Из грязи в князи

Как можно жить так? Побитым, грязным, обваленным в собственной крови? Так вот и он больше не мог понять. Они поменялись местами так стремительно и неожиданно, что и злорадство, мгновенно появившееся после победы, испарилось после одного взгляда на поверженную жертву их общих стараний. Это то, что он хотел?

***

Марк валяется пару минут в кровати, не слыша пений птиц, не видя желтых пятен на периферии закрытых глаз. Черноту. Приятную, но на самом деле придуманную уставшем от всей жизни валета разумом. Белый шум прерывается грохотом, лязгом и громкими криками, нарастающими с огромной скоростью, но всё также не понятными по сути. Хитклифф переворачивается на бок, прижимает спасательную подушку поближе к ушам, ведь трение о металл слышен всё яснее, и он не считается самым приятным звуком в мире, особенно если его приносит за собой Сезар. Постель становится жесткой, твердой. Дверь скрипит, словно ее напополам разрубили, и мало-помалу начинают вытаскивать мелкие деревянные щепки, отковыривать ручку и заканчивают тем, что сносят ее с петель. Покрывало обволакивает всё тело, защищает от окружающей среды, и свет из зашторенных окон и гость в неожиданное время никак не проберутся через огромные стены преграды. Марк надеется. Пока он осознает, что глаза ни в коем случае нельзя открывать — он их не откроет. Капелька пота стекает со лба, касается большого носа и очерчивают губы, добираясь до низа подбородка. Вихри вспотели, а жара тянется в пустынные захоронения, от которых растаешь в лужу, жизнь ее продлится до трех секунд, дальше она испарится на пекле. Но незваный гость не исчезал. Ходил, принюхивался и Марку наяву казалось, что к нему только, что вторглись в личное пространство и приблизились неумолимо близко, к лицу, заглядывая в закрытые глаза, поэтому очевидным действием являлось расслабиться и придать телу состояние сна, чем напрягать глаза, чтобы они не открылись. Первое правило не смотреть. А до второго и третьего мы не дойдем, если Хитклифф нарушит первое. Поэтому прислушивайтесь к его дыханию, иначе умрет и не заметите. А мы как раз таки следим за датой его смерти. Пятки — точно голые, шаркают, касаются пола одним краем и продолжают рыскать, как бродячая псина, среди захолустья мусора и дерьма, виданого Марком совсем давно. Лет пять назад, что было лучшим за прошедшие десять лет здесь, в этом мире, полном кровопролития и унижений. Он хмурит брови и пытается изобразить, что сон длится долго не будет, и зашедшему пора сваливать. Но знак проигнорировали и прошагали ближе к окну. Тогда Хитклифф напрягся. Он ненавидит солнце, даже если оно прикрыто облаками: Марк всё еще не любил свет излучаемый им. Потому что раньше обожал. Потому что ТАМ в грязном городишке, о котором все позабыли, он был лучший спутник в летнее время года. Освещал дорогу, не отдавал его тьме и фигурам за спиной. Мурашки бегут рядами от плеч до ладоней и одна сжимается, подтягивая одеяло. Не заметил. Марк открывает один глаз «чего терять», и стремглав сквозит по человеку (человеку ли?) рядом. Дыхание перехватывает и его хватает на одно удивленное оханье. Сразу ртом хлопает и задерживает дыхание, накидывает одеяло выше, чтоб приобрести вид черного мусорного пакета с трупом внутри. Задушенным. Но опять, всё молчком и совершенно никто на него не пялится. Пронесло. Но надолго ли? Особенно когда Марк осознает что перед ним стоит и в каком состояние. В том, состояние, когда Хитклифф приходит после встречи со своим королем, после многообещающих слов Джоны он возвращается в нелюбимое место и думает, какой же другой валет прекрасный, позитивный и понимающий. А на следующий день ничего не меняется, и никто не приходит за ним, не свергает всевышнего и не гонит его пинком под зад с престола, завещанный ему впоследствии. Все как было, так и будет. Тяжелое дыхание обводит затылок Марка, он ощущает чмоканье в ухо, и сердце наливается отчаяньем и глухим криком, от которого грудь не вздымается, а внутрь выворачивается от спазмов гипнотических болей, словно одна иголка путешествует по телу и доходит до смертельного конца. Голос хрипит и тон неживой — мертвый. — Завтра твой день смерти, мой милый валет, — Языком водит от уха до щеки и Марк зеленеет. Краснеет лишь запястье стиснутое рукой, иначе бы Хитклифф расплакался или дал по роже, ведь любое терпение кончается и переходит в полную ненависть, — Не забудь надеть черно-беленький костюмчик, ничтожество. Выходит. Топает сильно, каждой областью кожи, напоминает о том, что он велик, непобедим и стоять рядом с ним не может никто, кроме его же копии. Самодовольный засранец. Крепость Марка разваливается за раз. Не крепкая, незащищенная, открытая для врага на раз и два, без пушек и оружия, взломать замок запросто — Хитклифф заметил на полу остатки от крепкого «серебряного» металла, но оказывается его обманули и сплав оказался из покрашенной снаружи меди и перемешанных руд. Скважина двери одна сплошная дырка и Марк понимает, что дверь и замок по цене не сравнятся по безопасности, поэтому до конца поборется с Сезарем за новую (железную!) дверь и алюминиевую ручку, ключ, без копий для него, иначе когда-нибудь Торрес прирежит его за одну ошибку в отчете, за одну ошибку в обращение к нему, за одно заикание, за лишний громкий стон. Марк чертыхается и оглядывается по сторонам коридора с красными щеками. Руками обвивает шею и резкий фиолетовый цвет одними кончиками пальцев ощущается. Явственные синяки от укусов, щипков и ползучей боли от подбородка до ключиц. Ноги мерзнут от сквозняка из-за открытых окон и абсолютного голого прохода меж его «квартиркой» и чужими комнатками. Марк хлопает глазами и с тяжестью вздыхает. Переодеваться при свидетелях не удавалось, зато опыта наберется, с соседями станет ближе. Марк сбрасывает поношенную футболку, вместе с шортами и пытается, как можно быстрее одеться в рабочее одеяние и свалить куда глаза глядят. От напряжения на лоб набегает испарина, спутавшиеся волосы превращаются в композицию «Куча навоза» и Марк кусает локти от того, насколько он выглядит больным в зеркале. Руки, запястья, ноги, бедра они… Марк сглатывает и бросается вон из холодной темной обители, которая катит на чулан и то если приукрасить. Не помнить, не думать, ни знать — всё из этого Марк делал, пока каждый раз не видел отражение. Сломанное, покарябанное и мертвое. Витрины, словно лопались под напряжением от его силуэта, а люди оглядываясь не просто произносили приветствия, а добавляли свои конченые замечания в его сторону. В сторону высшего по званию, в сторону, того, кто им по сей день жизнь спасает от тирана на троне. Заношенные ботинки предательски скрипят и Марк задумывается, они ли скрипнули? Или его промерзлый череп гудит и зубы трясутся, трутся о друг дружку и дерутся до смертельного воя — скрипа. Он смотрит на каменные тропы под ногами, плечи жмет ближе, пытается не быть ничтожеством — идет со прямой спиной. Но все знают. И эпизод недавний, что скрывает высокий воротник, и отчужденный взгляд, и то, что Сезар с ним делает, когда единственное, что Марк в ответ совершает — уходит от реальности в далекую страну грез, где всё наоборот. Позиции меняются и Хитклифф более жесток, более раскрепощен, более строг, более безжалостен к нему, Торресу, а свой народ лелеет громче и пуще, чем он. По щеки скатывается одинокая слеза — минутная слабость перед толпой и Хитлифф улыбается. Кривит уголки, взгляд падает на ноги, а мир расползается на мириады крошек. А в голове один вопрос. За что?

