Из грязи в князи

Марк упрямо шагает дальше, топает громко, зло, словно впитывал в удары все накопленные эмоции, не примечая сзади окрики и жалобные примечания бегуна. Руки сжимались в кулаки, а лицо уродовал давний порез на щеке, синяк на щеке и рассеченная бровь. — Да постой же ты, Марк, твою мать, — Сезар еле догоняет Марка и его торопливые шаги. Но ему все еще не удается идти вровень с ним. Он чертыхается и останавливается перед ним, перекрывая руками путь, — послушай ты меня. — Твой чертов кот меня чуть не убил, — Марк указывает на свое лицо и продолжает расплескивать свою злость, — Как я по-твоему должен реагировать? — Но упал ты то не из-за него. — Еще бы из-за него! Да я бы его на месте кастрировал! Сезар усмехается, но до него доходит, что прозвучавшие слова ничуть не шутка. — Ты же не поэтому такой злой. — Сезар хватается за одну единственную догадку и надеется на то, что предположения остудят пыл Марка. Подходит ближе и льнет к плечу, обнимая напряженную спину, — Что случилось? Марк не останавливается, но шаги его поумерили пыл, чтобы Сезар мог без стараний его обнимать, пока они направляются куда угодно, кроме дома Торресов. — Я… — Марк оглядел Сезара, жующего губы, и отвернулся, прицеливаясь на новый их пункт назначения. Спина его сутулилась, плечи напряжены настолько, что от любого поглаживания кудрявого боль пройдет током по телу, — Ничего такого, что стоит внимания. Сезар приноровился ходу Марка и обнимал его руку, идя с ним бок о бок, не заботясь об осуждении взрослых или новой незамысловатой кличке от хулиганов. Переживет как-нибудь, возможно натренирует ноги, и с Марком на пару побежит от злых подростков. Чудо смотрит на Хитклиффа с молящими глазами, и он мгновенным взмахом руки оттаивает. Расслабляется, останавливается посреди парка, на газоне и не смотрит по сторонам, что обычно делает несмотря на то, где они окажутся. — Это я так грохнулся со скейта, — Марк пальцем указывает на раненую бровь и фыркает от жалости в глазенках Сезара, — А еще он пополам треснул. Сезар не прекращает странных гляделок с поврежденным участком лица Марка и не удерживает себя от желания потрогать. Он с нежным умыслом касается брови и внимательным взором оглядывает друга на признаки протеста. Единственное, что его смутило это румянец и отведенный взгляд, но так лучше, чем дрыганье от любого касания. Осматривая рану, он видит пару грязных пятен на чужом лице, но они настолько малы, что не увидишь даже в дюйме от него. — А почему ко мне пошел, а не домой? — Сезар отпускает бледного Марка и отступает на шажочек, чтоб не продолжать его смущения. — Ты был просто ближе, — Марк проглатывает всё искреннее признание ярких чувств внутри и съеживывает их в одну огромную моль в животе. «Дом» понятие для него более высокое, более фэнтезийное и радостное, чем их глуховатый район с пристанищем где можно поговорить с семьей, посмотреть в безопасности телевизор и поесть вкусностей. Все перечисленное Марк мог творить и у Торресов. — А скейт где? — В мусорке… — Неохотно признает Марк и отворачивается головой. Сезар долго выдыхает, рассматривает Марка через призму ребенка лет четырех и трет виски, удерживаясь от сотого нравоучения, что если не можешь подумать, то другим дай, а не срезай все на корню. Подарок родителей Марка стоил много для их бюджета, сейчас да, копейки стоит тот же самый скейт, но он же памятный, связанный с… — Ты сам его сломал, Марк. — Сезар пытается, честно пытается не укорять в произошедшем Марка, но секундная нотка жалостного разочарования просачивается, —Зачем скидывать всё на неудачный прыжок, если я знаю все твои отличные маневры. Ты же ни разу больше не падал, как год уже. (Правда давно я не видел тебя со скейтом в руках…) — Он давно сломан, — Марк настаивает. — На что ты тогда упал? На кулак очередного задиры? Молчание. Отлично. — Почему ты сразу не сказал, господи. — Сезар подходит к Марку и рассматривает его на дополнительные увечия, — Только бровь? Серьезно? Марк продолжал молчать, насупив брови. — За то, что хмурюсь много, — Марк пробормотал это под нос, фырча от новых касаний Сезара на щеках. Его руки фиксируют голову Хитклиффа, чтобы посмотреть в глаза и удостовериться, что теперь из рта льется правда, — Я же им в лицо прописал за то, что только и делают, что сплетничают, уроды. — Что? — Чтобы кто-то из любителей поиздеваться взял и заговорил про кого-то и разносил неправдивые слухи… Да быть такого не может, они могут лишь напрямую выявлять требования расправы над толстым, тощим, очкастым, ботаном, щекастым, парнем, который ничуть не парень, низким или слабым, но никак недистанционно через других. Струхнули? Марк улыбнулся с загадочным блеском на губах, не отвечая на немой вопрос, кой читался в Сезаре. Помахал пальцем, словно раздумывая над тем говорить, или рассказать не все, или совсем ничего. Но внезапный вопль прерывает сценку неопытного актера. — Свалили с газона, малолетние раздолбаи! На парней обратили внимание несколько людей, поднимая уставшие взгляды. Марк и Сезар переглядываются меж собой и подскакивают с места, бегут на выход из парка, смеясь, улыбаясь и подталкивая друг дружку в разные стороны, чуть не сталкиваясь специально с людьми. Мы не узнаем почему, но лицо говорившего деда, рассмешило их вместе с глупой несмешной, а угрожающей фразой. Старик да угрожает им?! Как бы они не думали, но их след уже простыл. Было бы так всегда

