навсегда останется маленьким мальчиком, который любит овсяную кашу на завтрак и горячий какао в зимние вечера, а все остальные люди — они для того, чтобы чему-то научить.       Пока что Антона учили только справляться с тяжёлыми эмоциями быстро и безболезненно для окружающих.       И он весь этот год не верил, что у них с Арсением вообще может что-то получиться: Арс бегал по университету, отвлекал преподавателей от занятий и никогда не замечал, что Антон постоянно смотрит на него, стоит ему появиться где-то рядом; смотрел, но никогда не подходил — боялся, стеснялся и даже иногда думал, что растущая внутри симпатия — это ненадолго, так что и смысла начинать общаться особо не было. Антон так и не понравился никому достаточно, чтобы стать важной частью их жизни, с чего бы ему думать, что он имеет право надеяться на хотя бы какую-то взаимность в этом случае?       Это всё пустое.       И это всё пустое продолжало расти внутри, заставляло улыбаться при виде конкретного человека, не пропадало во время выходных и каникул, постоянно напоминало о себе и никак не хотело затыкаться и исчезать — но оно всё ещё было пустым.       И стало чем-то, только когда Антон от самого Арсения случайно услышал, что тот устал и, скорее всего, всё-таки уедет домой.       Ему не очень хочется поднимать эту тему, но он понимает, что по-другому просто не сможет: да, Арсений думает, что это у него Антон — про всё «в первый раз», — и пусть пока что думает так. Если у них будет возможность, когда-нибудь Шастун удивит его всем, про что для него сам Арс — тоже впервые.       Поэтому после защиты они снова уезжают на участок Антона. Там дышится легче, вокруг — живая природа, спокойствие и умиротворение, а им обоим не помешало бы немного выдохнуть и расслабиться.       Завтра, в воскресенье, обещает приехать мама Антона, поэтому они решают прибрать в доме и по максимуму собрать ягоду и прополоть грядки — вряд ли их хватит надолго, но, как говорится, не попробуешь — не попробуешь. Арсений пропадает за цветущей малиной, пытаясь добраться до грядок с клубникой, которую назло всем коренным местным жителям продолжает называть «викторией», как привык дома; Антон ищет себе панамку, относительно затемнённое место и садится на бортик соседней грядки, чтобы прополоть ту, что с морковью. Сегодня малооблачно, но солнце печёт не так сильно, как бывает обычно к концу июня и в июле: неделями температура держится от плюс тридцати до плюс тридцати пяти даже ночью — самое ненавистное время, когда спать получается с трудом в любое время суток, не то что работать или просто заниматься чем-то относительно продуктивным. Остаётся надеяться, что в этом году будет по-другому, но в это мало верится; хорошо будет, если хотя бы раз в три-четыре дня будут дожди. Иначе Антон с мамой по-настоящему заебутся поливать весь участок, как и было предыдущие лет… всегда?       Антон периодически поднимает глаза на Арсения, мелькающего среди листьев и веток, и почему-то именно сегодня, когда Арсовы волосы блестят в свете клонящегося к горизонту солнца, он понимает, что боится всего, что ждёт их дальше. Чтобы сделать всё немного яснее, нужно просто поговорить. Забрать Арсения в дом, когда начнёт смеркаться, и спросить, задать один простой вопрос, попросить честности и искренности без увиливаний, но, чем короче становится непрополотый участок грядки, тем сильнее Антон ощущает себя беспомощным. Да, ответ поможет определиться, но это субъективная оценка ценности, потому что он же может превратить жизнь Антона в беспросветный мрак на какое-то время. И выход из этой темноты придётся искать в одиночестве.       Проблема в том, что Антон Арсения, кажется, по-настоящему любит.       Весь год он старался заглотить всё, что чувствовал, но ощущение, что из-за этого чувства только стали сильнее, будто из бесформенного кварца они превратились под этим давлением в гранёный алмаз, который одинаково сверкает и при свете дня, и в ночи. Даром что его осколки будут сиять не меньше.       И здравый смысл, вроде, твердит, что Арсений навряд ли уедет просто так: для него всё это тоже значит многое, должно значить, не может не — но, чем ближе ночь, тем сложнее думать о чём-то хорошем. И, чтобы завтра наступило, им надо поговорить. Антону — уж точно.       Арсений присоединяется к прополке, когда виктория обсмотрена уже на три раза и вся самая спелая лежит в ведёрках на веранде. Конечно, они не успеют прополоть все грядки за сегодня и завтра всё равно придётся вставать пораньше, чтобы на всякий случай горбиться под солнцем до того, как оно войдёт в зенит, но дело вдвоём явно идёт быстрее и веселее: они рассказывают разные истории из жизни, обсуждают людей из прошлого и учёбу — от детского сада до универа.       Антон узнаёт, что Арсений в начальной школе ходил в театральную студию, где занимался вокалом, хореографией и актёрским мастерством. С вокалом дела обстояли не очень — в первые два года обучения ему не досталось ни одной партии в номерах, зато с актёрством всё было намного лучше и в третий год он получил главную роль в первом спектакле, который ставила по программе их группа. Чем история с кружком закончилась, Антон не знает, потому что на этой главной роли рассказ заканчивается, а сам Арс немного сникает, но принимается говорить про музыку в целом и игру на гитаре в частности. Они обсуждают школьных учителей, и Антон погружается в уже почти отболевшую историю о смерти одной из самых любимых преподавательниц — он всегда переживал потери тяжело, а эта стала его первой осознанной. Той, что, по ощущениям, запустила целый цикл.       