***

Сегодня Марка не донимали, что покажется любому очевидцу странным. План. Сезар готовит что-то поистине страшное и возможно смертельное для Хитклиффа. Может он знает? Знает, что Марк представляет, что он с ним вытворяет во «сне», пока это делает Сезар? С усмешкой, злостью, открытой ненавистью? Марк вколачивает подушку, поворачивает холодной стороной и прикрывает занавесками окна. Дверь ему на удивление починили до прихода, не железная правда, но хотя бы никто лишний не придет, пока Марк тщательно придумывает планы на осуществление мести? Она ему будет стоить жизни, если всё пойдет крахом, но другого варианта в его жизни нет. Джона его бросил, а Адаму не интересен чужой валет и король, над которым никто власть не имеет. Он разглядывает потолок, побелку, спадающую на лицо, и чихает от скоплений пыли в воздухе. Растирает красный нос и напрягает ум для мозгового штурма, перед всеми последующими событиями. Как Марк может сделать это? Напасть ночью, пока он будет спать? Нет, режим у короля сбит, поэтому неизвестно ляжет он рано или поздно. Подкрасться сзади? Зрение у Сезаря отвратительное, но он обязательно услышит любой писк мыши в подвале, стоя на втором этаже. Завести в подворотню? За ним никто не пойдет, особенно в безлюдное место. Подкинуть снотворное в еду? Он не придворный повар, а они его недолюбливают также сильно как и Торрес. Так и думал Марк, как ему достать до эга Сезара и не расплатиться после этого мучительными страданиями. Самая сложная часть если посудить, насколько Сезар будет готов ему довериться в том или ином варианте. Или насколько ему хватит уверенности слепо следовать за ним. Валет мог лишь догадываться и строить новые мозаики, и собирать пазлы итоговых картин, приводящих к лишь одному исходу. Казни. Кадык прыгает от напряжения, горло поглощает вязкую слюну, а в мыслях скачут одичалые кони, олицетворяющие не параноидальные мысли, а неудачу. Гадкую, острую и горячую. Плети проходятся по худым дряхлым плечам, обнажают узкие бедра и ложатся на мягкие щеки, пылая яростной трезвостью. Тьма подземелья, тьма тюрьмы и зловония трупов, дерьма и бомжей, сброшенных сюда из-за одного несчастного бунта на площади. Яркие рецепторы спотыкаются о мертвеца и Марк сблевывает под себя, пока на него обрушивается серия ударов — сапог, кулаков и лодыжками. Поздний завтрак остается на холодной земле, а Марк улыбается без остатка адекватности, склоняясь ближе к куче от тяжести, от эмоций, от срывов. От надежды, уходящей от него с каждым произнесенным словом Джоны в голове. — Он не может так поступать, Адам ему трепку задаст! Марк так и поверил. Улыбался с розовыми щеками, тянулся к оранжевому солнцу, принадлежащему горячему костру с короной на голове. Грел руки, не ощущая осадка от ползучих по рукам ожогов и получал новые травмы, продолжал заглядывать в глаза, лапать крепкие, но тонкие запястья и предплечья, скрытые за ворохом костюма. А сзади холод. Зимняя стужа. Дразнящая, но не улыбчивая, как прошлый костер. Внимательная, будто охотится на лесную дичь. Но черная, как место где он сейчас находится. Порванная форма, уничижительные глаза и расколотый пополам пик в глазу, от чего что-то чернильное бежит по лицу. Наполняет губы, нос и Марк задыхается. С паникой оглядывается назад, хватает слизь и хлюпает, не в силах произнести не слова. Ни сожалений, ни пожеланий, ни проклятий. Марк дивится впервые в жизни тому, что на грани смерти — потеря знака означало прямую смерть хозяину положения. У шестерок до валетов имелись знаки принадлежности, словно они были щенками из одной пробирки. Потеря давалось сложно, одни испытывали недельную лихорадку перед смертью, а другие убивали себя сами из-за появление депрессии и суицидальных мыслей. Они бесполезны, никому не нужны, больше не пешки политической игры. Марк хлопает ртом, глотает чернила и давится смехом безумия. Руки зарываются в пол, ногти трещат, становятся светло-коричневыми, полные грязи, блевотины и дерьма похуже. А Сезар испугался. Так казалось Марку, полного тревоги, нервного срыва и оголенных проводов — один удар, все взлетит на воздух. Сезар стоял, но единственное, что изменилось в положение отчаяния, это руки, зарытые в спутанных, слюнявых волосах Марка. Хитклифф тогда замер, а после оценил идею тирана — вторым вышел полдник. Марк вспоминая, всё еще не достигает мысли, что Сезар умеет чувствовать что-то кроме непоколебимого самодовольства. Совпадение. Удачная случайность, упавшая вовремя тень, воображение Марка. Он ведь мечтатель. Еще десять лет назад им был и сейчас таков. Хитклифф сжимает подушки и пытается забыться во сне. План придумается сам. А может ему это и не надо. Марк довольствовался тем, что имел. Жестокостью, вечным царством гнева и ни одного лучика позитива.