***

Чтобы не значили слова Марка Сезар не верил ему ни на йоту. Определенно что-то случилось у него дома, возможно новый папаша решил устроить взбучку за непослушание и всяческую дерзость слетавшую с языка так просто, как пылкий ветер сносит мусор. Мать Хитклиффов никогда не занималась воспитанием с помощью побоев да с такими способными детьми, понимающими каждое «нет» не понадобится и тысячи нравоучений. Правда это всё на словах Марка, коим верить Сезару тоже тяжко, но что поделать, увидеть что твориться в доме незваным гостям никто не даст. Особенно Торресы не ждут у себя никого лишнего. Будь у него ситуация Марка, скорее всего мужчину нашли бы по кусочкам, приписав к очередному пьяному старику, разгуливавшему с безумными глазами «убийцы». Подрался с хулиганами? Да быть такого не может. Чтоб Марк вышел из боя с двумя-тремя парнями почти без ранений? Это где видано? Сезар шел по спальному району с задумчивым взглядом направленным на носки кроссовок, перебирал руками завязки на кофте, от шарканья обувью жмурился и резко открывал глаза, словно от удара сзади спасался. Кругом безлюдные улицы, тишь дороги и ни одной машины, газующей по пустым трассам. Бескрайнее одиночество и лишь биение сердца, стук обуви об асфальт, пот стекающий от чрезмерных мыслительных процессов и жар, мучащий голову и тело. Сезар отдергивает воротник и скользит глазами по заборам, ища чужие глаза. Вот что ощущает Марк во время приступов. Шаг ускоряется, пейзаж начинает мелькать редкими картинками, и Сезар пребывает словно в другой вселенной, сталкиваясь с ненормальными кругом естественных вещей. Кошка за углом прыгает в мусорный бак — в пасть мусоросжигательного завода. Бездомные вышагивают рядами возле мелких магазинчиков. Вороны на дороге жрут тело собаки или кота, останки животного неотличимы, но выпадающее глазное яблоко из глазницы движет зрачком, смотря точно в душу Сезара, но всё это бред. Утомление от тяжкой работы дома, в школе, везде. Сезар работает со всем, с семьей, с друзьями, знакомыми, неизвестными людьми, особенно с собой. Пытаясь казаться сыном лучшего адвоката Манделы, Байторна и других ближайших городков. Сыном лучшей домохозяйки, матери, сестры, по совместительству тети и жены. Идеальная семья для идеальной фотографии в рамку. Но теплом здесь веет лишь от фантазий о семье, не от их улыбок и закрытых в умиротворении глаз. Сезар воспитан в отличной семье. Ему дали отличное начальное образование. Он успех Торресов, получает одни «отлично», выигрывает в олимпиадах, забирает первые места, завоевывает уважение класса, школы и города. Но слабоват в спорте. Усилия потраченные на тренировки, на различных тренеров, несколько часов занятий и единственный результат — проблемы с растяжением мышц и резкая утомляемость тела при нагрузках. Резкие скачки давления, тошнота, головокружения, потеря зрения в мгновение ока и падение в забвение, если не прекращать бегать часами. Не прекращать подтягиваться днями. Если не прекращать разглядывать разочарование в близких, отчаянно скрытую ненависть в касаниях родителей. Сезар хмыкает, проведя пальцами по прядям неуложенных волос, свободно развивающихся на свободе. Сходит с дороги на тропинку и приходит к тому же зданию куда он привел недавно Марка. В разбитом окне появляется блондинистая прядь, недовольная харя и ленивые махи рукой направленные на человека. Сезар хихикает и вновь попадает в скрытый от других мир веселья. Темный, пугающий, черный с кучей стекла на полу и граффити на стене, но скрытый от любопытных кадров отца. Здесь Сезар несамодоволен, не критичен к окружающему миру и не требующий от других таких же вершин как у него, а обычный подросток в замызганной заброшке без загадочного вида и аристократичных манер, а рядом с этим парнишей. С человеком выше его на почти добрую голову все ощущается чуть иначе. Безумнее становится внешний мир, беспокойные разваленные крыши становятся их пристанищем, до дома по комфорту пока не добирается. — Хэй! — Из угла выползает парень с огромным черным балахоном, на самом деле являющийся безмерной толстовкой. Лицо с недовольного не меняется ни на что другое, и Сезар хмыкает от ожидания на что сегодня ему пожалуются, пожимая подставленную руку, только высунувшуюся из глубоких карманов. День без притворств. День без улыбок.