Антон узнаёт в этом разговоре, как чувствуется тоска по будущему. И какой невыносимой иногда может быть невозможность вернуться в прошлое. Потому что, если бы мог, он бы вернулся и сделал бы всё лучше: подошёл раньше, заговорил первым, был рядом всё это время. Чтобы никто из них двоих не чувствовал себя одиноким всё это время.       За беседой прополка идёт совсем незаметно, и Арсений первый понимает, что начинает темнеть, и отправляет их обоих обратно в дом воспользоваться лучшими изобретениями человечества: душем, электрическим чайником и мягкой кроватью — одной на двоих.       Как бы хотелось, чтобы так было как можно дольше.       Антон кипятит воду и заваривает травяной чай с ягодами, пока Арсений ополаскивается и приводит себя в порядок; потом они меняются местами, и Арс готовит подобие позднего ужина: по паре горячих бутербродов на каждого. Он чувствует, что что-то не так, но не совсем понимает, что именно произошло — и это ощущение, когда знаешь, но не можешь объяснить почему, такое привычное ещё с детства, когда у родителей портилось настроение, а потом они ругались, что хочется однажды проснуться утром и осознать, что ты умеешь читать мысли других людей. Потому что прямые вопросы зачастую только раздражают больше, чем помогают прояснить ситуацию, и это всё встает комом в горле.       Они трапезничают в тишине.       Арсений пытается понять по поведению и внешнему виду Антона, какие эмоции он испытывает, потому что кажется, что знаки лежат прямо на поверхности, но понимание так и не приходит. Он знает, что все эти вопросы, которые так и напрашиваются, могут испортить всё, но Арсений, кажется, привык, что с этим человеком можно быть по-настоящему, быть искренним.       Они допивают чай в тишине.       И где-то на лестнице терпение лопается.       — Антон? — Арс говорит тихо, но смотрит пристально и беспокойно. — Что-то случилось?       Антон отвлекается от пересчитывания ступенек, поднимает взгляд и пожимает плечами, кивая наверх в призыве дойти до комнаты.       Арсений даже не пытается понять, что выражение его лица значит: всё равно все инсайты по поводу этого разговора придут минимум через сутки-двое, и, в общем-то, неважно, о чём конкретно они будут говорить. Арс в любом случае будет думать об этом ещё очень и очень долго, как и о большинстве других вещей. Сейчас они почти все связаны исключительно с Антоном.       Арсений помнит, как всё это было в прошлый раз, когда ему казалось, что он вляпался в кого-то: чувства к этому человеку и мысли о нём заполняли пространство внутри и вокруг так сильно, что заниматься чем-то ещё выходило из рук вон. Он помнит, что любую смену атмосферы общения воспринимал в штыки и был уверен, что это он сам где-то накосячил. Помнит, что всё это долгое время осталось в памяти чем-то вязким и тёмным, откуда тяжело было выбраться: чем больше рыпаешься, тем сильнее тебя засасывает обратно.       И впервые в жизни это самое время больше не ощущается всегда идущей позади тенью. Оно не уходит, но и не волочится за ним прицепом. Арсений чувствует, что начинает уживаться с этой частью своей жизни; обтачивает края всех осколков, чтобы они не смогли порезать кожу вновь; прошлое наконец-то становится прошлым, растворяется, оседая пылью в памяти, и теперь можно сдвинуться с мёртвой точки вперёд.       Он понимает, что в этот раз всё по-другому: ему хочется понять, узнать, улыбаться и смеяться, быть рядом ближе, чем с кем-либо ещё. Жить. Потому что он наконец-то по-настоящему чувствует что-то настолько большое.       Антон усаживается на кровать с ногами и неотрывно смотрит в одеяло, продолжая молчать. Арсений лишь дышит тише, чтобы не спугнуть, не показаться угрозой, не оттолкнуть, когда едва ли не самый важный сейчас в жизни человек готовится к, вероятно, чему-то очень личному.       — Я просто… — не так-то это легко, оказывается. — Ладно, в общем, — Антон вздыхает, — я просто задумался… и хотел бы узнать, что ты планируешь делать после вручения дипломов.       Арсений не знает, какой ответ на этот вопрос от него хотят услышать. Если бы не факт таких задумчивости и молчаливости перед произнесёнными словами, он бы подумал, что имеется в виду учёба — ну, точнее, это и была его первая мысль, и он даже собирался уже сформулировать что-то вроде «дальше учиться: магистратура, аспирантура, все дела», — но поведение Антона не выглядит так, будто тот просто интересуется планами: в этом что-то действительно личное.       Теперь задумывается и молчит Арсений, не замечая, как с каждой секундой тишины человек рядом будто сжимается сильнее, стремясь стать сингулярностью, готовой взорваться в любую секунду.       Антон переживает. Ему хочется узнать ответ, не узнавая его; будто бы он участвует в викторине и сейчас объявят правильное решение, которое может принести победу и забрать её одновременно — в такие моменты начинаешь сомневаться даже в тех вещах, что всю жизнь казались аксиомой. Ему хочется перемотать время вперёд, узнать будущее и вернуться назад, оставив твёрдую уверенность в том, что ему сейчас скажут, но стерев все чёткие картинки грядущего. Чтобы всё это стало чувством дежавю: уже было, но ещё не было.       Чтобы в голове поселилась мысль: я знаю, что ты ответишь.       Но Антон знает только, что даже его уверенность в ценности их отношений для Арсения не отменяет того факта, что решение может быть каким угодно. Потому что это жизнь и она — череда случайностей, выглядящих так, словно их можно контролировать.       