***

Дом. Столь легкое на звучание слова, а связано с ним не перечесть сколько. «Д-о-м», и глаза выявляют перед тобой пристанище в два этажа, ряд икон святых, обширную гостиную и трех членов семьи на диване. Один правда на кресле рядышком, но для всех более спокойно, когда Он находился на прозрачной «близости». Большая тяжелая плазма, редкая для 80-х восседала, как заседатель их уютного собраньица и объединяло шоу по их любимому телеканалу. Ведущий, идея происходящего, Хитклиффы обожали всё это, но не Он. Марк точно помнил, как кресла не было. Не было Его, лишь он, еще малютка Сара и мама с папой, то чего нельзя отделить друг от друга, то что казалось одним любимым для Марка человеком. Но всё изменилось по велению судьбы, а после усугубилось из-за последствий.

***

— Не-ет, нет, нет, — жалобный шепот и метания в кровати. Наволочка скомкана, пот со лба ручьем, а волосы липнут к шее пластом. Брови хмурятся. Лоб морщится и Марк открывает глаза широко — словно наступившая тьма поглотила всякую способность смотреть. — Нет. Марк садится, ощупывает одеяло и пытается не думать, что сон явь — настоящие события прошлого спустя много времени. Занавески задернуты. Окно темное-темное, луна исчезла. Дуновения ветра. Холодно, но жар поглощает все прикосновения мороза. Марк ложится. — Извини, — Марк адресовывает это кому-то, но ни темнота, ни ночь, ни тумбочка, на кой стоит портрет девочки не знал кому. Слеза на щеке, сжимающиеся в спазме руки и беспокойные сны каждый день. Никто. Даже всезнающий Сезар. Никто не знал о переживаниях плаксы Марка.

***

— Папа! — Сара закружилась, завертелась, как одна из новых кукол, и ее платьице струится, льется, словно она объята водопадом пушистых облаков. Она вскакивает к папе и пытается допрыгнуть до его жилистой шеи, но он наконец наклоняется к своей девочке и обнимает по возращению домой. Марк насмотреться не может, как папа после тяжкой ночи радуется обычным объятьям и этому светлому слову изо рта ребенка. Но всё меняется через день. Папа не приходит, мама впопыхах собирается ничего не объясняя лишь просит присмотреть за младшенькой. Входная дверь хлопает и Марк понимает — он взрослеет. К сожалению, скоро придет и очередь Сары. Марк знает стук каблуков по плитам пред входной дверью, тяжелые вздохи, словно марафон бежали и долгое смутное молчание с бездействием. Вечер знойный для северной Манделы, воздух душит тяжестью бремени, понимания и отчаянья. Домой пришла лишь мать. Сара бежит, спотыкаясь, думает осуществить каждодневный ритуал с папой, но замирает перед мамой, не находя цель. Свет из окон мерцает на блестящих глазах сестры, женщина стоит у двери, прижимается, словно выйти обратно хочет и не возращаться, направляет взгляд на сына и страшится посмотреть на дочурку. Малышка с непониманием оглядывает прихожую, топчется и уходит обратно с умными глазами, без слез и истерик, будто она всё без слов и объяснений поняла. А Марк прячется в тени. Не бежит к маме, ни к сестре. Возможно после всего: поздней ночью, когда всё население засыпает на улицах, веет самый холодный период температур и воют одиночные столбы — Марк даст волю эмоциям. Той алой пустоте, прорастающей дальше, чем габариты маленького сердца размером с кулак сестры.

