Тихоня 2

Вы боитесь взглянуть правде в глаза, но хоть соблюдайте приличия и не мешайте мне сходить с ума

Скворцов, естественно, ориентируется в своей кухне отлично: с верхней полки достает турку побольше, маленькую убирает, из холодильника вытаскивает пачку молока, банку у меня из рук вытягивает, засыпает ложками. Наблюдаю за его спиной, ровной, не как у меня, когда в три погибели сворачиваюсь. И за лопатками, которые сквозь рубашку и пуловер просвечиваются. А сам не верю, что сижу у Скворцова на кухне и командую, сколько мне там ложек сахара надо. Только с утра думал, что меня вряд ли чем-то можно удивить, а теперь покачиваюсь на стуле, рассматриваю белые занавески у окна. — Ты на маму похож, — заявляю ему, когда спустя десять минут он ставит передо мной чашку. Первый глоток делаю неспешно, пробуя на вкус горечь скворцовского кофе, — рост у вас, конечно, чума. — Семейное, что уж поделать. Зато лампочки удобно вкручивать. Смотрю на него и не верю. Шутит. Этот пережиток историй про идеального школьника шутит прямо передо мной и не стесняется! Не Скворцов это, а фальшивка какая-то. Тот должен сидеть над учебниками и зубрить графики и переменные до рассвета, а не бросать мне в лицо эти короткие и неожиданные остроты. Но я все равно улыбаюсь в чашку, что удивительно даже для меня. — А торт будет? Скворцов кивает и мигом вытаскивает два куска торта, кладет их на блюдечко и ставит рядом. — Кра-со-та! Мама пекла? — Я. Откусываю кусок, морщусь от удовольствия, от сладкого привкуса сметанного крема и переспрашиваю: — Что, «ты»? — Торт я пек. Кусок застревает где-то в горле и, пока я судорожно хватаю ртом воздух, Скворцов вообще без лишних мыслей бьет меня по спине. И даже не спрашивает разрешения. — С-совсем охуел? Кто ж так делает? — с обидой огрызаюсь, когда ко мне возвращается возможность дышать. — Так а если б ты тут помер на моей кухне? Чтоб я матери сказал? — Я быстрее помру, если ты меня так хлестать будешь, идиот. Впрочем, наша перепалка не мешает мне съесть все до последней крошки и напиться кофе. Слизывая с щек крем покладисто, как и положено гостю, хвалю: — Пиздец, как вкусно. Если это реально ты сделал, то бросай школу, иди в пекари, — для наглядности провожу пальцем по тарелке и остатки молочного слоя с удовольствием отправляю в рот. Некрасиво, зато показательно. — Может, и пойду, не знаю еще. — Реально печь? Ты же у нас гений, тебя там уже на твоих математических кафедрах заочно везде по блату наверняка приняли. Но Скворцов только корчится: — Нигде меня там не приняли, — он бросает взгляд в мою пустую кружку. — Хочешь еще кофе? И пойдем заниматься. Я соглашаюсь, и мы еще десять минут сидим в тишине. Вернее я-то сижу, а он гремит туркой, ложками, банками, готовит мне чудо-пойло. — Курить охота. У тебя есть балкон? — Подожди немного, закончу и отведу. И даже не ругается, что я собираюсь задымить в его доме. Чу-де-са, а не день. Поэтому я с довольным видом принимаю в руки чашку и покорно иду за ним по коридору. Он открывает дверь в конце и пропускает меня внутрь. — Моя спальня. Здесь будем заниматься, — Скворцов дает возможность прошмыгнуть первым, — а балкон ты и сам видишь. Но я пока туда не смотрю, оглядываюсь: комната небольшая, тоже светлая, широкая кровать-диван у стены, компьютерный стол, комп, тетради горкой у ножки стула, какие-то коробки и плакаты Yochi на стене. — Да ладно, тебе нравятся Yochi? — едва не кричу на побледневшего от неожиданности Скворцова. — А что такого? Это тебя удивляет? Я размахиваю руками и с трудом не выплескиваю кофе на ковер: — Конечно! Где плакаты с таблицей Менделеева? Где Ньютон в рамке с сердечком? — тыкаю пальцем в гонщика на двухколесном коне. — Мотобанда, мать его, Скворцов! А ты еще спрашиваешь, удивляюсь ли я. Пиздец! Скажи еще, что где-то под школой припарковал моцик, и я вообще откинусь. — Не надо откидываться, пожалуйста, — на полном серьезе лепечет этот человек-праздник, — нет у меня мотоцикла. Но я хотел бы попробовать сдать на права и купить, когда мне исполнится восемнадцать. — О, боже, — я картинно хватаюсь за сердце, — мне срочно нужно покурить. Я пойду, ладно? Оказывается, что Скворцов