Перед рассветом

      Лёгкий ветерок колышет светлые занавески, пока Накахара стоит перед открытым настежь окном, вдыхая ночной воздух. Днём была ужасная жара, от которой невозможно было спастись, так что ночная прохлада кажется сейчас высшим наслаждением.       Йокогама спит, отражаясь в море яркими огнями, но Чуе всё равно и на город, и на сон. В голове слишком много вопросов, на которые он тщетно пытается найти ответ, не обращая внимания даже на бокал вина, который за всё это время лишь пригубил.       Почему полгода назад, когда к нему пришёл Дазай и предложил снимать вместе с ним квартиру, Чуя не выгнал этого бинтованного взашей? Почему выслушал откровенно бредовую идею и в конечном итоге даже согласился на эту авантюру? Накахара списывает всё на необычайно серьёзное лицо Дазая в тот момент (что является достаточно редким явлением), но, по правде говоря, Чую нельзя заставить сделать что-либо, если он не хочет этого сам.       Так с чего бы двум восемнадцатилетним эсперам уходить из общежития Мафии, где они спокойно жили несколько лет? Что это — подростковый бунт, попытка что-то доказать «взрослым» или же желание иметь место, никак не связанное с Мафией, где можно чувствовать себя максимально спокойно?       Чуя склоняется к последнему варианту, иначе бы он не обставлял их квартиру с таким трепетным отношением. Дазай в этом практически не участвовал, предоставив напарнику полную свободу в данном вопросе. Накахара знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что Осаму благодарен ему за то, что он согласился на его план — несмотря на всю их грызню и показную ненависть, они стали очень близкими людьми. Лишь друг другу они доверят прикрывать в бою свою спину, только рядом с ним позволят себе немного ослабить контроль и расслабиться.       Да, наверное, именно этот факт и подтолкнул Чую согласиться на переезд, но он никак не объясняет, почему Накахара запустил Дазая в ближайшую стену, когда тот попытался быть жестоким с черноволосым мальчиком, которого Мори отдал ему в ученики. Осаму тогда досталось неслабо, но Чуя не удостоил его и взглядом, только сгрёб перепуганного Рюноске в охапку и увёз в их квартиру.       Дазай явился на следующий день, но лезть к Накахаре не спешил, опасаясь, как бы его снова не отправили в полёт. Чуя фыркнул на такую предосторожность, но напарнику заявил, что если он ещё хоть раз позволит себе жестокость по отношению к Акутагаве, то рыжеволосый эспер переломает ему все конечности.       Дазай успел узнать Чую достаточно, чтобы понять, что если он что-то обещает, то обязательно выполнит, поэтому стал вести себя с Рюноске терпимее. Мальчик, к слову, остался жить с Двойным чёрным и упорно пытался заслужить похвалу своего наставника. Накахара на это его рвение фыркал и закатывал глаза — было бы чьего признания добиваться, — но замечал, что Осаму с каждым днём всё меньше и меньше раздражают ошибки мальчика, так что вполне возможно, что когда-нибудь упорство Рюноске принесёт свои плоды.       Вот только Чуя никак не ожидал, что в один из дней Дазай притащит в их дом ещё одного ребёнка, повисшего у него на руках бессознательной куклой. Светловолосый худенький мальчик был в таком плохом состоянии, что впечатлился даже не терпящий посторонних людей Акутагава. Он поспешил принести аптечку, пока Чуя с предельной осторожностью снимал с ребёнка лохмотья, которые должны были называться одеждой. Под детдомовской формой обнаружилось худое бледное тельце, сплошь покрытое шрамами и следами побоев, а на запястьях мальчика чётко проступали следы от кандалов. Чуя неосознанно сжал кулаки и сквозь плотно сжатые зубы пообещал медленную и мучительную смерть тому, кто это сделал.       