***

Марк одиночка. Его не привлекали заботы сверстников: разговоры о девчонках, ни новые вышедшие экземпляры карточек «Драгонболл», ни других мультиков из Японии. Девочки казались еще скучнее, особенно когда их интересовали лишь парни и как привлечь к себе внимание. Да, многие выделялись из этих обобщений, но словно Марк попытается сам сыскать себе друга в толпе серой, на первый взгляд, массы. Единственным развлечением было времяпровождение наедине с собой. С множественными городами внутри мыслей и созданными им мирами. Роботы-убийцы, огромные медведи каннибалы и крутой дровосек, рубящий злые ожившие деревья налево и направо, за что его позже сажают по обвинению в плохом обращении с природой. Хитклифф жил в гармонии с собой, довольствовался собой и любил себя, наравне с любовью к сестре, но та, конечно, побеждала по размерам. Поэтому проводил он свободное время под огромным дубом в центре парка, куда заносит лишь ботанов и его, Марка. Стаи Марка не привлекали, а нездоровое их любопытство к запрещенному отталкивала. Одиночество спасало, но не от творящихся в голове проблем. Лето никогда не являлось любовью округа. Близость к северным границам явно говорила о последствиях нахождения ближе к полюсу, никто не удивлялся холодным зимам и метелям, а в начале теплого времени года снегу. Но сегодня совершенно другой день. Солнце выпытывало из себя всё тепло, оставляя себя на растерзание людям, косило лучи во все стороны и создавало солнечных зайчиков по гиблому асфальту Манделы. Прочерчивало каждую трещинку, каждую отметину от недавних заморозков и веяло впервые настоящим июнем. Птицы перелетали с ветки на ветку над головой Марка, деревья отдавали отблеск зверятам яркой звезды прямо на фигуру в тени. Над ухом щебетали песенки счастья, радости и добра. А в голове разливалась темная вина. — Эй! Ноги подрываются разом и Марк наготове убегать от всех школьных хулиганов, которых он встречал на любом повороте улиц, но его встречает любознательная мордашка, такого же безобидного парнишки. На первый взгляд. Марк с нескрываемым недоверием смотрит в ответ, ничего не отвечает, не спрашивает чего вдруг кому-то понадобился. О книге на лужайке напрочь забывает. Нечто кудрявое (на клички Марк не силен) осыпает его взорами интереса, страха и неловкости. Тоже нелюдимый — щелкает в голове, и Хитклифф лучше не придумал, протянул руку. Пухловатую на кончиках и большеватую для своих не длинных конечностей. Незнакомец хватается не за всю ладонь, за одни пальцы, изучает видом врача-хирурга, и Марк по естественным причинам руку выдергивает. — Извини, боже, я… — Сезар ступает на шаг назад и прячется в стороне, все же осознавая всю странность и неоднозначность при их возрасте. В садике все легче, — Я думал тебе скучно одному здесь. каждый день один сидишь и ничего не делаешь. Марк переводит со скепсисом на книгу, а после вспоминает как пару дней назад играл с сестрой в ее любимые куклы, разделяя роль любимой сестры и брата одновременно. А потом играл в догонялки с дворняжкой, о ней он вспоминал как раз час назад, когда думал уговорить маму оставить живность в доме. Но собаку не нашел. Он переводит глаза на смущенного произошедшим «нечто» и пытается уладить всё одной улыбкой и искренним пожатием плеч. Он действительно не понимает, что случилось. — Я книгу читал, — Честно отзывается Марк, не видя нормализации в парне. Он пытается еще искреннее, еще слаще украсить лицо радостью, но эффекта не производит. Ямочки не спасают, вместе с веснушками. Перед ним самый нервный в мире чудик, — И остановился на самом интересном моменте. Наверное, он сделал хуже или просто перед ним стоит неординарная личность, которая смутилась больше, чем кто-либо мог. — Давай почитаем вместе? — «Нечто» проглатывает слога от быстроты собственных слов и закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Марк замечает, что он не местный. У жителей есть особенный тон и оттенок у слов, особенно у детей. Злых детей. Он присутствует и у Марка, когда вспышки гнева его ослепляют, вместе с паранойей, — Я просто не видел ее всё это время, извини. Марк кивает, опирается на ствол жилистого дуба и поднимает книгу на той же странице. Читает пару строк и поднимает глаза на «нечто». Стоит, как потерянный птенец. Марк хлопает возле себя и вновь погружается в книгу. Слышит шорох травы, ткань шорт под рукой и замирает. Близко. Чуть ли в шею не дышит. Марк успокаивает себя всевозможными молитвами богу и обратно возвращается к чтению. Правда он спотыкается на каждом слове. Рукой ловит ощущение тела рядом. Но всё это ничего не значит, особенно щека, уткнувшаяся в плечо, короткие волосы, ложившиеся полотном на шею. Кажется Марк немного начинает заболевать — у него температура. А когда «чудо» уходит, Марк вспоминает, что забыл спросить имени. И самому представиться.