***

Марк следил за стрелкой часов. Он насчитал целых пять минут, но отлипать от времени ему еще рано. Он ожидал нужного часа, без нетерпения, без злости или грусти, равнодушный к внешнему миру он ждал пробития одной лишь стрелки. — Марк. Марк опускает глаза чуть ниже, смотря на мать. Исхудавшую, уставшую от работ и забот дома, и кажется чуть грустную. Равнодушный взгляд говорил о том, что его не впечатлило собственное имя и он поднял глаза снова на часы, понимая, что пропустил момент когда прошла минута. — Тебе надо вставать. Марк хочет возразить, но его рот не открывается, мышцы неестественно дергаются, но собираются в то же состояние, что до попытки сказать что-нибудь. — Вставай! Марк открывает глаза и сразу охает, прикрывается от света лампы. Яркого, яркого, словно само солнце проникло в дом. Перед ним силуэт, явно не детский, но и не мамин, поэтому он пытается сразу подорваться, но сонное тело не встает на ноги и дает максимум возможность сесть на диван. — Она не говорила, что ты такой соня. Марк почти не дергается от скрипучего тона. Переводит взгляд с потолка на человека рядом, и из глотки чуть не вырывается шипение или рык, Хитклифф сам понять не мог. Находиться с ним на расстояние руки еще являлось обычным делом, но когда над ним нависают, дышат тяжелым, вонючим запашком, Марк пытается найти возможность сбежать из-под контроля. — Где мама? — Марк не сомневался, что Сара наверху, ведь сейчас поздний вечер, и он чертовски опаздывает на встречу, запланированную через десять минут. Его не волнует где вся его семья, лишь бы не опоздать к Сезару, к его королю их любви. (Марка самого отвращает лишняя ванильность влюбленных, но за собой он не замечает сильных нежностей, особенно сейчас.) — С Сарой, — Мужчина ничего не предпринимает и продолжает глазеть на Марка плотоядными глазами. У Марка появляется всё больше опасений, а новый «обыватель» дома наконец освобождает дорогу «юнцу», — Хочешь к ним? — Нет, — Марк твердым голосом отказывает мужчине, со всем вниманиям наблюдая за каждым шагом и движением «ходячей опасности.» Ни одно обыкновенное тихое дыхание не выходило из толстого горла без слежки Марка. Ни одно, — У меня на вечер планы. Марк вскакивает, все еще сонный в одном глазу и помогает рукой не распластаться лепешкой на их крепком полу. Весь помятый, волосы, словно побывали уютным местечком для пташек, а на лице оставалась одна большая деталь, говорящая за всю его личность — слюна, размазанная по коже так профессионально, что подбородок Марка блестел, как от масла, но понял он как выглядит, только при умывании и попытался не стукнуться виском о косяк ванны, пока выходил с одним еле открытым глазом. — Чем же? — Шлейф пропавших яиц и просроченного молока возвращался, с ленивым взглядом оглядывая отвратительный вид Марка, не стесняясь, что лезет в рамки дозволенного, — В таком виде я бы к девчонке не подошел. — Чья бы корова мычала… — Марк водой ополаскивает лицо, успевает за это короткое время закатить глаза и опереться о раковину, чтоб держать себя в руках и не делать поспешных действий. Бить взрослых одно и тоже, что и нападать на детей, правда тебя задавят в первом варианте, а во втором позовут того, кто разберется с тобой по заслугам. Но трогать здорового пня не хорошая затея, наихудшая, если произойдет что-то выходящее из норм. Такого же не будет? Не будет — шептала скаженная тень матери. Марк на мгновение ошарашенный ответом не сразу смог вспомнить где находится, и что за существо рассматривает его затылок. Закончив со внутренними потугами совладать с собой и не бить никому лицо, Хитклифф одним изящным движением, обходит мужчину и движется к входной двери. Окошко возле нее любезно напоминала о времени суток, а небо, уходящее в сумерки хихикала над поддатым Марком. Не отличался особой фантазией, когда подставлял к солнцу и луне одинаковые милые рожи, превращающиеся в оскал, когда он отвернется. Марк уверенный в том, что за ним, очевидно, последуют, скрипит зубами, наклоняясь к кроссовкам и надевая в след кофту. Одним махом он снимает ключи, открывает дверь и хлопает ее с такой силой, какой мама никогда ему не позволяла разбрасываться налево и направо. Не людям сдачи давать за их слабенький удар, не забиякам детей помладше. Ведь Марк на самом деле так бьет лишь двери, не чужие, а родные, словно выбить укрытие собственного производства хочет. Свое не жалко. Недовольный мужской крик доносится до ушей, но Марк пропал, мелькнув лишь злорадной улыбкой перед прощанием с «семьей». Марк летел. Парил, несся, что можно еще предложить для бегущего подростка в ночи? Перебирал ногами то быстро, то медленно, не сбавляя оборотов, оббегал участки соседей и уже не соседей, перелазил через заборы, ища кратчайший путь до места. Погода мнила, мешать ли ему или нет, все сильнее ударяя отрывками ветра в спину, иногда игриво покусывая за кожу теплым дуновением весны. Дорожки кончались, дворы отдалялись, и Марк ступал по пустынным перекресткам, останавливаясь на одном из них, который значился как «первый». Мимо проезжает велик, оказавшись перед лицом одним кадром, а на следующем уже исчезнувшем за поле зрения. Марк хмыкает, встает столбом и ожидает. Долго, даже опоздавши на считанные минуты ждет. Чертов опаздун.

