Невезение

Попадает в плен Ула очень глупо. Ее выбрасывает с палубы прямо в черные кипящие волны, и тяжелая, обжигающе-соленая вода Устричного моря смыкается над ней. Из легких вышибает весь воздух, грудь стискивает, и Ула, не понимая, где верх и где низ, барахтается в холодной тьме, пока не теряет сознание. Жизнь приходит с режущей болью в легких, в желудке, кажется, во всем теле. Ула пытается сделать судорожный вдох, но у нее не получается, и она бьется выброшенной на берег рыбой, пока что-то жесткое не врезается ей в живот, и вода фонтаном не начинает литься у нее изо рта. Первый полный вдох воздуха невыразимо прекрасен. В глазах все еще темно, и мир качается, в ушах шумит, но вскоре Ула понимает, что это не последствия купания. Гремят уключины, на волны ложатся желтые отблески масляного фонаря, и грубые голоса перекликаются на чужом языке. — Как улов? — кричит кто-то издалека. — Выловили еще одну! У нее мундир с серебром! Видно, важная... На земле кто-то из офицеров бросает лишь один взгляд на ее лицо, на приметный шрам на щеке, и тут же коротко отдает приказ двум матросам. Так она оказывается в крепости. Во время прошлого плена бывать там ей не приходится, но по рассказам других «морских ведьм» она представляет сырые, холодные подвалы, скрипучие двери, маленькие, забранные решетками окна под самым потолком, через которые в самый солнечный день не проскользнет ни один лучик. Все оказывается так, да не совсем. Ее запирают в маленькой камере, расположенной ниже уровня земли, в ней едва хватает места для каменного лежака, вырубленного из тех же камней, из которых сложены стены. Там темно, лампу тюремщики уносят с собой. Шероховатый известняк выглажен в местах, где когда-то его касались ноги узников. Глубокая колея протоптана из одного конца камеры в другой. Всего пять шагов, считает Ула. Ей не дают ни воды, ни еды, не во что ей и переодеться. Промокшая насквозь одежда холодит тело, не помогая удержать тепло. Ула раздевается догола и выкручивает ее, наливая небольшое озерцо в колею. Потом одевается снова и ложится. Холодно настолько, что немеют кончики пальцев, потом начинается непроизвольная дрожь. Видимо, ей удается согреться и заснуть, или это просто короткий обморок, но приходит в себя она от звука отпираемой двери. Голоса за ней о чем-то спорят, потом темноту рассекают лучи света, Ула зажмуривается, глаза не сразу начинают видеть. — Вот мы и встретились, — говорит кто-то. — Устричное море не больше лужи... Свет режет, сквозь непроизвольные слезы Ула видит белозубо скалящегося высокого марикьяре. Злые глаза, растрепанные волосы, матросская куртка порвана на рукаве и залита кровью. Вальдес, Леворукий его побери, Бешеный. Ее и других пленных ведьм благодетель во время прошлого плена. Только вот не похоже, чтобы он был рад новой встрече. Ула его отчасти даже понимает. Жаль, посочувствовать не может. — Добрый вечер, господин вице-адмирал, — насколько может вежливо отвечает Ула. Она не знает, какой теперь час, да это и неважно. — Выйдите все, — вдруг приказывает тот своим сопровождающим. Видимо, в коридоре нет никого выше его по званию, потому что на пол ставят одну из ламп, а потом дверь прикрывается, но не до конца. Те, кто снаружи, могут слышать все, а при желании, и заглянуть в камеру. — Зря вы так поспешно ушли тогда, — укоризненно говорит Вальдес, выпутываясь из рукавов куртки. — И зря вернулись снова. Неужто так понравилось наше гостеприимство? Так вы его не успели распробовать в тот раз. Ула пятится к противоположной стене, медленно, ожидая атаки. Не успевает. Вместо того чтобы ударить, Вальдес кидается ей в ноги, дергает на себя. Она теряет равновесие, с громким, как ей кажется, стуком, бьется затылком об пол. Перед глазами расцветает алая вспышка, потом все звуки перекрывает вибрирующий гул в ушах, и только затем приходит боль. Когда голову немного отпускает, Ула понимает, что лежит на стянутых за спиной руках, запястья связаны крепко, до боли, а Вальдес стаскивает с нее штаны. — Очнулись? — будто бы чуть обеспокоенно спрашивает он. Тянется рукой к ее лицу, поднимает ей веки, заглядывая в глаза. Ула мотает головой, силясь вырваться. — Ничего, выживете, — резюмирует Вальдес, прежде чем вернуться к ее штанам. Те застряли, и Ула пытается брыкнуть ногами, но этим, кажется, только