Тихоня 2

Несчастная любовь — это как... боль в горле. Вполне совместимая с жизнью, просто неприятно, но и не думать о ней невозможно. Помогает ненадолго чай с лимоном и медом, а ещё — время и молчание. Когда говоришь только больнее становится — даже дыхание перехватывает

Смотреть на Тоху невозможно хотя бы потому, что от его придурочной улыбки даже у меня харя трещит по швам. Не от радости за него, такого счастливого, естественно, а от кипяще-бурлящей злобы. Пришел ведь как ни в чем не бывало, показал скрин с мобилки, а у самого аж ширинка горит — так ему хочется с этой Машкой на задних рядах кинотеатра пообсасываться. Я на неё теперь даже не оборачиваюсь, потому что боюсь сказать чего лишнего, и не за неё страшно, за себя: черный пояс по самбо у Тохи не за красивые глаза дома в шкафу валяется между вонючими носками и нестиранной формой. Он хоть и добрый, но за свою кралю надает мне с добрую порцию люлей и не поскупится, это мы проходили уже, знаем. Но когда это было! Год назад! И после той Светы он еще два месяца не жил, а выживал, всё носился с цветами, прощения просил без надобности. А когда она его отшила безобразно, впервые затянулся моей влажной от губ сигаретой. Сам! И даже не отчитывал, как это обычно бывает, за пачку в кармане, а выцепил дрожащей рукой еще одну следом и поджег. Мы тогда долго у меня в падике дымили и Светку проклинали такими словами, что до сих пор вслух произносить страшно. И как он тогда заявил? «Никаких телок больше! Сосредоточусь на учебе, на спорте, мне еще черный пояс получить надо». И что вырисовывается? Пояс получил? Получил и потом еще неделю синяк под глазом «стопфингалом» мазал. На учебе сосредоточился? Еще как, от красных пятерок на последней странице дневника в глазах рябит. С тёлками вот только вышло плохо. Он ведь и правда в первое время ушел в завязку и демонстративно выкинул пачку презервативов в мусорку. На юбки не смотрел, на сомнительные предложения и ухом не вел, проигнорил даже Чебетухину из десятого, по которой половина класса слюни с пола подтирает. И тут на тебе, не абы-кто, а Машка. Ма-ша. Которая на свой хор наверняка по пять раз в день мастурбирует. Певичка хренова. И ведь вообще не в Антоновском вкусе: ноги не от ушей, малявка, покладистости нуль, доставучая, что мама не горюй. Светка-то еще куда ни шло, на нее хоть смотреть приятно, а тут эта. И ведь согласилась с Тохой на паршивую романтику в кино пойти, даже не дрогнула. Теперь сидит за моей спиной, пока я на матеше парту ручкой злобно ковыряю, и не краснеет. А мне тошно даже на Антона смотреть, не то что сидеть с ним за одним столом и чувствовать, как его локоть раз за разом касается моей руки, пока он этой кляче написывает. Краем глаза ведь вижу, строчит что-то про попкорн и похер ему на интегралы на все двести процентов. В конце-концов математика ему не даст, а Машка — даст. Вот и все вычисления. А про то, что и я ему могу по старой дружбе задницу подставить, он естественно не знает, иначе не сносить мне головы. О том, что сохну по нему больше пяти лет, тоже не говорю. Не потому, что страшно или еще что, а от наличия серого вещества в черепной коробке: Тоха — натурал. Вот стопроцентный такой типичный поц, которому вся эта пидораснявая херь не сдалась ни разу. И я со своими чувствами тем более. Дружба — да, без б, хоть 24/7. Но трахать меня, целовать и прижимать к матрацу — это не про него. А я свои обязанности знаю, не дурак. Встречать его по утрам у падика, провожать конвоем до школы, пока он мне что-то там затирает про свое самбо, курить под его пристальным недовольным взглядом, тушить бычок о подошву и доводить его этим до бешенства — вот и все должностные полномочия в качестве друга. Может, еще про девок слушать да рубиться в контру, когда ему скучно. И ни больше, ни меньше, потому как Тоха категорически против любых переработок: на ночевку — «Прости, у меня малые дома, сам знаешь», в кино — «Ты че, на эту пургу собрался? Я такое не смотрю», бар — «Сдурел? С меня тренер три шкуры сдерет». И получается, что дружба у нас однобокая выходит, без всяких там тусовок, пивка вечером, откровений. Про себя я ему в час по чайной ложке наскребаю, лишнего не вываливаю, говорю обтекаемо, избегая неудобных тем. Так и дружим уже сотню лет в недосказанности. Поднимаю глаза и замечаю, как Скворцов что-то там шкребёт на доске, скрипуче въедаясь мелом до звона в ушах. Вот, еще