***

— Марк! — Сезар в припрыжку добегает до Марка, чуть ли не прыгая ему в объятья, но он и не может, Хитклифф уперся руками в бока. Торрес по привычке наклонил голову в сторону, в ехидном любопытстве оглядев Марка, — Ой, ты долго ждал да? Марк не отвечает, не колышется и прожигает Сезара темными глазами. Мало кому понравится такой взгляд, но Торрес знал, что это всё напускное. — Давай, пойдем уже! Я припоздал всего-то на десять минут. Ты же сам только что пришел, — Сезар локтем толкает Марка, одаривает самой лучшей в мире улыбкой. (Почти белые зубы и торчащие маленькие клыки для Марка являлись фаворитом среди любых других экземпляров.) Марк не прекращает «злиться», скорее «наоборот» надувает щеки и выглядит точно как недовольный всем ребенок. Отворачивается, поднимая выше нос и хмыкает. Сезар хихикает, продолжая продвигаться к его лицу. — Всего то! — Марк один глаз зажмуривает, наблюдая другим за тем, что предпримет Сезар в случае его капризности, — Всего то заставил меня ждать. — Не будь ты таким вредным! — Сезар хихикает, приближается к Марку и все улыбается, так мило, что обиженный готов его мгновенно простить, но он поджидал хороший момент, чтобы перестать ложно дуться. Хотел получить награды за сыгранное представление. Сезар мнется, не решается сделать то, что обычно делал, так как он с самого начала прихода весь дерганный и нервный, касается руками рукавов Марка, чуть наклоняя его к себе и чмокает в нос, громко и с отчетливым звуком, который всем знаком. Отступает назад. — И это все? — Марк недовольный тем, что ему просто обслюнявили нос, хмурится. По-детски, но это кажется посерьезней, чем недавние отворачивания. Сезар теребит рукав толстовки Марка и криво улыбается, пытаясь держать в себе дрожь и испуг. Он приобнимает руку Марка, переходя на шепот, пока ветер развеивает его слова дальше по улицам, словно разносит почту для горожан. — Я узнал такое, что ты никогда не услышишь! Ни один сумасшедший псих не расскажет тебе столь ценной информации! — Глаза Сезара взрываются сотнями фейеверком, пока он махал руками, преувеличивая всё, что он скажет сейчас, чтобы его не приняли за чудика, чтобы сказали «ну и что?» заместо «что ты несешь?». Ему нужна жертва нужен Марк. Марк поднимает брови, которые чуть ли сами не открывают рот, чтобы спросить продолжение. — Помнишь, я давал тебе бумажку? Да и не важно помнишь ты или нет, суть в том, что мы можем создать вместе отдельный мир! — Улыбка Сезара сияет все ярче и ярче с каждым словом, Марк зажмуривает глаза, подглядывая одним, хоть и ослепленным хотелось смотреть на эту красоту дальше, — Только ты и я, только мы и какой угодно мир кругом! — О чем ты? — Марк недооценил харизму Сезара, она слишком сильна, что даже абсурдность вылетевшая из его рта, превращается в милую глупость, от которой Марк улыбался, словно является круглым дураком, которого дурачат не один день, (А так и есть) — Такого быть не может. — Может! Еще как может, я недавно виделся с Адамом, с одним моим знакомым, потом вас познакомлю! — Сезар быстро-быстро говорил, тыча пальцем из стороны в сторону, мешая Марку сосредоточиться на смысле слов, — Он показал мне, что смог разделить несколько больших измерений на маленькие, так как к сожалению копировать их невозможно да и вселенная схлопнется, если столько миров у нас будет, — Сезар усмехается, а Марк почему-то хмыкает, — И предложил мне создать один большущий-пребольшущий мир, основанный на игральных картах! Не знаю почему именно такая тема, но-о-о наверное Адам очень любит азартные игры, такой уж он человек! А я только за, лишь бы нам придумать, что там будет. В силу размера своего мозга и запутанных изречений Сезара, Марк округляет глаза, пытаясь переработать и пропустить сквозь смысловой фильтр всё услышанное. Через время он поднимает глаза, оставаясь с еще большим количеством вопросов. Это вообще-то должна была быть романтичная прогулка… Какого черта… — Что ты… что это всё значит? — Кожа заметно сильнее потеет, а пространство вокруг не значит совершенно ничего, Марк словно ослеп, пока пытался прийти от одного вывода к другому, совершенно самому, пока Сезар выбрасывал на него противоречущую науке мысль, — Как он смог это проверить вообще? — Очень даже просто, заключил сделку с дьяволом, — И улыбка у Сезара абсолютно чудесно милая, детская, будто не он рассказывает о том, что все население Земли пытается забыть и не думать об их возможном существование, — Хочешь увидеть один? Адаму все еще не соединяет их, боится, что произойдет что-то страшное. Марк чувствовал себя как герой сказки или взрослого фэнтези, где чтобы быть со своей возлюбленной необходимо проследовать за ней в глубины мира, добравшись до ее дома, и только тогда у вас что-то сложится, а сейчас он довольствовался безумными идеями, детской фантазией и видимо вымышленным другом Сезара. У всех есть странности и тараканы в голове, но у Марка складывалось всё чуть лучше. Он надеется. — Давай, — Марк кивает и Сезар секундно переключается на другую тему, расспрашивая у Хитклиффа мнение, говорит о своем и продолжает дальше болтать не прикасаясь ни одним кончиком контекста к потусторонним измерениям. А у Марка в голове стоит табун таких же как он Хитклиффов, очарованных простотой и открытостью Сезара. Но среди них стоит один отличающийся. Нахмуренный, с закрытой позой и смотрящий в одну точку без упоений парнем рядом. Одна тонюсенькая нить выбивается из всей комплекции, пытаясь выкраситься в яркий красный, предупреждая об опасности, о скором бедствии. Но Марк не слышал себя, он разговаривал с Сезарем, смеялся и весело проводил время с забытыми позади проблемами. Посмотрел бы ты повнимательней, Марк.