***

Когда Марк приходит после школы его не никто не встречает. Но он точно помнит, что мама всегда находилась в это время дома и благополучно обнимала свое дитё. Кормила, общалась и занималась личными делами, но сегодня дом необычайно пуст и одинок, словно семья покинула его в спешке, без объяснений, и строение расстроилось и загрустило, если бы умело так. Марк крадется до гостиной долгими, тихими шагами и заглядывает одним глазком, чтоб увериться что его действительно покинули. Но не зря он не спешит. На диване сидят двое фигур. Одна точно женская, а вторая мужская и занимаются они тем, что как раз таки мать ему запрещала до совершеннолетия. Заместо того, чтобы прислушаться к зовам сердца и покинуть на некоторое время жилище, прогуляться по вечерним улицам, Марк продолжает рассматривать и наблюдать, словно всё зрелище представлено лишь ему одному. Женский стон прерывается шлепком, мужские руки ходят по оголенным ягодицам вверх и вниз. Женщина зарывается в пышную прическу мужчины, тянут ближе, требуют большего и смазано целуют с чмоканьем, грязным, слюнявым. Марк отворачивается не в силах больше выдержать того, что мама не верна мужу, что нашла другого. Он закрывает дверь, слышит вскрик и убегает, хлопая дверью, чтобы не мама корчилась от совести, а этот пришедший к ним незнакомый мужчина, которому никак не рады. Совсем не рады. Настолько, что сам был бы счастлив поменяться местами с матерью, но уже задушить в порыве «страсти» мужчину. Улица встречает с распростертыми объятьями, отдавая на съедение холодному ветру, пока сам Марк бежал в одной кожанке. А на горизонте виднеется нечто кудрявое. С кем он переговаривается множество раз, с пылким удовольствием, но так и не знакомясь ближе чем уличные знакомые, хоть, он ближе чем школьные друзья. Нечто улыбается, обнимает и оставляет след холодной, мерзнущей руки на рубашке, и в порыве Марк стягивает с себя тонкую кожанку, чтоб накинуть ее на более теплую толстовку, чем его одежда.

***

Никогда Марк в своей жизни не видел столь мерзкого урода среди взрослых, дети живодеры обычное дело на самом деле, таких видел он пять, может больше. Каждого научил уму разуму (потаскал за уши, тоже урок хороший) и пригрозил, что надерет им зад если продолжат. И они все прекращали А мужчины более настойчивые. Они не прекращают на первой разе, они не насыщаются одной победой, хотят больше, дольше и чтоб душа упивалась страданиями. Это Марк смог понять лишь после. Марк не хочет ни помнить его злосчастного имени, ни его хлебала в их доме, но придется вспомнить для более сущей обработке показаний в полиции. Дэвид Мур. В школе отличник, супергерой для тихони и отличный спортсмен, в колледже звезда спорта и специалист в юрисдикции, а потом грязный насильник маленькой несчастной. Марк склоняется над ледяным столом комнаты допросов. Всматривается в металл и расплывчатыми глазами видит осязаемый портрет уродца, мерзкого преступника, которого убить будет мало. Взмахивает локтями, бьет по нему, а попадает по мебели, жалко шепчущей прощения в стоне. Офицер перед ним как кирпичная стена — крепкая преграда безразличия без присутствия жизни в зрачках, но он то знает. Марк все знает про этих гадких свидетелей новости. В них одна грусть, сочувствие, ни одного гневливого взгляда понимания. Сранная жалость. Она ему не нужна! Ни от девчонки, спасшей его в туалете школы от удушья тучного одноклассника. Ни от милого кудрявого парня, к которому он побежал в первые признаки неисправности папаши. — Парень, мы тебе так не поможем, — Ему качают головой все еще без чувств, а Марк горько улыбается. Без сожаления всю поднаготную уродца расскажет, — Рассказывай. Ему остается созерцать костяшки рук, содранные в праведном гневе, и кровоподтеки на них же. Облезшую кожу вокруг пальцев и синяки на запястьях. Фиолетовые пятна, словно солнце пробежалось по глазам, и Марк закрывая глаза, видит их в темноте глазниц. А дальше ад, с котлами, озерами смерти и колючими слезами боли. После произошедшего мисс Хитклифф объявляет о своем новом парне-любовнике Марку. Не Саре же в самом деле. Первое знакомство прошло на радостной ноте, натянутой мамиными пальцами. За обеденным столом, справляя поздний ужин, пока сестричка мирно спала на втором этаже. Темы тянулись от лица матери, Мур отвечал, подбрасывал огня в разговор, чтобы не затух и подглядывал на интерьер кухни с незабываемым для Марка весельем. Непонятным, но больным, маньяческим, словно он собирается здесь не есть, а заниматься совершенно другими делами. Глаза закрывала пелена, щеки краснели и белели после каждого взгляда мисс Хитклифф на него, а руки щупали воздух в замешательстве. Болтовня продолжалась долго — Марк мог точно сказать, что до двенадцати, а после всё внимание обратилось на его скромную персону. — Сколько тебе лет Марк? — Хитклифф никогда не слышал притворный интерес, но сарказм сочился сквозь дверки защиты образа. Перед Марком не боялись упасть в грязь лицом. — Шестнадцать, — Не хотя отвечает Марк, проводит ладонями по коленям, а затем склоняет ближе к матери от поганых рук мерзавца. — Девочками не интересуешься еще? — Активно интересуюсь, одна даже на примете есть, — «Но точно не ты, ублюдок». Мама удивляется почти искренне, если бы ей Марк постоянно не говорил о некой кудрявой незнакомке, с кой вечно проводит время на выходных. Правда не девчонка вовсе, но пока говорить правду рано, — И я бы хотел, чтобы это осталось моим. Личным. Они встречаются глазами всего-то на миг, но Марк не испытывал такого сильного ощущения раздетости и грязи на себе за все года. Поэтому отворачивается и в спешке пытается покинуть стол. Благодарит, прощается с гостем и в два шага доскакивает до комнаты возле Сары. Одумывается и проверяет не спит ли она и успокаивается. Спит.