Но никто не знает на сто процентов, что произойдёт дальше.       Мозговой штурм прерывается Арсовым выдохом с тихим протяжным «а-а-а», которое больше похоже на начало какой-то песни, чем индикатор какой-либо эмоции. Он снова в реальности и смотрит осознанно, начинает дышать чаще и более поверхностно, замечая состояние Антона, и падает на кровать к нему, садится рядом и, обхватывая его лицо ладонями, целует. Знает, что так не делается, что проблемы надо сначала решать словами, а потом уже — близостью, но пока слова складываются в предложения где-то на фоне, в переднем плане будто неоновой вывеской привлекает к себе внимание желание поцеловать — и он целует. И бегает после взглядом по лицу, будто ищет помощи. Все слова кажутся неправильными, и Арсений не знает, как спросить, правильно ли он понял вопрос, и сказать всё так, чтобы его поняли правильно.       Как же всегда тревожны ситуации, в которых он оказывается впервые: в голове нет даже намёток примерного плана действий, а люди могут понять всё не так. И почти каждый раз так и происходит.       — Извини, хочу убедиться, — Арсений виновато улыбается, шепча прямо в губы, — я… правильно понимаю, что ты хочешь узнать, где я останусь?       Антон вспоминает, что завтра приедет мама и им надо встать пораньше — мысль-переключатель. И, закрыв глаза, кивает.       Он больше не чувствует волнения или тревожности, только бесконечную усталость от всех своих мыслей за всё это время: бесконечный бег куда-то вперёд без оглядки, но пришло время остановиться и выдохнуть. Всё не так уж плохо. Неважно, что ему ответят, — это не конец света.       Завтра ведь приедет мама и им надо встать пораньше. А ещё Арсений сказал: «Где я останусь».       Не «если я останусь, то где», не «когда уеду» и «где я буду».       Если он сейчас здесь, то куда ему оставаться, как не здесь?       Уже можно расслабить булки?       — Слушай, ты буквально первый, кого мне захотелось поцеловать, помнишь?       — М-м, — Арсению сложно как-то интерпретировать этот звук, но он решает, что не будет зацикливаться на этом сейчас: есть дела поважнее. Арс убирает руки с лица Антона и обнимает его, прижимая к себе ближе.       — Мне тяжело представить, как к этому относятся другие, — на шее чувствуется чужое дыхание, и это всё так по-родному приятно, что хочется остановить время, лишь бы быть так близко ближайшие пару бесконечностей, — но я… разве могу я оставить это всё здесь и просто исчезнуть?       Антон тычется носом в шею и касается губами ключиц, и улыбка лезет на лицо обоим. Арсений знает, что скажет дальше, и надеется, что не будет выглядеть пытающимся оправдаться или сбежать под важным предлогом. Когда на улице всё заполнено звуками природы — звуками жизни, — которые отзвуками влетают в открытое нараспашку окно, когда на небе так ярко светят луна и звёзды, серебря стены комнаты, когда прижимаешь такого невероятного и невероятно важного человека к себе, неосознанно подстраиваясь под ритм его дыхания, внутри волком воет желание, чтобы всё получилось. Чтобы после всего, что у них случалось в жизни, настал хотя бы какой-то период спокойствия и уверенности.       Чтобы кто-то — желательно, кое-какой конкретный невероятный человек — продолжал быть на расстоянии протянутой руки, которую можно схватить в любой момент.       — Я сейчас скажу ещё кое-что, — тихо начинает Арсений, и Антон думает: неа, булки расслабились рано, встаём обратно в позицию тревожности и ожидания неизбежного горя. — И я хочу, чтобы ты воспринял эти слова ровно так, как я скажу, хорошо? Там нет никакого подтекста, — Арс отстраняется и снова скользит ладонями на Антоново лицо, улыбаясь мягко и нежно.       «Он тоже любит», — вспоминаются слова мамы. Они втроём провели вместе не так много времени, но она почему-то искренне уверена в этом. Антон хочет ей верить и старается не задумываться по этому поводу: они даже полноценно знакомы не так уж и долго, о чём здесь вообще говорить?       Но мамин голос в голове звучит так же твёрдо и серьёзно, как это было в реальности, и Антон надеется, что это что-то из разряда тривиального «поймёшь, когда вырастешь» и он тоже научится видеть о людях настолько много.       — Мне нужно будет уехать примерно на месяц, — Арсений смотрит чётко в глаза, хотя все его близкие знают, как сложно ему даются прямые зрительные контакты. — Я год не виделся ни с кем из родственников, и некоторых это расстраивает больше, чем остальных, включая меня, — он закатывает глаза и отрицательно машет головой, будто сам не верит в это, и Антона пробивает на смешок: да, вот такие они дети, которые ещё ничего не поняли, потому что не выросли. — Но я вернусь, — Арс снова бегает взглядом по лицу, — обязательно. Хорошо?       Антон кивает. Он не знает, во что ему верится, а во что — нет, потому что мама как-то рассказывала, что отец тоже сказал, мол, скоро буду; и Арсений это, кажется, чувствует, говорит так, как нужно Антону для того, чтобы поверить, но у него тоже оскорблённое чувство самоуважения — и никаких самоуверенности и ощущения самоценности.       Потерянные дети.       Антон целует Арсения, потому что иногда выразить все чувства в моменте словами кажется невозможным, и думает о том, что нужно когда-то начинать просто жить.       Не пытаться предсказать, кто уйдёт следующим, не видеть во всех — и в самом себе тоже — врагов, не стесняться показаться совсем маленьким мальчиком, не бояться сказать о своих страхах вслух, не проводить время в мыслях о том, как нужно действовать дальше и что делать, а просто жить.       