***

Прыг-скок. Прыг-скок. Шаг вправо, шаг влево, прыг-скок и ноги бьются друг об друга в полете, издавая удар, словно копытами бьются. Руками плавно качают, то вверх, то вниз опускают, ладони раскрыты, как крылья самолета, и летят. — А Марк дурак! — А Марк дурак! Фигура хихичет, направляется планомерными прыжками то в одну сторону то в другую, совсем не определясь с направлением. На душе светло, как в храме в летний теплый день, когда тишь разрушают шаги, шепот и косые взгляды в сторону инопланетных существ для столь «низкого» места для них. «За что молится богатым?» читалось в строгих фигурах священников, посетителей и в участливых глазах бога. Зачем здесь находиться отродью сатаны грешникам? — Развили дурака на четыре кулака! Сезар останавливается после сказанного и ранее раздаваемое им хихиканье превращается в жалобный стон и мельтешение головой, словно ему втирали что-то до безумного глупое и несерьезное. Он потрепал волосы, приводя их в кошмарное состояние и оглянувшись удостоверился, что один. — Как можно так легко доверять? — Сезар тычет воздух, словно репетирует речь и представляет на месте пустоши Марка, смущенного, обеспокоенного, полного страха, — А если я прописал, что я могу легально продать его органы или его самого в рабство, или еще что-нибудь? Конечно, это все не законно, но он сам же согласился! Сезар топчет ногой лежащую на дороге бумажку и отпинывает ее к мусору, как футбольный мячик. Ему слов не хватит передать разочарование от простоты Марка, от него ожидаешь что угодно! Все кто знаком с ним, отзываются прям в его присутствие, как он лицемерен и манипулятивен, что идет по стопам папаши, а Марка ничего не смущает в этих речах, словно в его ушах наушники, закрывающий любой доступ информации. Ни репутация, ни хулиганы, ни загадочность вокруг его личной жизни не смутило легкого на подъем Хитклиффа. Не оттолкнул бред, поток которого не останавливался и не фильтровался ртом самого Сезара. Он хотел, чтобы план провалился, не мог привлекать к экспериментам нетипичную лабораторную крысу из своей школы, загнанную, слепую, с мозгами, но амебную по характеру, Марк то другой. Марк похож на мышь, но на мышь большую, самостоятельную, до удивительного проворную, привлекательную на внешность и мысли, по судьбе драматичной интересную, но к сожалению, не зрячую и тупую. Отпустить он отпустил бы, возможно бы забрал к себе, пока ситуация позволяет, но Адам всё знает. И Марк теперь тоже, Сезар в порыве сболтнул ему лишнего, занятый «гениальными» мыслями и идеями, которые хотел доносить до каждого остолопа на улице. — Боже, на что ты подписался… — Сезар скачет дальше, но уже не столь веселый как до осознания глупости Хитклиффа. Прыг-скок. Прыг-скок. Удары не отзывались бурной радостью и кокетством в сердце, а вонзали глубже кинжалы, запасенные для моральных пыток. Прыг-скок. Волк в шкуре зайчика. Прыг-скок. Обманывает лису в шкуре зайчика. Прыг-скок. Что мама тебе говорила Торрес? Ложись спать ровно в девять! Ложное лицо прикрытое белыми помехами и ни один участок не похож на реальную мать. Но эти четыре стены, кровать, заправленная идеально без складок и полупустая комната без намека на выбор своих желаний и мечт. На выбор действий и мыслей. А передаваемые через воспоминания эмоции казались одним большим сгустком тьмы, воочию похожие на огромную дыру в космосе без звёзд, надежд. Сложно быть ребенком. Сложно быть взрослым. Сложно быть, когда весь ты не сходишься с мнением большинства. С мнением главарей семьи. Когда он был дома? Десять часов назад? Плохо дело. Он не ест больше суток из-за бесконечных вылазок на улицу и жилище Мюррея и «проклятого гандона» Маршалла. Однако последнего след простыл за последние недели, после неудачной шутки с граффити. Так смешно было, обхохочешься, Мюррей тоже так считал, не мог устоять от удара в стену и громкого проклятья в сторону лучшего друга. А ещё море оскорблений, воплей и возмущенных шагов от одной стенки к другой, в попытках придумать, что делать, так как Адам не отличался хорошей памятью на собственные слова и поступки. А папуля, что говорил тебе? Учись, иначе останешься тем же глупым ребенком. Кабинет. Огромный широкий, заросший шкафами, бумаги, буквами, драгоценными вещами и жаркой температурой. Здесь Сезар всегда как не у себя дома, словно его привели увольнять с работы, которую он не скоро получит или из школы пинками выгонять из-за одного существования. Волнение приносило ему неописуемую дрожь в теле и боль в животе. Температуру выше возможной и одни волнения и заботы о том, что подумают, что скажут, что сделать должен. Места мало, несмотря на размеры комнаты, единственное место, где есть возможность прогуляться там где сидит отец. Там Сезар мог бы воссоздать копию своей комнаты с лёгкостью, не меняя интерьер, лишь стол убрать. Это поглощало Сезара каждый раз когда он сидел здесь. Выслушивал оскорбления, причитания и недовольства собой. Неподчинение каралось, подчинение также каралось. Куда не сунься ты плох. Куда не сунься ты лузер, ты отличаем лишь внешностью, манерами, способностями, мозгами, но где ты? Ты потерян глубоко в яме, ребенком, никуда не хотящим вылазить и уходить, ведь ты всего лишь дите, ты не чей-то слуга или будущий преемник в три года. Ты человек, а не рождённый повелитель мира. Ты живой, а значит ты мыслишь. Учись до голодной смерти и обезвоживания. Переживай все проблемы один — в одиночестве. Выживай. Сезар проглатывает очередной колкий нож в горле и улыбается прекрасным, прелестным голосам в голове. Напоминаниям об участи жить и развиваться, не умирая на улице, как очередной бомж крохотного городишки. Однако они ничем не отличались. Они развеиваются, изображения, слова, и Сезар сталкивается с недавним упомянутым неприятелем. Торрес врезается носом в плечо проходимца, потирая кончик хрящика и разглядывает игривую морду перед собой, годную лишь для клоунских представлений и ярких появлений, в очередной раз ломающих спокойствие в мирное время. — Куда скачете ваше высочество? Вот вам и причина всех бед.