***

— Сезар это. это полная жопа, — Марк не может сдержаться от разговора с кудрявым чудом. Их отношения шагнули на пару шагов вперед за несколько дней и Хитклифф резко осмелел, что даже доверяет больше, — Мама привела вчера своего нового мужлана и я не знаю, что и сказать. Сезар склоняет голову с интересом и продолжает молчать. Понимает же, что Марку легче самому рассказать, чем страдать от допроса с пристрастиями. Кругом никого, но Хитклифф трясется, словно в толпе людей его болтыхает из стороны в сторону. — Со стороны нормальный мужик, но когда он смотрит на меня я хочу убежать и больше не возвращаться. — А Сара? — Сару он еще не видел, — Да и Марк не хотел бы их встречи, в любом виде, тем более упоминания, — И слава богу. Сезар подолгу молчит. Они шествуют вдоль заброшенного здания и вдруг выдает вердикт: — Держись от него на расстояние, а еще навсякий расскажи маме. Она у вас вроде понимающая, прислушается, — Сезар поправляет ту самую кожанку и ухмыляясь направляет Марка в старое здание, — Тебе надо расслабиться, забыть этого мужика и может еще что-нибудь сделать. эдакое. Марк исподлобья рассматривает Сезара. Белые щеки, веснушки от недавнего лета и голую шею без привычного ожерелья матери. Глаза бегают, а губы не могут замереть в одной отдаваемой эмоции, то искажаясь до замешательства, то до дружелюбной улыбки. Игривый голос заставляет переживать и испытывать предвкушение, сжирающее детское любопытство изнутри. Затем следует вопрос как по предвиденному всеми сценарию. — «Эдакое» — это что именно? — Марк стучит зубами и улыбается подхалимски. Страшенный силуэт здания наблюдает за ним изо спины, крадется поступью зверя, чтоб поглотить и выплюнуть из пасти одни обглоданные кости, но Хитклифф впервые не замыкается на нем. Всё в одних светлых оттенках, светится, сияет, ярче чем звезда на чистом небе, — Можешь показать пример? А ответ лаконичен и краток. Улыбка и прыжки вглубь очередного пристанища на час. Марк, сжимает кулаки, грызет нижнюю губу и не выказывает положительной реакции на грубый ответ непрямым отказом. Горько-сладкая смесь смешивается с кислинкой в горле, Марк не корчится, но внутри определенно не лучшее состояние из смеси несовместимых эмоций. Марк, кажется, разочарован. Впервые.