один кадр, от которого хоть в другой класс переводись, чисто Машка, но с прибором в штанах. Из-под земли ведь достанет, чепушила очкастый. То ему контрольная моя не нравится, то я видите ли форму неправильно ношу, которую, помимо пиджака, игнорирую класса с пятого. И думаете, что он отстал? Ха, не на того напали, прилип похлеще репейника, хрен отдерешь. Поправляет свои окуляры нервно и заводится с нуля: «Ну, если рубашки нет, то я могу свою одолжить». И по-ху-ю, что мне эта его рубашка не сдалась ни в этой жизни, ни в прошлой. Я ему уже аккурат раз сто намекал, но ни цензурный вариант, ни с матами не помогли: опять теребит оправу и что-то лепечет про школьные правила. На этой фразе я обычно сдаюсь, потому что Скворцов — инопланетянин. У него там какие-то свои правила, видимо, потому что про курилку в подсобке он знать не знает, про то, что в старом учительском туалете только ленивый не трахался — тоже. Естественно, он не курит, вы что. А на нас, провонявших табаком, смотрит презрительно и злобно, отворачивается. Потому что это «против школьных правил», а он на эти правила молится там у себя дома, наверное. И не удивлюсь, если где-то рядом с кроватью на скорую руку собрал себе алтарьчик да свечки жжет каждое утро перед выходом из дома. — Закроешь за меня актовый зал? — просит Тоха, когда ручка в моей ладони уже проделала дырку в деревянном столе миллиметров на пять. А мне же не впадлу, я б закрыл. Только вот просит он, потому что у них «сви-да-ни-е», чтоб им неладно было. Но я все равно отвечаю коротко: — Закрою. — Злишься, что домой вместе не идем? — настойчиво интересуется он, рассматривая мою косую челку светлых волос. Не нравится она ему, говорит, что пацанам с каре удобно, а вот так, как девчонка — не по-мужски. А нас ведь двое таких, патлатых, я и Котов. Только к нему Тоха не придирается, а ко мне только и успевает, что очередную претензию приносить. — Не-а, просто настроения нет. — Точно? — Точно. Скрежет моих зубов он не слышит. Но это и хорошо, потому что допытываться Тоха любит долго и упорно, а меня надолго не хватает. Я молчать не умею в принципе, говорливый, а он это знает и мастерски давит на болевые точки. Забираю у него старый ржавый ключ и до конца урока страдаю, сжимая его в кулаке. Чертов Тоха, испоганил все настроение. И ведь знал я, что у нас с ним «ничего» и «никогда и быть не может», но это не мешало мне вляпаться в этого самбиста по самое не балуй. Я ж даже форму его стирал, когда у них че-то с машинкой случилось, вручную, сгорбившись над тазиком. Он ведь не в курсе, что у меня такой техники отродясь дома не было, а стираем мы с дедом по старинке, в пенном пластиковом тазу. Но я специально не говорил. Утащил его шмотки домой и от души на них надрочился. Так, что потом заболел от смущения и с температурой три дня провалялся. Когда Тоха и Машка, попрощавшись, выскальзывают из класса сразу после матеши, на моем лице можно суп варить — так у меня подгорает. Сижу, прожигаю взглядом только что закрывшуюся дверь и едва сдерживаюсь, чтобы не догнать их и не треснуть чем потяжелее. И, когда уже почти встаю, сверху нависает Скворцов. Просто торжество сатанизма какое-то, а не день. — Че надо? — вяло интересуюсь, надеясь, что он по ошибке приткнулся к моей парте и сейчас свалит. Скворцов нервно мнет рукой ворот рубашки и спрашивает: — Они в кино, да? Вот тебе и «здрасьте, добрый вечер». Смотрю на него во все глаза и ехидно выдаю: — А что, на Машку запал? — Нет, Васильева не в моем вкусе. На этой фразе я уже окончательно теряю связь с реальностью. Оказывается, у таких лупозавров тоже есть «свой вкус». — А кто, Тоха что ли? — Глупости не говори, — хмурится староста и, прокашлявшись для храбрости, превращается в старую-добрую версию самого себя. — Что у тебя с контрольными? Двойка на двойке, всю статистику портишь. — А, ты об этом. Ну, ниче, сплошные лебеди. — И тебя это не смущает? Я бросаю взгляд на распечатку, которую он упорно тычет мне в лицо. А там, разумеется, одни неуды друг за другом по матеше напротив моей фамилии. — Нет, если честно. Но Скворцов — это, мать его, Скворцов. У него от моего пофигизма прививка с первого класса стоит. Он складывает руки на груди: — А Нин-Санну очень смущает. Надо исправляться. — Так тебе надо, ты и исправляйся. Ко мне-то что пристал? Взгляд у этого утырка — это то, что меня с первой минуты бесит, с самого нашего