До отъезда Арсения остаётся около двух недель, и они стараются проводить вместе больше времени, чтобы потом меньше скучать, но оказалось, что это работает не так: один постоянно лезет под руку, обнимая и тыкаясь носом во все части тела, а другой — лезет целоваться и смотрит, и смотрит, и смотрит — бесконечно долго, — потому что они как будто только сильнее тоскуют друг по другу, пока находятся рядом.       На вручении дипломов Антон аккуратно и незаметно держит в своей ладонь Арсения. Он уже сказал, что безумно гордится им: Арс, не умеющий плавать, все эти четыре года барахтался посреди океана и смог продолжить дышать. Не зря, получается, его любимая книжная цитата — про четыре волны: «…А четвёртая волна уносит тебя в открытое море, и ты вспоминаешь, что всегда был рыбой».       На вокзале они прячутся за ларьком, стоящим под лестницей на надземный переход между перронами, чтобы пообниматься, посмеяться и наговорить друг другу глупостей.       Антон думает, что ему это всё снится. Внутри не уживается ощущение, что между ними действительно что-то происходит, хотя это видят все: и Антонова мама, и Димка с Катей, даже Наташа-лаборантка сказала, что обязательно обратится именно к ним, если дочь попросит объяснить, обязательно ли ей любить в будущем мальчиков — потому что другие люди тоже чувствуют те восхищение и искренность в их взглядах, жестах и словах, хоть на людях они и стараются вести себя, максимально соответствуя пресловутому «как друзья».       Антон живёт так, будто ничего не происходило: закрывает до конца практику, досдаёт оставшиеся индивидуалки по зоологии и ботанике, практически безвылазно тусуется на участке, иногда с мамой, иногда с Позом, иногда один, но уведомления в телефоне не дают забывать, что в теории он и правда находится в доме в полном одиночестве, но на практике — не так уж и одинок.       И иногда Арсения не хватает в каких-то совсем бытовых и, казалось бы, простых вещах, которые подозрительно быстро становились особенными, когда Антон делал их не один. Завтрак, обед, ужин — любой даже не совсем полноценный приём пищи; слишком большое пространство в ванной комнате по утрам; тишина на протяжении всего дня.       Но Арсений приезжает в середине августа, и Антону даже не верится, что всё это действительно происходит в реальности.       Он оказался кому-то достаточно дорог, чтобы не просто остаться, но вернуться.       Антон всё-таки чуть-чуть думает, что это всё какая-то сюрреальность, театр одного актёра, вышедший из-под контроля пранк, потому что весь прошлый опыт твердит об этом, но, наверное, в таком и есть прелесть сильных искренних чувств: внутри есть надежда, есть вера и есть желание учиться чему-то новому.       Есть уверенность в чём-то и ком-то, помимо себя.       В этот раз Арсений решает снова попутешествовать по небу, а не земле, поэтому встречать его нужно в аэропорту. Примерно за час до прилёта Антон одевается и выходит: ехать долго, по пути ещё нужно на заправку, где-то около Западного ремонтируют асфальтовое покрытие на трассе, так что дорога, которая обычно, в отсутствие каких-либо препятствий, занимает от силы полчаса, в этот раз может затянуться надолго.       В последние дни погода стояла непостоянная: то солнце, то ливень — они оба переживали, что рейсы могут отменить или сильно задержать, потому что такие же непонятки во всех относительно близлежащих городах. Но Арсений отписывается, что второй самолёт взлетает по расписанию, поэтому Антон улыбается сам себе слишком сильно, когда в пяти минутах от Западного замечает в зеркало летящий уже достаточно низко лайнер.       Он соскучился. Безумно сильно.       Да, они переписывались, созванивались и чего только не делали в этот месяц, но Антон снова узнал о себе что-то новое: он может скучать по живым движениям и мимике, по голосу без искажений, по отчётливому взгляду, который чаще, правда, бегает по окружению, но иногда всё-таки сталкивается с его; он соскучился по звуку его шагов в доме на участке, по тому, как на нём сидят Антоновы вещи, по пространству, где они вдвоём настолько близко, что могут чувствовать тепло друг друга и слышать самые тихие вдохи.       Арсений к звукам чересчур чувствителен, но по шуму, который приносит с собой Антон, он невозможно сильно тосковал тоже.       Солнце нещадно палит, и приходится забежать в тень. Антон отписывается, что пока что будет ждать под деревом в тенёчке, а дальше уже как получится. Небо частично закрыто белоснежными облаками, не обещающими дождь ещё как минимум дня три, если верить прогнозу погоды, и изредка закрывающими светило. Иногда поднимается ветер, и кажется, что вчерашний вечер никак не закончится: на улице светло, под потоками воздуха шелестит листва, а в голове всё играют на повторе мамины слова.       Арсений хороший. Арсений любит, даже если сам этого не осознаёт до конца. Арсений действительно возвращается — выходит из аэропорта, когда весь бизнес-класс уже попрыгал в машины, — и Антон может к нему прикоснуться.       Мир всё ещё слабо похож на реальность, но знакомый запах чувствуется почти сразу же, дыхание щекочет шею, а голос говорит прямо в ухо:       — Привет, — и если всё это — постановка, фильм или просто сон, то спецэффекты здесь уж слишком настоящие.       