***

Описать Сарин взгляд на мир и на вдруг появившегося «великана» в таком же огромном доме, для Марка будет затруднительно со своего врвждебного положения к этому человеку. Но возможно он сможет передать всю сладость, всю невинность с высоты не познавшего мир червячка. Да, не с Сариной высоты, потому что всё здесь запутанней и сложней и все же у нее есть доля логики и разума, поэтому все случилось не по ее вине. Только из-за слабого тельца и малюсеньких кулаков. Дождевые черви. Ползучие твари по мокрому асфальту для вас. Но они же ничего не сделали. Они решили выглянуть единожды из тесного укрытия почвы, а их встречает жестокий мир вне недр земли. В минуту нахождения на поверхности их тянут, делят и заставляют долго и мучительно страдать до самой смерти. Никогда не отпустят, никогда не посмотрят и не пройдут мимо, всегда прикасаются к склизкому беззащитному червячку и давят. А вина? А называемая совесть? Все начинается с малого, а потом переходит на остальной окружающий мир. Сначала под удар попадает всё ниже ног, после колен, а потом доходит до уровня глаз. До любого человека на улице, кто не выше их. Так и с Сарой. Ее душу разделили, а после раздавили в кровавые ошметки. В месиво варенья. — Мама! — Сара топчет ножкой в грозном тоне и указывает на высокую полку. Ей не видно, что там стоит, но она уверена в том, что там стоит банка с вареньем, — ты же обещала! На нее смотрят со смешинками в глазах, и Сара надувается. Ее совсем не воспринимают всерьез. Сара настолько заинтересовалась видом мамы, что не увидела мужчину и ее цель в руках великана. От его взгляда становилось жарко и тяжело, но она все еще была заинтересована в сладком варенье и ничто ей не преградит дорогу, кроме мамы и роста. Сара требовательными помахиваниями собирается забрать тяжесть у мужчины, но тот уворачивается с лисьими глазами. Так похоже на того мальчика на улице (Да, Сара от скуки подглядывала за братом из окна), но угрожающе, страшнее, словно весь он одно прикрытие чего-то плохого и злого. Будь тут Марк, она бы услышала нравоучение, что подходить к незнакомцам нельзя, иначе заберут ее, и не увидит она больше семью, друзей и свет божий. Но незнакомцы не приходят в чужой дом и с такой легкостью не берут чужие вещи и еду. Поэтому забрать варенье она хотела с двойным усилием. — Привет, кроха, — Мужчина улыбается, но у Сары образ волка из «Красной шапочки», из-за этого не могла выбрать между отвечать или все так же грозно молчать. Наброситься готова в ответ и грызть толстую ногу. — Тебя же зовут, Сара? — Девочка сжала губы, с которых чуть не сорвалось согласие. Пункт номер два (его Марк повторяет, чаще чем первый) — ни в коем случае не выдавать личную информацию. Ни нахождение дома, ни имя, ни тем более фамилию (вдруг кто-то из школы Марка? Опасно), — Красивое имя. Сара машет головой и нарушает второй пункт Марка в пух и прах. Она не хотела говорить, но тело шепчет само в ответ. Мужчина опускается на колени, на их чистый пол. Он блестел, сиял, а теперь, со стороны глазок Сары он стал грязнее, темнее, словно под ним пол расплавится, и тот угодит в ловушку под логовом Хитклиффов и окажется, что всё подстроил Марк. Он же гений семьи, защитник и самое главное любящий бра… — Твой брат тоже красавец, — Мужчина берется в неуверенности за руки, скрывает их, не тянет ближе, давно отставив банку варенья на кухонный стол, — В-точь-в-точь маленькие копии Аманды. Сара кусает щеку изнутри от ужаса. Он знает маму! — А откуда вы.? — Сара открывает рот от эффекта изумления, а после захлопывает совсем не ожидая вопросов от себя. Вырвалось из ребяческой головы. — Я хотел вам сказать обоим, но Марк прыткий мальчик, убежал на улицу, — Сара уверенна, что дело в кудрявом нечто, — А смотря на тебя, не может не вырваться, что я твой теперь отец. Сара улыбается. Она не понимает сути слов, не воспринимает щекочущие объятья от мужчины и не представляет дальнейших событий в перспективе. Сейчас младшая Хитклифф желает убежать в девчачью комнатку (ныне бывшей совместной для детей), плюхнуться со всего размаху на кровать и зарыться в огромное фиолетовое одеяло, не подходящее под летнюю погоду совершенно. Мужчина поднимается и уходит наверх. Где ранее скрылась мама. Сара стискивает кулачки и теряется в впечатлениях. Она не справляется с «хорошим» известием и отправляется проводить чайную традицию. Когда девочка не знает, что ей делать, как ей быть и почему сердечко мерзнет в сгустке неизведанных до сих пор эмоций (название не может дать, Марк в этом тоже не помощник — так думает Сара) она запирается и устраивает праздник со старыми друзьями. До возращения долгожданного гостя — Марка.

***

Марк не назвал бы развалины перед ним садиком, но табличка говорила об обратном. Она свисала куполом, готовая в любой момент явить себя перед нежданными гостями. Сезар шмыгает внутрь, как бездомный кот в новое укрытие, и Хитклифф вздыхает. Из них двоих голова на плечах только у Марка. Стены обветшалые, с несколькими слоями от облезшей краски и почти серые, ближе к черному, словно по нему прошелся столб огня. Пол гудит от боли, когда на него ступают сразу двое и затихает, когда Сезар проскакивает в следующие комнатки. Проходы темные, ни одного источника света из окон не пропускают. Углы темнее черного и Хитклиффу иногда кажется, что там что-то притаилось и ждет момента разделить двух друзей по разным сторонам развалюхи. Следующий коридор остается пустым и Марк оглядывается, до конца не осознает, что его недавняя мысль исполнилась самым худшим способом. — Сезар? — Марк пару раз заглядывает в ближайшие комнатки и лихорадочными движениями передвигается к следующим, продолжая разглядывать помещения. От касаний стен руки чешутся, а ноги пепедвигаются без особого хотения, — Сезар… Паутина свисала скрюченными коконами, пыль слоилась на всех ровных поверхностях и покрывает воздух. Чих раздается впереди коридора и Марк вбегает вслед за звуком, почти ловя его своим носом. — Марк, ты чего? — Сезар смотрит на него через плечо и поворачивается обратно к тупику. Пока Хитклифф пытался не задохнуться от близости с Торресом, кудрявый разглядывает рисунки сначала глазами, а следом делает шаг, чтобы провести по ним руками, пощупать, почувствовать структуру краски, словно в подростке могли уместиться столь ценные знания. Каждым пальчиком трогает контуры граффити, идет маленькими расстояниями, не упуская ни одной детали, и останавливается на мелкой царапины у входа. Хитклифф замечает перемены через минуту, когда очухивается от безумного биения в грудной клетке. Не подходит пару секунд, но поддается на маленькую манипуляцию молодого актера. — Что. — Марк присматривается к надписи и копирует Сезара, стоя возле него, как вторая тень, — случилось…

«КАРТОЧНЫЙ КОРОЛЬ БОЛЬШЕ НИКОМУ НЕ НУЖЕН»