Ребёнка, как сообщил Осаму, звали Ацуши Накаджима, и он тоже был эспером, вот только совсем не умел контролировать свою способность, и директор его приюта решил обуздать дар мальчика с помощью боли. Накахара от такой информации еще сильнее захотел убить этого человека, но Дазай остановил его от сиюминутной мести, обратив внимание на очнувшегося Ацуши, который, увидев незнакомых ему людей, от страха превратился в маленького тигрёнка.       Так в их квартире появился ещё один житель, от которого приходилось прятать всё, что могло быть сгрызано острыми зубами. Рюноске же теперь вечно ходил с расцарапанными руками, потому что постоянно дразнил перекинувшегося Ацуши, и тот начинал охотиться за черноволосым мальчиком, хоть и ограничивался несерьёзными царапинами и лёгкими укусами.       Накахара поначалу чуть ли не каждый день разнимал такой клубок из двух мальчишек и разгонял их шлепком по мягкому месту, отчего дети тут же испарялись из его поля зрения, но вскоре приходили «мириться». Обычно первым к Чуе начинал ластиться белый тигрёнок, а потом опасливо подходил и Рюноске, подныривая под руку взрослого эспера.       Дазай обычно занимался с мальчиками по вечерам в гостинной, уча их контролировать свои способности, но уже в ближайшее время намеревался перенести уроки в более подходящее помещение, потому что ещё раз сталкиваться с рассерженным из-за разбитой вазы Накахарой он не имел ни малейшего желания.       Тихий вскрик раздался из детской, и Чуя, прекратив свои размышления и отставив бокал с вином, направился туда.       В детской было достаточно светло из-за заглянувшей в окно луны, поэтому Накахара без труда заметил дрожащий и издающий тихие всхлипы комок на постели Ацуши, и встревоженного Рюноске на другой кровати.       Присев на постель светловолосого мальчика, Чуя откинул одеяло и прижал напуганного Ацуши к себе, легонько покачиваясь из стороны в сторону, чтобы ребёнок поскорее успокоился.       — Я уничтожу этого гребаного ублюдка, — послышалось вдруг грозное шипение с кровати Акутагавы в адрес директора приюта. Накаджима от такого даже перестал плакать и повернул голову в сторону другого мальчика.       — А ну, цыц, — хмуро пресёк угрозы Чуя, — чтобы я больше не слышал таких слов, ты меня понял, Рюноске-кун? — Акутагава стыдливо опустил глаза и кивнул. Накахара бдительно следил, чтобы мальчики не употребляли бранные слова, пообещав, что в противном случае без раздумий вымоет им рот с мылом. Он сам никогда не ругался при детях и не позволял делать этого Дазаю, рассудив, что всякой грязи мальчики могут набраться, когда станут взрослыми, а сейчас у них должно быть относительно нормальное детство.       Всхлипы Ацуши постепенно затихли, что означало, что ребёнок, наконец, оправился от приснившегося ему кошмара. Накахара за это время не проронил ни слова, не особо умея быть нежным с кем-либо. Однако в отличие от Осаму он хотя бы больше понимал, как нужно обращаться с детьми.       — Чуя-сан, — тихонько пискнул Ацуши, вытерев рукавом пижамы последние слёзы, и робко заглянул в глаза рыжего эспера, — а можно немного тёплого молока?       Накахара коротко кивнул и поманил обоих мальчишек на кухню. Он уже и не помнил, кто из них с Дазаем первым попробовал успокоить детей таким методом, но после того, как он удачно сработал, его стали использовать постоянно, так что теперь Чуя действовал на автомате, в большей степени следя за детьми, чем за молоком.       Бледный и всё ещё худой Ацуши предпочёл занять самое дальнее место за столом и обхватил себя руками, по прежнему чуть дрожа от приснившегося кошмара, пока Рюноске не принёс из гостинной плед и грубо не укутал его.       — А ну, хватит реветь, — строго зашептал Акутагава, сев совсем рядом с младшим мальчиком, и в его интонации Чуя узнал явное подражание Дазаю, — нашёл тоже из-за чего плакать.       