Арсений дышит сначала как-то загнанно, но быстро успокаивается и расслабляется, становясь в привычных и до дрожи приятных объятиях мягче. Антон знает, что у того дома что-то происходило и, вероятно, происходит до сих пор, и они обязательно поговорят об этом, иначе фоновая тревожность продолжит съедать обоих, но сейчас, когда солнце загорожено облаками, поднимается ветер и вокруг слышится куча незнакомых голосов, им хочется просто помолчать, ощущая прикосновения кожи к коже, рук к спине, груди к груди.       Всего лишь месяц, думает Антон, а как будто прошли года.       Они расцепляются, когда голоса вокруг стихают: люди уезжают по домам — и, касаясь плечами, медленно бредут к машине. До учёбы ещё есть время, поэтому как минимум ближайшую неделю можно потратить на отдых и ничегонеделанье.       Мама Антона встречает их улыбками и крепкими объятиями, и Арсений всерьёз задумывается о том, чтобы съехать с общаги.       За ужином они снова не отлипают друг от друга, ловя лукавый взгляд хозяйки квартиры, а потом в ночи вместе едут на участок, потому что мама Антона — словно прочитав мысли Арсения — захотела мяса, пожаренного на костре; Антон удивляется, что Арс может быть так лёгок на подъём, но тот напоминает, что всё может поменяться в любую секунду — и ему захочется свернуться клубочком в самом дальнем и тёмном углу, чтобы сначала полчаса истекать слезами, а потом ещё с час ловить деперсонализацию и ощущения парализованности и внутри, и снаружи — в общем и целом, познавать все ступени старого доброго искажения ци.       Но он старается жить, ловить момент, как завещали классики; вернуться ко всему самому важному, что у него было и к чему он никак не мог вспомнить дорогу: чувствовать без всяких «но» и даже если большую часть времени он не понимает, что чувствует, потому что главное — это чувствовать себя человеком; видеть и помнить, что мир не монохромен, а красочен — всегда, даже когда кажется, что нет; бесконечная эстафета за чем-то эфемерным не приведёт никуда.       Иногда жизнь оказывается намного легче, если просто вдохнуть поглубже.

      ***

      Антон придумывает им развлечение в виде игры под кодовым названием «первый раз», когда Арсений укатывает в гости к Димке чуть раньше, чем приглашаются все остальные. Идея понятна: Арс лучше всех поможет накрыть стол, не разбив при этом ни одного фужера и сделав картинку эстетически приятной, даже если блюда на первый взгляд похожи на что-то уже дважды пережёванное коровой, которая хотела бы дать молока, но никак не получилось — потому что получилось вот это непонятное… что-то.       В основном такие шедевры кулинарии — а на вкус они чаще всего действительно оказываются таковыми — на застолья им теперь поставляет Серёжа, у которого Димка по доброте душевной забрал пост старосты группы магистрантов. Чувствует себя обязанным, видимо; но Арсений никак не перестанет шутить, что у него руки даже не из жопы, а из макушки вместе с хвостом: пытаются сделать что-то хорошо, но получается как всегда. Серёжа же не устаёт защищать себя, потому что моральный выбор между вкусом и внешним видом очевиден, а потом затыкается, когда Арс говорит, что можно сделать приятно и на вид, и на вкус, если провести в работе чуть больше времени.       Но Матвиенко и так опоздун.       Антон скучает по Арсу даже сейчас, когда их разделяют полчаса дороги, если словить все светофоры, и час, раньше на который он уехал. За всё это время — не за полтора часа в одиночестве, а в отношениях — Шаст, кажется, наизусть выучил про своего ненаглядного всё, что можно было и нельзя, но в голове промелькнула шальная мысль, что зазубренный Арсений — это больше новая версия, у которой максимально пофиксили как умели всё, до чего дотянулись, а того Арсения, что с заводскими настройками, он, наверное, и вовсе не знает.       Антон безоговорочно ждёт искренности в ответе на любой вопрос — такое у них правило, тем более что оба врут не очень хорошо, — поэтому особых проблем возникнуть не должно. Не зря же в прошлом осталось столько мелких перепалок и попыток пособачиться по-крупному, которые едва ли хотя бы раз были успешными, потому что обижаться друг на друга со всей силы они так и не научились; они правда хорошо понимают один другого в настоящем времени, но что привело их сюда?       Должны же быть вещи, которые случались с ними впервые до этих отношений.       Антон долго думает, как бы это всё так организовать, чтобы обоим было комфортно, но при этом игру можно было бы не заканчивать очень долго — примерно никогда.       Он заводит им общий блокнот, на первой страничке которого расписывает что-то вроде правил: спрашивать можно про что угодно, при нежелании можно не отвечать; ответ должен включать в себя максимально возможную полную историю, окружавшую событие; за раунд можно задавать только один вопрос; раунд считается законченным после одного вопроса с каждой стороны; как бонус — никакого осуждения даже в теории, только уважение и исчерпывающая искренность.       Они решают начать с самого начала: с детства. Первые раунды про него проходят быстро: «первое слово» заканчивается за полчаса, из которых пять минут Антон звонил маме, ещё три — Арсений, а оставшиеся двадцать две минуты оба не могли успокоиться, потому что у Арса первым оказалось простое исконно русское «бля»; «первый шаг» идёт по той же схеме, но без истеричного смеха, хотя «да он встал и побежал, какой ходить, ты его видел вообще?» мамы Антона знатно повеселило; «первая фраза» выросла в стенд-ап про Арсеньево «дай пить» в кабинете психолога, после которого они забыли записать в блокнот отвеченный вопрос.       