Марк смеется от абсурдной атмосферы загадочности вокруг притаившегося Сезара и его широко открытых глаз, огромных зрачков и губ в искажении неоднозначности. С трещинками разваленными в хитровыдуманные мозаики. День — сон усталого сознания. Кошмары, соединенные в плотную сетку без единой выемки и дырочки, чтобы утопить в страхе Марка. Треск, хлопок и Марк прижат к алой, почти черной надписи спиной. Сезар не обладает силой беса, Марк если захочет оттолкнет его без проблем, но Торрес подавлен, утыкается в пол лицом и прячется за темнотой. — Здесь, — Сезар надавливает пальцем на точку в стене возле уха Марка, от чего он съезжает чуть набок, не мешая повествованию рассказа, — Написали послание, которое содержало очень важные данные, специально для меня, но ее кое-кто стер, (наверняка тот сукин сын) и написал ЭТО. Я подозреваю кто именно, но для того, чтобы узнать мне нужно найти этого темнокожего утырка, — Сезар вскидывает голову, — Ты мне поможешь? — Его голос трещит, словно его заменил старик, жизнь которого измеряется в часах и ломается с каждой перешедшей за минуту стрелкой. В словах пустота и безумие, но Хитклифф заворожен мертвыми глазами, дрожью прикосновений тела Торреса. Их носы соприкасаются, дыхание обжигает легкие, обкусанные губы и Марк поддается вперед. Для одного это означало выгодное партнерство, для другого однозначная влюбленность.

***

Вечер приходит для Марка неожиданным алым пятном среди облаков. Горизонтом темным и неясной рябью света от полурабочих фонарей улиц. Исчезновением Сезара из его рук, холодного и безобразно веселого от счастливого известия в том здание. Марк скрывает радость в рукаве толстовки и шагает в два раза медленнее, чем обычно, ощущая не мерзкий преследующий холод паранойи, а счастье. Измерить его ни одни весы не смогут. Но здесь скрывается одна деталь. Марк ослеп. Полностью. Сквозь пальцы проглядывает признаки чего-то серьезного в тех словах Сезара и не принимает заметочку на заспанного симпатией разума быть внимательным. Подтверждение на словах несколько раз не показались ему чем-то сверхъестественным, скорее волнением и неуверенностью, кой обладает и он и его кудрявый парень (?). Но кровавый след в глазах. Дьявольский блеск и угловатость внезапных черт глаз проявилась в секунду взгляда Марка. Ему показали, его предупредили. Хитклифф оказался готов столкнуться с тем, чем не хотелось бы столкнуться пару дней назад. Сейчас не хочет в лице неприятеля в доме. Где же он теперь? Почти дома, радостный от мысли, что его любят и он любит и весь мир в розовой обертке, везде рассыпано конфетти, и прохожие ходят толпами с лозунгами «ЭТОТ МИР НЕ БЕЗ ГОМИКОВ! БОГ ЗА ВАС РАД!» и отвешивают пять ему при каждой встречи взглядов. Кошки поют серенаду не своим любимцам, а любимцу Марка и их вечной жизни вместе. Мечты имеют свойство рушиться. Разбиваться о фундамент кирпичного дома и умирать от погребения заживо руками общества и окружения. — Марки! — Сара спускается со ступенек опрометью и обнимает брата в скачке. Хитклифф придерживает ее, ищет в входной двери подвох и прижимает к себе маленькие ладошки на его спине. — Что случилось? — Марк забегал глазами, потер ее щеки, совсем горячие и спрятал волосы за ухо, — Сара… — Папа… — Она всхлипывает, цепляется за его одежду, как за спасательную шлюпку посреди зимнего океана. Зарывается лицом в Марка и молчит, подолгу, собирается и сжимает до боли в руке толстовку, крутит и пытается не пасть перед угрозой, — Папы нет, пап-па от нас ушел, он нас оставил, потому что- Сара икает и отворачивается в сторону, всё утыкаясь ближе к Марку, — потому что мы плохие, мы не-непослушные! Ее глаза — студеный иней на окне. Небо весною в самый разгар. А зареванное личико отдает боль в слабое сердце Марка и заместо грубых, злых слез из него плещется грустный гнев. Он сгибается до пола улицы и прячет в себе Сару. Отдает укрытие души и слабой психики, не привыкший к жестокости реальности. — Нет, Сара, — Голос сталь, голос жестит, но пытается не выдавать отчаянье в тоне, — Папа ушел искать лучшее место в жизни, но он до сих пор нас любит. Когда-нибудь ты вновь его увидишь (на могиле). А опершись на косяк на них глазеет черный силуэт с огромными глазами. То, что человеком не назовешь. То, что снилось Марку в четыре года и вызывало ежедневные приступы бреда. Оно исчезло. Хитклифф не уверен, что надолго, но до момента, когда полностью проявятся Его черты «личности» лучшего человека для матери.

***

— Вы утверждаете, что он улыбался, когда смотрел на страдания вашей сестры? Лязг и Марк прочерчивает дорожку от одного глаза «убийцы» до другого, чтобы не умереть от желания заснуть навечно. Пальцами на столе корябает надпись «НЕНАВИЖУ» и хмурится. Он не помнил такого. Он не говорил так, не все так было. — Да, — Марк кивает после слов только через секунд пять, как в трансе, — Вы правильно поняли. Где правда? И где Марк ее найдет в своем подсознании?