знакомства на линейке. Глазища — как бездны, сжирают и сжирают, практически одноцветно черные. Еще и эти его тупые очки с диоптриями, от которых взгляд еще гуще. И он смотрит на меня этими самыми глазами, не отводит ни на секунду. А выдержать этот сканер трудно, поэтому я наклоняюсь, раздраженно поднимаю рюкзак и запихиваю свое барахло, пока Скворцов придавливает меня одним своим присутствием к полу. А он так-то выше меня на голову, весь из себя длинноногий черт, пялится и пялится сверху-вниз. — Хватит страдать, Демченко, — внезапно выдает он, опираясь о парту, — давай я тебя лучше по математике подтяну. — Кто тебе сказал, что я страдаю? — Ты и сказал. Всегда ведь грубишь, когда тебе хреново, — заявляет староста и преспокойно продолжает зажимать меня между выходом и партой, прямо в проходе. Надо же, «хреново». Прям не день, а сплошное открытие, он, оказывается, еще и плохие слова знает. И при этом попадает прямо в цель, не промахивается. Ну да, хреново мне. Потому что Тоха свалил. Потому что меня в кино никогда не звал, а мои предложения на корню отбривал. И ведь ему в лицо не выскажешь, сразу учует, что где-то не там у нас собака зарыта. — Слушай, Скворцов, ну не докапывайся, а? Вон, иди к Купатову, у него двоек побольше будет, — устало прошу я. А так как староста все еще считает, что вот так нагло можно меня прижать и не отпускать, то я демонстративно вылезаю из-за парты через соседний стул. — Ну, пойдешь ты домой, закроешься там. Думаешь, легче станет? И спрашивает это так спокойно, как будто у меня на лбу написано: «Втюрился в Тоху безответно». Но блядский Скворцов не просто так староста, он ведь всегда прав, всегда по нужной траектории стреляет. И тут, конечно, тоже в яблочко. А я ведь так и собирался сделать: закрыть актовый, дотащить себя до кровати и бесцельно плевать в потолок. Потом, когда чуть успокоюсь, пойти перекурить, приготовить деду ужин, а там уже ночь. И сразу спать, чтобы про Тоху хотя бы пару часов в день не думать. — И ты считаешь, что мне от твоей математики полегчает? Скворцов довольно кивает: — Знания очень расслабляют. И вроде послал бы уже этого придурка, но дело-то говорит: Нин-Санна не первый день меня полощет из-за оценок, да и дед порадуется, а дома все равно никаких важных дел. И хотя бы на этот день Антон будет выгнан из моей голову, пусть даже чертовыми интегралами. Тем более староста же не отстанет, это правило такое. Как взбредет что, так сразу в клеща превращается, забирается внутрь, хер вытащишь. — Ладно, раз прямо «расслабляют», то давай сюда свою математику. — Не здесь. Ко мне пойдем, — буднично тянет очкарик. Так будто я круглыми сутками только и делаю, что к нему домой хожу. Переспрашиваю с окосевшей мордой: — К тебе? — Ага, я недалеко тут живу, десять минут пешком. И, надо же, мы реально премся к нему. Сначала закрываем зал, относим ключ на вахту, накидываем куртки и плечо к плечу топаем в сторону кирпичных пятиэтажек, виднеющихся вдали. Скворцов рядом, не отстает, наоборот, бронебойно-быстро летит на своих шпалах, приходится семенить рядом. И, пока иду, рассматриваю его куртку. А она не из дешевых, стильный такой пуховик, мне не по карману. Зато Скворцову к лицу, как раз под цвет его чернявых волос, по-дурацки уложенных в старомодный пробор, какой только он и может носить. Закуриваю, бегу следом, но так далеко не пройдешь, еще и удар схватить можно. Прошу, запыхавшись спустя минуту: — Слушай, Скворцов, давай помедленнее, не на самолет же опаздываем. Тот тормозит, но вместо «ага» вдруг налетает ни с того ни с чего: — У меня вообще-то имя есть. А имя оно и правда есть. Но не подходит его кислой мине, поэтому как-то так с первого класса и повелось «Скворцов-то, Скворцов это». Потому что Ильяс — по-буржуйски, модно слишком. А вот фамилия — почти что надо, вылитый скворец. Неприметная такая птичка, без пафоса и выебонов. Разве что с характером промахнулся. — И что ты предлагаешь? Звать тебя Ильясом? Длинно как-то. — Мама и друзья зовут меня Ясей, — делится задумчиво, но замечает мою изогнутую ухмылку и торопливо добавляет, — но можешь придумать что-нибудь свое. А я стою и по-дурацки на него таращусь. Ладно, допустим, что мама — это нормально, все мы откуда-то вышли. Но друзья! У кого? У скворца, который над книжками щебечет ежесекундно! У того, кто со своими учебниками разве что не за руку ходит? Нет, ну вполне возможно, что Бойко, такой