помогает Вальдесу. Тот отбрасывает лишний предмет гардероба на пол. Сапогов на ней уже нет. Один чулок снимается вместе со штанами, второй остается сбившимся на щиколотке. — Кричать будете? — с интересом спрашивает Вальдес. Он отступает от нее, смотрит, будто на обед, накрытый на столе, словно выбирая, с какого блюда начать. — Ненавижу, — хрипит Ула. Она еще плохо соображает после удара головой, но то, что делает Вальдес, не оставляет сомнений в том, каким будет продолжение. И от этого ей не страшно, только мерзко. Мир сжимается до этой маленькой камеры. Время бросается вскачь, в висках стучит кровь, и она бьет пятками в живот шагнувшего к ней Вальдеса. Тот сгибается пополам, хватая воздух, а Ула скатывается на пол, больно ударяясь коленями. На этом ее удача заканчивается. Вальдес вздергивает ее за связанные руки, плечи будто прошивает огнем, и Ула поднимается, шатаясь. Вальдес хватает ее за плечо и толкает спиной на лежак, тут же вдруг оказываясь между ее ног. Перехватывает под колени, и он слишком близко, чтобы можно было ударить. Ула пытается отползти, неловко выворачивая плечи, но Вальдес, на миг отпустив одну ногу, кулаком бьет ее в живот. Ула задыхается от боли, выплевывает, кажется, весь воздух, и в это время Вальдес подхватывает ее под колени снова, вздергивает с лежака, так высоко, что теперь она опирается только на плечи. — Вы еще не знаете, что такое ненавидеть, я вас научу, — ухмыляется Вальдес. Он возбужденно дышит, и черный локон прилип к намокшему лбу. Он бросает Улу на лежак, и тут же наваливается сверху, тяжелый, пахнущий потом и порохом. Возится внизу одной рукой, второй ладонью крепко обхватывает Улу за шею. — Простите, что заставил ждать, — он с довольным вздохом разбирается с завязками своих штанов. Горячее и мокрое тычется Уле в живот, потом в ложбинку между сжатых ног. Ула, кажется, рычит, когда, выламывая суставы от напряжения, изгибается всем телом, пытаясь сбросить с себя. — Какая вы страстная, — скалится Вальдес, и с трудом, но все-таки расталкивает ее ноги, вклинивается между ними. Какое-то время он бестолково толкается членом, никуда не попадая, потом направляет себя рукой, и Ула шипит, когда тупое давление вдруг прорывается резкой болью. Она мотает головой, глаза непроизвольно зажмуриваются, в уголках собирается жгучая влага. Ула выгибается в спине, стараясь сняться с члена, а Вальдес, сильно вцепившись обеими руками ей в бедра, толкается глубже. Боль от каждого толчка такая же, как от первого, и, наверное, уже нет никакого смысла стараться сбросить Вальдеса, но Ула тратит последние силы, всем телом извиваясь, задыхаясь под тяжестью, и слушая, как Вальдес хрипло постанывает на каждом толчке. Свозь сжатые от напряжения зубы Улы вырывается только тяжелое дыхание. Потом он начинает двигать бедрами чаще, толкается особенно глубоко, Уле кажется, что ее сейчас вывернет от ощущений. Каждый раз, когда он вгоняет в нее член, ей кажется, что что-то рвется, когда же он двигается обратно, Ула чувствует, будто внутренности пытаются вытащить наружу. Наконец Вальдес роняет голову ей на плечо и замирает, переставая двигаться. Внутри себя Ула чувствует подергивание. «Все», — отстраненно думает она. Болит между ног, горит стертая спина, ноют раздвинутые слишком широко бедра. Мыслей в голове нет, Ула только сейчас понимает, что лежит неподвижно, уставившись в потолок. Хочется тишины. Хочется закрыть глаза, и не открывать их долго-долго, проваливаясь в благословенную пустоту. — Нет, в следующий раз я возьму вас в постели, — хрипло и доверительно шепчет Вальдес ей на ухо, обдавая влажным жаром. — Местные перины мне не нравятся. Ула, собрав вязкую слюну, плюет ему в лицо. Вальдес запоздало отдергивается, потом вытирается рукавом рубашки. Глаза у него бешеные, черные расширенные зрачки сливаются с радужкой, яркие губы складываются в глумливую ухмылку. — Что же, вижу, вам не хватило. Очень хотите продолжения? — он вцепляется Уле в волосы, фиксируя ее голову и заглядывает в глаза. Впрочем, держится он при этом не очень близко. Ула скалится — от боли и от ярости. Накатившее было равнодушие отступает. — А вы сможете? — из оружия у нее сейчас только слова, и ударить хочется как можно больнее. — От вас я ожидала большего. Увы, не впечатлили. Может быть, сразу позовете товарищей