***

Сезар снова исчезает. Не отвечает на звонки, адрес дома за всё время Марк так и не узнал, а весточку отправлять без знания улицы проживания адресата, тоже не такой быстрый способ. Каникулы становились однообразными серыми днями, а дом по сравнению с улицей плясал разными красками, полный счастья и улыбок. Не пустующий, а почти наполненный сверху вниз людьми. Программы, шедшие в то время, Марк точно помнил: они все как под копирку. Первая представляла из себя пьесу без слов. Вторая могла быть быть шоу дя деток, но взрослые шутки душили не хуже толстой веревки. Третья показалась сборником сказок для малюток. Правда, с уродливыми тканевыми куклами, но у кого сейчас бюджет огромен при кризисе в стране? Марк переключает с канала на канал, проклиная систему телевидения из 5 каналов, двое из которых не работают, транслируя помехи. Останавливается на шутках, от коих Марк повесится в скором времени. Совсем не вслушиваясь в речь очередного героя ситкома с детским личиком, Марк развалился на диване, обмякая конечностями каждый уголок мебели, до которого доставал раскинутыми руками. Только начатый день морил, сон приходил и уходил, словно дразнил одним существованием удобной кровати, но Марк не собирался спать, даже когда его поход в царство Морфея длился всего то 3 часа. Может два, а если час, то никто не удивится его забывчивости сейчас. Хитклифф вздохнул громко и протяжно, копируя усердного работника из шахты, но различались они во всех категориях жизни. Марк неудачен для простой то работы, вроде расклейки объявлений, а здесь ручной труд, где прикладывание огромных сил рутина. Марк хмыкает, пинает воздух ногой и продолжает печься от скуки. Глаза слипаются, но он, упрямый козел, продолжает смотреть в одну точку на зомбоящике и плавиться от чрезмерного ничегонеделания. Но тут как по заказу с лестницы вылетает Сара, как звездочка среди потемок пещер и Марк сразу оборачивается, чтоб позвать ее к себе, поговорить, расспросить или просто обнять, пободать ее в бок, защекотать и… — Какая же ты быстрая Сара! Никто не угонится за столь быстрой принцессой. Крепко обнять. Марк отворачивается. Его силуэт становится острее, темнее, словно весь свет солнца он успешно поглотил внутрь тела. Разбросанные по голове локоны ложатся иглами ежа, стоя на обороне темечка с макушкой. Брови снова клонятся к носу, образуя трамплин, по которому скоро съедет кое-кто и расшибет себе голову. Этот кое-кто вслед за Сарой сбегает с лестницы, словно ему тоже пять и гримасничая гонится в пол силы за ребенком. Нависает огромным коршуном над мышкой и кружит в подобии игры, сам веселясь от радости добычи. Принцесса кружит возле Марка, не замечает его непрошенного любопытствующего наблюдения и вбегает на кухню, пока мама находилась на работе. Все же их гость выступает в роли дракона, поэтому, дракон взмахивает руками, как огромными чешуйчатыми крыльями и бежит вслед, пытаясь украсть боевую девчонку. После них остается легкий шлейф счастья. От него Марк раздувает ноздри, пытаясь им насладиться в полную меру. Детство то, чем не каждый может насладиться в меру. Марк рано потерял причину быть ребенком. В тот день, когда мама приходила с синяками от недосыпа, валилась на диван никакая и пыталась улыбаться для Марка как можно искренне и любяще. Но как несчастливый человек полюбит себя, а после других? Но Саре этого не узнать: Марк надеялся на трезвость ума нового члена семьи, что он заменит дыру в их альбоме фотографий. Место где сидел самый лучший для Марка человек. Как Марк не спился? Еще не накурился до состояния амебы от обычной закрутки среднестатистического подростка Манделы? А ползать как наркоман в припадке было бы занятием жалким, если б героин можно было достать по акции «покупай три, плати как за два!» Весь секрет состоит в том, что никто ему не тыкал этими вещами в лицо. Образцовые родители тоже помогли. И наверное наличие младшей сестры. Бог для Марка действительно спасение от всех крошечных проблем, но только когда это было нужно ему. Крест носил он лишь, когда пытался себе что-то доказать. Как и библию, как и походы в церковь раз в год. Марк хороший. Он такой же сын божий, но не когда ему впихивают завет о невозможности любить кого угодно. Марк отметает плохие мысли в сторону, встает, смотря на нелепую сцену «смешного» поцелуя на экране, и щелкает пультом, чересчур сильно вдавливая кнопку. Сегодня его посещают призраки прошлого, не иначе. День проходил быстрыми шагами часовых стрелок. Безмятежный задний фон первого этажа по сравнению со вторым продолжал молчать, не беспокоя властителя ни шорохами, ни чернильными тенями без глаз за спиной. Опера сопровождала Хитклиффа в мысли и возвращала оттуда редкими перебоями рекламы, по телевизору не болтали ни о каких опасностях, что часто бывает в Манделе. Единственный спокойный день. Без всего. Один на один с затемненной гостиной, вечерним недофильмом и пустым желудком. Бурление, очевидно, раздается на весь дом. Марк трет слипающиеся глаза, потягивается и зевает, разинув рот до размеров пасти медведя, щелкнул зубами и краткими, ленивыми шагами самого несамостоятельного подростка в мире проходит на кухню. Белесый рыцарь еды отступает перед тучным мешком одежды, открывает все запасы и пока Марк пытается сопоставить что к чему что-то хватает его за бока. Марк сглатывает крик, кашляет так, что легкие выпадут и поворачивается лицом к лицу с опасностью. Сара. Вот маленькая негодница! Теперь очередь Марка трогать ее, но берет ее уже под подмышки, приподнимая над землей и усаживая на высокий стул, нынче принадлежащий отцу. Гладит головушку девчонки и продолжает искать еду до того момента, пока не столкнется глазами с Ним. Жмурки не помогают. Гляделки тоже, с Марка глаз не сводят, а вот у Марка уже нервный тик. Можно еще догонялки поиграть, но из Хитклиффа спортсмен, как из него здоровый человек, но отчаиваться рановато. У него преимущество в том, что доверяет ему Сара больше. Он надеется. — Что же мы будем сегодня есть, а, принцесса? — Марк сгибается, чуть ли не в приступе рвоты. Как он смеет? Кулаки сжимаются до белых полос на внутренней стороне ладоней, — Как насчет этого? Марк чуть сторонится, когда мужчина пододвигается ближе. Его тяжелое дыхание на шее и легкое щелканье зубов, точно примеривает сколько он откусит от них обоих. Рука тянется к замороженной пицце и появляется дикое желание шлепнуть ее, словно это была как раз таки Сара, так жаждущая кусочка полуфабриката. Но Хитклифф себя вовремя отдергивает, сторонясь мужчины. Сара выглядит неуверенной в каждом шаге по отношению к мужчине, она то пододвигается к нему, то нет, то улыбается во все зубы, то давит эмоции, с огромными лошадиными глазами рассматривает дружелюбного медведя. Пушистого мишку, как из многих сказок, помогающий нуждающимся и бьющий злых. Когда возле нее не оказалось того, кто бы советовал ей что-либо делать именно в этой ситуации она терялась и панически боялась шевельнуться в хорошую или плохую сторону отношений. Капризничать с доброжелательным полунезнакомцем или любезничать с ним, как с другом так невообразимо в голове. А вот у Марка тысячу картинок заготовленных сцен с ними. И одна лучше других. Сара жует губу, трет запястье и садится поудобнее с задумчивой мордашкой. Ее любимая пицца не радует, ее ничего не радует. Особенно когда она смотрит на большую, грозную фигуру брата, которого никогда таким не видела до этого дня. — Пойдем, Сара, поедим в комнате, — Ей улыбаются, показывают зубы и перед глазами маска волка и блестящие глаза, голодные. Сара сглатывает, дергает горлом в тревоге, но Марк не заметит, он слишком внимательно смотрит на рядом стоящего. Ему не до трясучки сестры, ему бы себя обезопасить. Верно, эгоист? — Приятного аппетита вам, — Как бы Марк не хотел быть отличным вруном, он им не сможет стать им никогда. Брови говорили все за него, когда жались ближе к переносице. Мужчина кивает, в то время пока пицца греется в микроволновке, и Марк уходит. Точнее выбегает, поджав заячий хвост забрав с собой яблоко, чтоб не помереть с голоду до ночи. Сара провожает его тревожными глазками. Через парочку дней, когда стукнуло воскресенье Марк видит неожиданное пополнение в семье. — Откуда они у тебя? — Марк берет одну из лежащих поблизости игрушек и рассматривает их на наличие царапин или пыли, ведь Сара сейчас больше любила проводить время с настоящими людьми, а не с их подобием. Откуда у матери лишние деньги на развлекательные игры для дочери? — Папа подарил, — Сара показывает все куклы по очередности, давая им имена, их маленькие предыстории и Марк совершенно не понимает, как он мог пропустить мимо ушей то, как она назвала проходимца в их доме. Хитклифф сам разрешил ей отдать это звание ему, когда протерпел детскую искренность, — Вчера еще. — А почему ты не показала? — Марк потирает плечи Сары, в голове перебирая все встречи с сестрой в тот день и щелкает у него не так быстро, как хотелось, — Ох, прости, Сара, я действительно хотел, просто… Просто Марк думает только о себе. Сара кивает и обратно увлекается в волшебный мир красивых куколок и вечного чаепития. Как Он, в-точь-в-точь, как тогда на кухне. Но оскала нет и выглядит как затаившаяся детская обида. Марк уходит, поджав хвост и на последок закусил губу, чтоб не произнести вслух то, чего не хотелось бы говорить ребенку.