Дальше темы становятся отчасти серьёзнее, они взрослеют по ходу их жизней: первые отложившиеся в памяти слёзы, обиды и особенно сильно ранившие слова; первые друзья, смерти и рождения; первые домашние питомцы и их клички — иногда кто-то просто берёт на вооружение вопрос соигрока и задаёт такой же намного позже, некоторые темы оказываются применимы только к кому-то одному: первая выученная песня на гитаре, первый гол в дворовом футболе, первая на памяти госпитализация, первая выигранная предметная олимпиада — Антон долго не мог поверить, что Арсений ни разу не побеждал ни в одной олимпиаде, хотя каждый год писал минимум пять разных предметов на школьном и городском этапах ВсОШ и участвовал во всех этих Русских медвежонках, Кенгуру и далее по списку.       Арсу иногда кажется, что всё это задумывалось ради какого-то одного вопроса, но в итоге за сотню сыгранных раундов ни один не показался тем самым. Он не то чтобы ждёт подвоха, просто Антон периодически сам удивляется, когда обнаруживает кого-нибудь из них в слезах после, казалось бы, обычной темы вроде «первое празднование дня рождения», а потом начинает отнекиваться, мол, этого я и хотел.       Этого или не этого, но и определённо чего-то ещё.       Со временем эти мысли всё равно затухают, потому что оказывается неважным то, ради чего, возможно, всё и задумывалось: Арсений с каждым ответом и вопросом влюбляется в Антона заново, и это ощущение стоит вообще всего — столько всего уже случилось, но они понимают, что всё ещё могут удивлять друг друга даже чем-то простым: «Первый танец?» — «С ростовыми куклами страусов.» — «А?» — «Или это были фламинго… Они надевались на пояс, были ещё какие-то деревяшки или что-то такое, чтобы управлять головой, и, честно, я вообще не помню, как мы выступали с этим. Есть вероятность, что это было настолько ужасно, что мы и не выступали вообще».       Арсений говорит и смотрит глаза в глаза, не стесняясь, улыбается немного странно, но так по-уютному привычно, и думает, что, наверное, это и есть счастье — по крайней мере, его личное: найти человека, с которым любая нерешаемая задачка сводится к последовательности простых решений, которые будут обоюдно объективными и комфортными.       — Расскажи о своей первой любви? — Антон мягко касается его чëлки, убирая ту с глаз, и прикасается легко губами ко лбу, будто даже не совсем целует — просто хочет почувствовать прикосновение.       Арсений переводит взгляд с потолка на лицо Антона. Он уверен, что в его глазах плещется осуждение с толикой «ну и на хуя тебе это?», но вслух только вздыхает, когда ловит ответный взгляд.       — Я же уже рассказывал.       — Я требую подробностей, ну! Нам в любом случае надо закрыть раунд, — Антон улыбается мягко, даже чуть насмешливо, оставляя Арсению шанс сделать шаг назад и перевести разговор в шутку или сменить тему, хоть по нему и видно: он безумно хочет знать.       И кто такой Арсений, чтобы ему отказывать?       — Я… был не в лучшем состоянии в то время. Наверное, по степени стрëмности — где-то двенадцать из десяти. Хуже было только после первого курса — там все пятнадцать, — он снова вздыхает и переворачивается со спины на бок, утыкаясь лбом Антону в грудь. Тот сразу же, почти рефлекторно, тянется к его шее и принимается поглаживать и перебирать волосы ближе к затылку. — Это всë вообще было странно, но я будто с первых слов упал в человека. Будто подсознательно сразу понял, что буду так сильно любить, потому что казалось, что такого человека невозможно не любить. Сейчас мне кажется, что моему мозгу просто надо было отвлечься от всего остального пиздеца, но он облажался и случайно выбрал пиздец похуже.       Антон слушает молча, не убирая руки, и размеренно дышит — и, кажется, только звуки его дыхания через чуть забитый после ночи с открытым окном нос напоминают Арсению, что ему бы тоже следовало дышать.       — Я многого уже не помню, на самом деле. И, наверное, это хорошо? Я долго думал, что этот человек нравился мне, ну, просто, как все остальные — ты же знаешь, — но в буквально рандомный день в первый год нашего общения мы не смогли встретиться, хотя мне, вроде как, обещали, и я, давясь слезами дома, понял, что всë это хуйня какая-то, — Арсений хмыкает и, прижавшись носом к Антоновой груди, глубоко вдыхает. Пахнет травой, которую он косил рано утром, и мокрой землëй. И просто Антоном. Арсению очень нравится. — Там было… очень темно. Я никогда в жизни, кажется, столько не ревел. Значимая часть моих шрамов — тоже оттуда. И человек, вроде, заботился, но иногда и игнорил неделями и даже месяцами, избегая не только встреч, но и общения в сети, а потом говорил сказки, мол, да всë окей, грубо говоря, я просто чë-т приуныл, и миллион грустных скобочек. И я, знаешь, — Арс усмехается, но Антон больше чувствует, чем видит, что всё это было действительно больно, — дурак такой, до последнего верил. Так любил, что пиздец просто, и верил и, только когда меня отпустило, понял, какой нездоровой хренью это всë было. И так легко стало, когда больше не надо было чекать все соцсети, бежать отвечать на сообщения — а то вдруг обидится, — искать лишней встречи и бояться сказануть чего-то лишнего, лишь бы меня на моих чувствах не поймали. Меня там не любили или, может, любили, но не так, как мне это было нужно. И я тоже, по сути, не любил. Зависел, искал в этом человеке кислород и способ реализовать свой синдром спасателя, был заинтересован, но всë-таки… кажется, не любил, — Арсений со смешком целует Антонову футболку где-то поверх сердца. — Сейчас понимаю, что не любил.       