Ацуши, который до этого практически успокоился, поднял на Рюноске свои огромные глаза и вдруг снова начал шмыгать носом.       — Ну что за неженка, — угрюмо буркнул обладатель Расёмона и принялся стирать новые слёзы Накаджимы пледом. — Ты же Тигр, а ревёшь, как какая-то девчонка, — продолжал бурчать Рюноске, но за всей его колкостью Чуя слышал явное беспокойство за младшего мальчика.       Молоко к этому моменту уже было разлито по кружкам, и Накахара, поставив их на стол, присел перед Ацуши на корточки, позволяя ему обхватить себя за шею и уткнуться туда же мокрым носом.       В это время в прихожей тихо звякнули ключи и включился свет. Чуя взглянул на часы и машинально отметил, что сегодня Дазай задержался намного меньше, чем обычно при подобных поручениях Мори.       — Вы чего не спите? — выгнул бровь Осаму, неслышно заходя на кухню, и Накахара почувствовал, что его одежда насквозь пропиталась порохом и смертью.       — Дети захотели тёплое молоко, — ровным голосом ответил напарнику Накахара, словно это обычное дело - пить молоко в третьем часу ночи.       — Ясно, — по взгляду, брошенному на Ацуши, Чуя понял, что Осаму догадался о ночном кошмаре, но, так как дети отчего-то не хотели посвящать Дазая в подобные вопросы, видимо не желая, чтобы тот считал их слабыми, не сказал больше ни слова.       Осаму же, увидев, что кружка Рюноске опустела, подхватил мальчика на руки и понёс в детскую, не замечая, каким счастьем загорелись глаза маленького эспера от его действий. Ацуши проводил их завистливым взглядом, который, конечно же, не укрылся от Чуи, поэтому, как только Накаджима допил своё молоко, тоже оказался на руках взрослого.       Рюноске к их приходу уже лежал в кровати, укрытый под подбородок лёгким одеялом и выглядел так, словно сбылась его самая невероятная мечта. Осаму же разбирался с недавно купленным для детей ночником, который отчего-то никак не хотел включаться.       Уложив Ацуши, Чуя чуть прикрыл окно, чтобы сменивший направление прохладный ветер не попадал на только недавно выздоровевшего Рюноске. Дети в это время во все глаза наблюдали за Дазаем, который, наконец, смог справиться с ночником и водрузил его на письменный стол.       — Спать, — коротко изрёк Осаму, и мальчишки тут же закрыли глаза, уже привыкнув, что, когда их наставник возвращается домой поздно ночью, он всегда неразговорчив.       На кухне по прежнему колыхались светлые занавески, а на столе стоял бокал красного вина, который Чуя взял в руки, вновь останавливаясь у окна. Осаму пришёл через пятнадцать минут, уже приняв душ и переодевшись в домашние футболку и штаны; сам наложил себе ужин и сам его подогрел.       Некоторое время единственным звуком был тихий стук столовых приборов, пока Дазай не заговорил ровным и несколько холодным голосом, который сохранялся у него на какое-то время после крупных разборок Мафии:       — В город приезжает какая-то известная цирковая труппа, надо бы сводить мелких.       Чуя бросил на напарника вопросительный взгляд, но ничего не сказал, не желая допытываться, с чего ему в голову пришла такая идея. Мальчикам и правда не помешает сходить на что-то подобное — пусть хотя бы у них в детстве будут нормальные развлечения.       Отпив немного вина, Чуя вдруг подумал, что ему совсем не обязательно знать ответы на свои вопросы и понимать, как всё пришло к тому, что происходит сейчас — собственный дом, ни коим образом не связанный с Мафией, два ребёнка, спящих в соседней комнате и молчаливый Дазай, как ни в чём не бывало моющий за собой посуду. Главное - то, что ждет их в будущем.       Чуя вновь отвернулся к окну и с удивлением заметил, что на тёмном небе появилась первая полоска света.