***

Марк с ходу не скажет сколько ему лет. В душе все пять, а на деле шестнадцать скоро, и суют ему уже какую-то деловую бумагу. Так не продуманный взрослый с предложением работы, а такой же подросток. — А это легально? — Марк приглаживает волосы, гонимый ветром в беседку парка, — Тебе же шестнадцать. — Мой отец юрист, Марк, я знаю что делаю, — Сезар дергает рукой, садится на скамейку, стукается затылком о деревяшку и дергает рукой от мелькнувшей тени солнца. Слова резкие, точные, совсем не похоже на типичного Торреса в цвете сил, радости и счастья, — Иногда такое нужно и нам, скоро взрослая жизнь, надо привыкать. — Ты мне не доверяешь? — Доверяю я тебе, просто это надо не только для твоего точного выполнения условий, Марк, это и для тебя полезно. Если бы ты внимательно взглянул Марки Марк стучит костяшками по столбу рядом, кружит, крутит возле Сезара и выдыхает с примесью разочарования, словно он находился на своем последнем экзамене в жизни. На самом трудном, долгом и тяжком, где есть две дороги: смерть или долгая счастливая жизнь с любящей семьей. — Зачем? Все что мы собираемся делать звучит как наркоманская херь, — Марк трет виски, хмурится и обпирается на тот же столб, — Возможно это прозвучит обидно, но Сезар это невозможно. Возможно ты бы предотвратил ВСЁ Сезар насупливается, сгибается во все пять погибелей, чуть задумываясь над ответом и убеждениями Марка в том, что всё происходящее чистая правда, будущее людей в скором времени. — Это делал не только я, Марк, в эту неведомую херь еще верит Адам, думаю, он вполне докажет то, что я говорил тебе, но нужно подписать договор, — Сезар впихивает черную ручку Марку, — Сейчас. Подпись, штрих и Марк сам не воспринимает сделанную собой закорючку, полную копию, которая хранится в паспорте, подтверждая его личность. Но иногда казалось, что состоял он не из личностных качеств, а из одних огромных недостатков. И стал бы неизвестным героем для людей — Так бы сразу! А не всем известным рабом А дальше всё как в тумане. Марк абсолютно ничего не мог вспомнить. Все события перескакивают друг друга, смешиваются, перепутываются и ему кажется, что в густом покрывале тьмы видно как Сезар одаривает его поцелуями, а он пытается от него сбежать, все пуще покрываясь румянцем. Такое было? Может он наблюдает за искаженными желаниями? Это одна большая ложь. Так ведь? Но одно остается точным. Смерть его предписана.