Антон вздыхает тяжело, укладывается лицом к лицу и просто смотрит. Раньше такое Арса всегда смущало: трудности со зрительным контактом уходили, но медленно и очень отрывочно с постоянными откатами, и только его же слова о том, что он по-настоящему хочет отвечать на взгляд и не бояться ничего и ни о чём не тревожиться уверяли, что смотреть так можно — Антона поймут. И, если будет совсем невмоготу, скажут или закроют свои или его глаза — такое тоже бывало, больше шутки ради, но всё же.       Но всё же.       Они официально работают уже оба: Арсений не изменяет альма-матер и остаётся на кафедре, самозабвенно отхватывая любые кусочки ставки, которые периодически случайно выпадают — насобирал, кстати, почти на две полные, — Антон же, ведомый теорией о шести рукопожатиях, оказался лаборантом-экологом на полставки в научно-исследовательском институте. Они стали видеться реже, но это вполне себе компенсируют объятия на протяжении всей ночи и совместные завтраки-обеды-ужины и любой даже не совсем полноценный приём пищи; заполняющаяся ими обоими пустота ванной комнаты по утрам; одна на двоих тишина или постоянные звуки, грохот и разговоры во время выходных.       Антон любит. Каждую их мелкую ссору, которые так и не переросли во что-то большее, потому что даже спустя эти годы они так и не научились обижаться друг на друга по-настоящему, и каждый смех, который они вызывают друг у друга; любит даже особенно тяжёлые моменты — смерть родственников, рецидив у Арсения или мамы, непрекращающиеся слёзы и желание кричать так, чтобы слышно было во всей вселенной, трудности с учёбой эпических размеров — Антон случайно умудрился не угодить своей любовью к зоологии сразу всей кафедре ботаники, что, наверное, сулит повторение ситуации в медицинском, но даже это не особо пугает, — потому что это жизнь, которая совсем уж простой не бывает, но им довелось прожить её часть вместе, и пусть когда-нибудь в будущем всё может закончиться намного хуже, чем хотелось бы, у них пока что есть сейчас. То время, от которого нужно брать всё — и немного больше.       Потому что без всего этого не было бы и их самих такими, какими они нашлись.       Антон любит: и глаза, и руки, и родинки, и голос, и все-все движения, даже дыхание — всё то, что делает Арсения живым человеком.       И он знает, что его любят не меньше. Антон готов кончить только от того, что Арсений, наконец-то раздетый полностью, опускается к нему, садясь чуть выше бедëр, и тянется, чтобы поцеловать.       Солнце обрывками прорывается сквозь странную узорчатую старую занавеску, и свет падает на Арсения мягко, словно он в музее искусств в качестве скульптуры сидит, подсвеченный с одной стороны. Взгляд Антона скользит с его лица ниже, когда он отклоняется назад, и даже старые шрамы на бедрах и плечах выглядят по-странному красиво — в них нельзя не влюбиться тоже, если любишь всего Арсения целиком.       Главное, что все они старые.       Арсений опирается ладонями на разведëнные и приподнятые Антоновы колени сзади и смотрит на поплывшего Шастуна даже немного с усмешкой:       — Ну что? Ты или я?       Антон не сразу включается в реальность, ему бы подольше позалипать — но проблема сама по себе тоже не решится, они тут как-то голые оказались же. Ещë успеет насмотреться — у них, может, время не всего мира, но и они друг от друга убегать пока что не спешат.       — Ладно, я понял. Будешь смотреть, — Арсений с лукавой улыбкой тянется за смазкой, наблюдая за промелькнувшим осознанием в глазах напротив, и усмехается, когда Антон крепче сжимает его бëдра и мычит с неопределимой эмоцией.       Они немного не в равных позициях: если Антону иногда башку сносит возбуждением и желанием, то Арсений всë равно ведëт себя почти как обычно, даже если стоит у него ничуть не меньше. Иногда из-за этого хочется начать хныкать и канючить, но возраст не совсем тот, да и есть дела поважнее.       — Если разрешу только смотреть, не будешь против? — Арс греет смазку в ладонях, с волнением заглядывая в глаза. Ему немного сложно понять в этом плане Антона, но что уж поделать — справляются, как могут. Арсений старается предугадать, что понравится больше и как будет приятнее, и всегда-всегда спрашивает про всë.       — А целоваться будем? — Антон ведëт ладонью с бедра выше, когда Арсений чуть наклоняется вперëд, приближаясь. Пока можно касаться, он будет касаться — такие игры, начатые не им самим, ему тоже, наверное, всë-таки нравятся.       — А ты хочешь?       — Ты хочешь, — Антон клюëт его в нос, приподнимаясь.       Этот факт уже на подсознанке: намного больше удовольствия Арсению приносят поцелуи и обычные касания, чем секс. Ему сложно и понять, приносит ли такое предание плотским утехам — как не перестаёт говорить про них мама Антона — какое-то моральное наслаждение.       Физическое — понятно, но оргазм можно получить и с помощью руки без посторонних свидетелей.       — Тогда будем, — он улыбается и морщится, ощущая ещë один поцелуй в кончик носа, и шлëпает легко по оставшейся на бедре ладони. — Давай, убирай свои вездесущие.       — Вездесующие, — Антон хихикает.       — Только не сегодня, — Арсений наконец-то выдавливает немного смазки на пальцы, — сам просрал возможность.       В данном контексте употребление таких метафор может вызвать у Антона истерический смех, который уж точно нарушит все общие планы, но он привык, что иногда Арс совсем уж разговорчивый — чем бы дитя ни тешилось, как говорится, — и он просто обожает в нём и это тоже.       Антон убирает руку и чуть приподнимается, опираясь на локти, потому что так и руки заняты, и целоваться проще.       