помочь? А то я боюсь заскучать. Вальдес встает с нее. По бедрам течет что-то мерзко-теплое и скользкое. — Хосе! — и в самом деле зовет Вальдес. Ула с тошнотой представляет, что сейчас ее будут брать по очереди, а может, даже одновременно, несколько вражеских офицеров. И с содроганием вспоминает обрывки рассказов «морских ведьм» о том, как долго умирала Ингрид. Через нее прошли не один десяток фрошеров. И как уже в конце, на третьи сутки, когда она в забытье могла только стонать от страшной боли при малейшем прикосновении к животу, с ней развлекались одновременно трое. — Принеси веревку! — приказывает Вальдес. Ула выдыхает. Впрочем, рано. На стене над лежаком ввинчены несколько колец. Видимо, для цепей. Через одно из них Вальдес пропускает сложенную в два раза веревку. Потом, не без помощи Хосе, потому что Ула отказывается лежать смирно, ее привязывают за правую ногу, туго обмотав щиколотку. Кольцо находится высоко, и Уле приходится полностью выпрямить ногу в колене, чтобы остаться лежать на боку, лицом к стене. Иначе теперь не получается. Мышцы бедра тянет, а внутри все горит. Вальдес ложится сзади Улы, просовывает руку под ее шею, не то обнимая, не то беря в захват. — Я приложу все усилия, чтобы не разочаровать вас, адмирал, — шершавый палец вторгается в раскрытое отверстие, Ула шипит, тут же закусывая губу. Вальдес просовывает второй, двигает ими внутри, то будто трахая, вытаскивая почти полностью и снова толкаясь до самых костяшек, то разводя пальцы в стороны, то вращая. — Вы такая узкая, — дыхание Вальдеса начинает сбиваться, бедром Ула чувствует, как постепенно снова наливается его член. — Думал, с ума сойду, там сжимаете. Надо было взять вас еще тогда... Третий палец входит с трудом, обдирая нежные внутренности, а потом Вальдес, по ощущениям, толкается четырьмя. Ула против воли стонет, когда давление становится слишком сильным, внизу горит огнем. Она дергается, пытаясь уйти, но Вальдес наваливается на нее, сжимает шею, перекрывая доступ кислорода, она бьется, и каждый рывок отзывается острой болью там, около костяшек пальцев Вальдеса. — Ну же, мы только начали, — смеется он. Ула, кажется, облегченно всхлипывает, когда он вытаскивает руку. Вальдес прилаживается к ней сзади, толкается внутрь уже не пальцами. Стонет довольно. После первого же толчка Ула понимает, что в до этого Вальдес не входил в нее полностью. Тогда тянуло и дергало на каждом толчке, теперь же распирает. Вальдес толкается в нее, несильно, будто на пробу, и Ула стонет от глухой боли где-то глубоко внутри. Следующий толчок резче и болезненнее. Потом все сливается в сплошную череду. Ула не слышит, как начинает жалобно постанывать в такт ударам бедер. Вальдес громко дышит в затылок, свободной рукой то придерживает ее за бедро, то сжимает грудь, то щиплет соски. На теле остаются влажные красные отпечатки его ладони. Ула, кажется, пытается царапать его связанными за спиной руками, но под пальцами только ткань, не добраться. — Вы еще научитесь принимать меня полностью, — выдыхает Вальдес ей в ухо, сильно прижимая ладонь к животу, будто пытаясь почувствовать, как движется в Уле. Она бьется, и, кажется, это становится тем, что толкает его за грань. Он наваливается на нее, привязанную ногу в бедре тянет, выворачивает, в глазах темнеет, и Ула вдруг думает, что, возможно, все это ей лишь мерещится в кошмарном сне. А завтра Вальдес — еще тот, бешеный, но не жестокий, времен первого плена, — спросит ее утром, почему капитан Кальдмеер сегодня так рассеяна. — Ну, не плачьте, — ладонь скользит по лицу, размазывая откуда-то взявшиеся слезы. — Я не сделал с вами ничего ужасного. Вальдес вытаскивает обмякший член, обтирает его от крови и семени об бедро Улы. Та лежит неподвижно, молясь, если не о том, чтобы все наконец закончилось, то хотя бы о минутной передышке. — Найдите носилки, — говорит Вальдес в приоткрытую дверь. Потом слышны тяжелые шаги. Кто-то еще встает рядом, Ула чувствует взгляд. — Если она у тебя убежит еще раз... — тот, второй, просто предупреждает, но мало кто рискнул бы проверить, что будет, если не внять этому. — Она ходить-то долго не сможет, — отмахивается Вальдес. — И, поверь, Рамэ, я приложу все усилия, чтобы так было и дальше. Ула кусает губы, рот наполняется солью. Не кричать, главное не кричать, думает она.