***

Дом стоит как на иголках, каждый шаг сопровождается криком досок, столь громким, яростным, словно вся его жизнь сопровождается днями агонии и биением голых ног девочки по нему. Треск и новый оглас, новое испытание выдержать маленький вес Сары бегущий по дому в поисках брата. — Марк ушел… — заключает девочка. Одинокая кровать и обшарпанные пола, вместе с не лучшим интерьером для подростка, ни плакатов, ни самовыражение, которое так любит Сара. Но вдруг ее обрывает треск. Она оборачивается на глухой писк открытой двери и встречает ее не тот кто ей нужен, не тот кто обеспечит безопасностью и более менее милую среду. Ни мама, ни папа, ни брат, никто ее не спасет наверняка от того, что зашло к ним. — Сарочка, пойдем к тебе, я принес тебе подарки. Она оглядывает не первой свежести лицо, помятую одежду, лихорадочный блеск глаз и ручками держится за стену, чуть ли не сливаясь с ней. Губы поджимаются, а ногти царапают обои. Она качает головой, стоит разваливающимся столбом с разведенными врозь коленями и сползает на пол. От детской драматичности чуть ли не рыдает, рот открывает и закрывает. А хищник впитывает всё. — Пойдем, пойдем! Мужчина берет ее на руки, а Сара врезается ладонями в тощие предплечья, взмахивает ими, как птенец слетающий с гнезда. Платье спутывается меж ног, отступать лишь вниз мордашкой или ногами, но она лишь разобьется. Капризничает, бьет кулачками его, но не ощущаются сопротивления маленькой. Совсем. Дом темнеет, солнце уходит за горизонты холмов, обводит силуэты оранжевыми ладонями и уплывает ниже за одно моргание, за второе, прячется за самой огромной скалой Манделы, а на третий исчезает во сне. Края зари расстилались в небесах, а облака уплывали в страну радостей, в которую никто больше не поверит из семьи Хитклифф. Голубые лагуны мелькнут на небе, как любимое Сарой море. — Открывай глазки, Сара. Сперва Сара с удивительной широтой раскрыла рот. Потом вторым пунктом было как по велению глаза, схожие по размерам блюдцам, а дальше протянутые руки к множеству вещичек у нее на постели. Карандашам, краскам, кисточкам, не хватало лишь масла, для полного комплекта художника ребенка. Глазки ее светились, как на свете солнца, светлыми карими радужками, а всякая плохая мысль распадалась о прекрасный натюрморт сложенный на мебели. И лицо мужчины преобразилось, словно боль ушла и появилось дружелюбие, без хитрости, без скрытой злобы. Медведь перестает быть огромным, неотесанным зверем, теперь в этот промежуток времени, пока они один на один она видит доброго мишку, как ее одна из игрушек. С такими же черными добрыми глазами и вечно одобряющий действия Сары, теперь никто ей не укажет что делать можно девочке, а что нельзя. Она свободна на этот час, в сборище новых предметов, как птенец, выброшенный на землю самолично. И она забывает забвенный животный страх, для нее он теперь он не только друг, но и ближе чем брат иногда. Менее черствый, менее требовательный, менее опекающий. Одна игрушка и ребенок в лапах урода — Хочешь гостинцев? Перед личиком трясут пакетом с конфетами и Сара его забирает себе с воинствующим счастливым криком. Не высоко она висит теперь. Если упадет ее словят. Не расшибется об пол. Ликование и злой восторг. Не получится семье приструнить ее, пока на под защитой отца.

***

Марк не умеет утверждать, он строит теории, говорит факты, но и они не столь крепки и не имеют основы. Однако резкая смена поведения и лишняя наглость несвойственная сестре проявляется так явственно, что дом меняется. Из спокойного превращается в активный, агрессивный, так как каждый взгляд, который ловит Марк из темных углов испепеляет адской ненавистью, и недавно успокоенная паранойя пробивается сквозь барьер тысячи приемов психиатра, миллионы таблеток и триллионы успокоительных. Бессонные ночи рушатся, выливаясь озером помоев на голову. И мир кругом заместо ярких красок становится все серее и мрачнее. Сара проводит время с нежданным негаданным отцом, а мама хлипло, устало, но с искрами радости одаривает его улыбкой. Не сына. ЕГО. Прижимает к грудям, проводит руками по волосам и иногда Хитклифф видел себя там. Здорового. Полного сил, без мешков, без растрепанных клочков на макушке, не тучного загнанного в угол психа. Своего «просто» сына обнимает. Раскиданные по полу игрушки Марк отпинывает ногами по углам, поближе к страхам, позывам совести И трупу папы. — Марк, ты такой жадный, столько ешь — подметила Сара, смотря на застывшую спину Марка, роевшегося в холодильнике, — Еще нудный и толстый. Марк сжимается, выпуская иглы, как еж, и поворачивается в гневом в глазах. Он кричит, громко, скандально. Размахивает руками, что-то говорит и говорит, вторит и вторит, но сам не понимает, но слеза, слезы на оленьих глазах стеклянеют и Сара убегает. Ты фантазер Стены хрустят от случайных ударов кулаками и разбрасываются слезами-частицами в немом сожаление. Плакаты сорванные пяти днями назад рвутся до бумажных хлопьев и Марк тяжело дышит, по истечению злобы. Комната похожа на пещерные руины среди хлама выпирает лишь одна белоснежная помятая открытка. Марк лезет к разорванной случаем бумаге и от одной лишь буквы вновь полыхает внутри огонь. «А» размашистый детский почерк и пока он оглядывал комнату, нашел еще парочку кусочков, соединяя их до цельного слова. «МАРК» — Сара… — Холлд пронзает щеки, и Марк вытирает кожу замерзшими от непойми чего пальцами. Но без конца льется поток несказанных до конца извинений. Иногда он строг. Иногда вспыльчив, но зла никому в жизни не желал, кроме неприятеля возле сестры. Отнимал игрушки, не давал сладости, но это не значит то, что Марк хуже незнакомца? Эгоист Марк сплевывает в раковину, трет кровавый нос и щурится на отражение. Трусливый зайчишка. Возомнил из себя пупа земли Сам себя побил изнутри. И происходит это в голове, пока он стоял и разглядывал разорванную открытку на свое десятое день рождение. Но в самом деле, все перефразировалось, всё загустилось до непроглядываемой пены драмы и ничего такого не происходило со стороны Сары. Она не убегала от Марка, она не любила больше неродного человека. Не думала так, как «говорила». Она смирилась быстрее, чем он. Она справилась, как и мать. А Марк любит летать в мечтах. А Марк не пытался угнаться за настоящим, держась за отцовскую руку возле церкви, не прекращая зрительный контакт с ним и улыбаясь на шутку папы.