Вообще, он думает, что умрëт где-то в процессе просмотра — хоть и видно нормально будет только лицо Арсения — от перевозбуждения. Но не так уж часто у них сходятся желания и силы, чтобы заняться сексом, так что это будет уж совсем кощунством — Антон решает, что попробует всë-таки остаться в живых.       Арсению немного неудобно растягивать себя самому, но раз так уж получилось — почему бы и нет? Ему нравится иногда дразнить Антона, потому что есть какое-то странное ощущение власти и контроля над человеком, которого влечение поглощает достаточно быстро — они и это уже обсуждали, поэтому Арсений не боится пользоваться и чересчур развязным флиртом, и пошлыми намëками, но делает это очень редко, зато каждый такой раз Антону запоминается надолго.       Ну, как сказала бы мама, совсем по своему Арсюше сбрендил. И оказалась бы права. Но даже если это всё глупость, то явно самая лучшая в жизни.       Арсений иногда жмурится и рвано выдыхает в поцелуй, и Антон буквально сгорает от невозможности его коснуться — хочется и помочь, и сделать приятнее, и просто потрогать. Его вообще почти всегда хочется то погладить, то где-нибудь пожамкать, то просто ткнуть пальцем в нос или в щëку, и иногда кажется, что без этих касаний они просто умрут, как от нехватки кислорода.       Антон спускается короткими поцелуями ниже, исцеловывает и вылизывает шею, стараясь не уплывать куда-то из реальности; относительно недавно Арс начал ходить в фитнес-клуб вместе с Антоном, только выбрал растяжку в зале акробатики. И хорошо, иначе им пришлось бы выбирать разное время тренировок: у него бёдра такие, что обычно у Антона слова заканчиваются сразу же. По спине бегут мурашки после очередного шумного выдоха, раздающегося выше: Арсений и в жизни не очень громкий, ходит по-устрашающему тихо — нервно шутит, что это такая детская травма — и постоянно этим пользуется, чтобы напугать, но тот факт, что во время секса он не становится громче, до сих пор Шастуна удивляет: сам стонет только так, ещë и приговаривает что-нибудь иногда на плавно скользящих вверх и срывающихся тонах — на трезвую голову это даже забавляет их обоих, как они такие разные встретились и остались.       Арсений хватает его за одну руку, опуская таз чуть ниже, и тянет назад, укладывая на свою ягодицу и подталкивая ближе к анусу, и Антон стонет в поцелуй, когда понимает, что от него хотят. Он чувствует, что Арс растягивает себя уже тремя пальцами, и думает, не будет ли ему больно от того, что четвëртый палец будет сухим, но тот, высовывая свои из себя, мычит ему в губы и стучит по руке, призывая уже к действиям — иногда надо просто меньше думать и больше делать.       И кто такой Антон, чтобы отказывать?       Они входят пальцами почти одновременно, и Арс рефлекторно сжимается, тут же расслабляясь, и Антон всë-таки снова думает: что прямо сейчас либо умрëт, либо кончит.       Арсений чуть разгибается, и теперь его удобнее целовать в ключицы — там тоже много родинок и есть несколько шрамов, и Антон каждый раз, когда Арс оказывается перед ним немного или полностью раздетым, их вылизывает. Настоящий кот в постели — в том разговоре, случившемся, кажется, вечность назад, не прозвучало ни одной лжи.       — Старость — не радость, — выдыхает Арсений, когда уже полностью и самостоятельно садится на член Антона. — Ты не поверишь! Я устал.       Он сам с себя смеëтся, чуть откидываясь назад, чтобы опереться на всë ещë приподнятые колени, и снова резко выдыхает, зажмуриваясь ненадолго.       — Шутки про некрофилию принимаются? Или лучше про Ельцина?       Антон укладывает одну ладонь ему на бедро и, видя, что Арс не против, на другое опускает вторую, сжимая немного кожу и массируя мышцы. Он знает, что ему самому немного проще: он может отоспаться двенадцать часов, и его тело отдохнëт достаточно, чтобы покорять новые вершины. У Арсения хроническая усталость не исчезает и после сна на почти целые сутки, а мышцы остаются напряжëнными, по ощущениям, даже когда он отключается: Антон не раз замечал, что тот вздрагивает или беспрестанно дрожит во сне, будто у него судороги. Это ещё одна любимая Арсова шутка по поводу своего диагноза: как-то в интернете ему на глаза попалась статья, где врач говорил: «При депрессии человек может, но не хочет. А при синдроме хронической усталости он хочет, но не может», — и что в таком случае делать ему, если он и не может, и не хочет?       Но всё это в каком-то смысле есть одна из причин, почему Арсений иногда разрешает их пошлым шуточкам окончиться полноценным сексом: оргазм всё-таки расслабляет ничуть не хуже массажа, за сеансы которого приходится отдавать кучу денег. А Антон готов и за бесплатно, просто по любви — жаль, не массажист.       Только если простаты.       — Все принимаются, — Арсений мстительно сжимает член внутри себя, и Антон давится полустоном-полувсхлипом.       Устал и устал, чë бубнеть?       Арсений выдыхает — его каждый раз удивляет, что возбуждение Антона никуда не девается, пока он собирается с силами — и, оттолкнувшись спиной от коленей, оставляет на них только ладони. Он знает, что Антон любит его рассматривать, поэтому начинает двигаться так — больше места для обзора. Не то чтобы он согласен, что красивый — до сих пор особенно старается над этим не задумываться, — но ему нравится давать Антону то, чего тому хочется.       Он не может полностью разделить удовольствие от самого процесса — его вообще не торкает, — но он всë ещë любит.       В этот раз правда любит.       И они оба это знают.