же очкастый типчик из нашего класса, с которым они жопу просиживают почти на всех уроках, его дружбан. Но так больше ведь нет никого, с кем он терся бы рядом! А тут не один, а целых много. «Друзья». — Ты чего? — с беспокойством спрашивает Скворцов. — Да вот думаю, что, ничего себе, оказывается, даже у тебя есть друзья. Не знаю, почему он меня не бьет, наверное, из-за того, что руки свои драгоценные ему жаль, но смотрит недовольно: — А ты из тех, кто по одежке судит, да? — Ничего я не сужу, — мычу в воротник куртки, даже немного стыдно становится. Я ведь и правда не со зла, просто Скворцов… это выше моего понимания. И по одежке, если кого и можно судить, так это меня: дранные старые джинсы с рынка, дешевая куртка, еще дед носил, б/у-шные конвера и копеечные наушники на проводках. Еще и денег вечно в обрез, а подработок хватает разве что на сигареты да презервативы. Но мне и так хорошо, не в бабках счастье. И что, что у меня куртка не брендовая, а конверсы с секонда купил на развес? Главное — морда лисья, всегда с прищуром, волосы красивые, длинные, но не в медь рыжие, а светлые, песочные. Еще и книги хорошие читаю, дед приучил, так что мальчик умненький, на кривую дорожку не сойду. И сам себя останавливаю. Уже сошел, когда с Котовым познакомился. — Ну, вот и отлично, — кивает Скворцов, и мы прем дальше, перескакивая лужи. Ему легко, прыгает там на своих тростинках, а мне приходится подошвами грязную мутную воду месить. У входа в подъезд он тормозит и предупреждает: — У меня дома мама, так что без матов. — Да понял я, не один же ты живешь. И за «деревню» меня не держи, сам же только что про одежку говорил. — Этаж пятый, — сообщает он мне у лифта, и мы синхронно проходим мима створок, сворачивая на лестницу. — Тоже пешком любишь? А я, может, и не люблю, просто привык, потому что живу на четвертом, и как-то само так вышло, что на своих двоих добираюсь. В итоге топаем вместе: он через две ступеньки, я — через одну. И впервые испытываю легкую зависть от того, что ноги такие мне уже в этой жизни не отрастить, в отца пошел. До пятого дошли, не запыхавшись, и Скворцова я даже зауважал. Надо же, спортивный очкарик, лестницы любит. Это правильно, так организм работает, тело подтягивается. На пороге он сразу кричит в пустоту: — Мам, я дома. Со мной одноклассник! Я слышу, как на кухне умолкает вода, а из-за угла выходит его мать. И волей-неволей пялюсь на нее вовсю, потому что… нельзя так, нечестно это. Они выиграли в генетической лотерее? Шулеры? Где ж столько роста-то отсыпают, раз мне не досталось. А еще она красивая. Это даже мне заметно, потому что черты лица — аккуратные, пропорциональные, глаза — такие же черные, как у Скворца, сразу видно, что от матери, губы тонкие, но выразительные. И взгляд её тоже гнетуще-наблюдающий, какой-то мутный, но добрый. — Яся, ты сегодня поздновато. Задержали? — Нет, — он жестом предлагает мне поздороваться. Лепечу, протягивая руку: — Серы… — прикусываю губу, — Сережа Демченко. Она с улыбкой жмет мою горячую ладонь: — Нино, — отвечает приветливо, — а дедушку твоего я знаю. Частенько на родительских собраниях видимся. Тут мне, конечно, становится немного не по себе. Мать Скворцова, понятное дело, на такие собрания ходит для поднятия самооценки, потому что сыну любимому уже памятник при жизни можно ставить, а вот дед… Ему за меня иногда и краснеть приходится. Не всегда, конечно, я ведь не идиот: с литературой дружу, на истории упорно выбиваюсь в лидеры, а вот с математикой как-то не сладилось у нас. — Очень приятно. — И мне. Яся, — обращается она к Скворцову, — угости Сережу чаем, а мне бежать уже нужно, опаздываю. В холодильнике торт еще остался, можете доедать. Она накидывает куртку-пуховик, забирает с тумбочки ключи с телефоном и, чмокнув старосту в щеку, машет рукой. Когда дверь за ней закрывается, я наконец могу немного осмотреться. Скворцов проводит меня на кухню, маленькую, но стильную, чистую. Не то, что у нас с дедом, которая еще раньше него строилась. Все аккуратно, какие-то баночки-скляночки, маленький тостер, турка на плите, два вида цветных полотенец. Плитка на стенах тоже светлая, в черные крапинки, как будто выцветшая полароидная фотка. Скворцов усаживает меня на стул: — Чай, кофе? А я кофе люблю только пакетированный, дешевый, поэтому любопытно сую нос в банку, вдыхаю. — Давай кофе. — С молоком? — Ага. — Сахар? — Одну ложку.