решил свести меня в могилу. Ничем другим описать его бенефис не могу, потому что, как только мы выходим на крытый балкон, накинув куртки, он вытягивает пепельницу, пачку и спокойно прикуривает. В смысле, мать его, реально зажигает передо мной сранную сигарету и начинает блаженно дымить в потолок. — Кто ты и куда дел Скворцова? — шепчу тихо, а у самого аж руки чешутся врезать ему. Выпендрежник хренов, правила он любит, как же! — Я в школе не курю, это против… — … правил. Знаю я, — заканчиваю раздраженно за него, но оторваться от его пальцев, между которых дрожит сигарета, все равно не могу. Еще ведь и мою марку покупает, пачка такая же синяя, как и та, что выпирает в кармане джинс. И курит их не как я, не быстрыми короткими тяжками, а медленно, цепляя губами фильтр больше чем на секунду. Как будто тащиться от того, что дым затягивает его легкие в черную вязь. — Ладно, ты выиграл, — говорю я, все еще посматривая на то, как он заботливо стряхивает пепел, а потом заново начинает себя губить. — Что выиграл? — Ясей я тебя звать не буду. Но что насчет «Иля», как тебе? А ему, кажется, нравится, потому что он внимательно смотрит на меня, глаза в глаза, и повторяет про себя это имя, пробует его на вкус. И впервые за одиннадцать лет видится мне человеком, а не бездушной стопкой нравоучений. На линейке в первом классе Скворцов выделялся: стоял, запакованный по горло в рубашку, дрожал от косого сентябрьского дождя и, переминаясь с ноги на ногу, плакал. И это был последний раз, когда я запомнил его таким, маленьким и эмоциональным. И то ли он боялся своих слабостей, то ли просто не желал ими делиться, но с того дня превращение в робота происходило прямо на моих глазах: он все реже улыбался, все крепче прижимал к себе учебник, всё чаще горбился над тетрадями. Он никогда не был злым, просто не видел смысла в том, чтобы с кем-то сближаться кроме своих учебников. И сейчас, когда он вот так просто взял и закурил передо мной, раскрылся, то могу ли я считать себя единственным, кто из двадцати четырех учеников нашего класса достоин стать хранителем его первочеловечности? Просто взять и удержать в себе эту тайну, чтобы только я знал, что он курит «парламент» в темно-синей упаковке с облегченным фильтром. — Мне нравится, как звучит. Необычно. — Ты не думай, что «Скворцов» исчезнет, потому что твоя фамилия мне тоже нравится. Хотя она совсем тебе не идет. Он удивленно поворачивается, чтобы уточнить: — Не идет? Почему? Я улыбаюсь одними губами. Сказать ему, что скворцы — птицы стайные? Что им нужно общение, что своих сородичей они опекают, а самок — берегут? Что эти черноперые — агрессоры, из-за них популяции ласточек вымирали? Но я не ласточка, а Скворцов просто носит фамилию, которая ему не подходит. Поэтому я не делюсь своими познаниями в биологии, оставляю их внутри себя, невысказанными. Да и какая ему разница, если завтра он снова запакует себя в свой любимый пуловер и превратиться в ту, старую версию себя? Может, оно и к лучшему, если он ничего не узнает про скворцов. — Просто так. Мы докуриваем и перебираемся в комнату. Он уходит ненадолго и возвращается со стулом, ставит его рядом со своим у стола. — Я переоденусь, ладно? И так прокурил всю форму. — Ага, без проблем. Скворцов стягивает пуловер через голову, выворачивает и аккуратно вешает на плечики. Так же заботливо пуговица за пуговицей расстегивает рубашку, стоя ко мне спиной. У него узкие плечи, он худой и слегка костлявый, но я все равно наблюдаю за тем, как изгибается его позвоночник, когда он наклоняется за домашней толстовкой. У Скворцова крыльев, конечно, нет, но есть чудовищно острые лопатки и, я практически уверен в этом, выпирающие ключицы от его несуразной худобы. Он высокий, стройный, но без юношеской привлекательности, а его тело больше похоже на тело взрослого, чем подростка. А еще Скворцов освобожден от физкультуры, поэтому я впервые вижу его без одежды, без этих дурацких пуловеров, которыми у него весь шкаф забит сверху донизу. — Хватит пялиться, мне неловко, — просит он, когда я откровенно долго изучаю резинку его боксеров, торчащих над кромкой школьных брюк. Штаны он передо мной не переодевает. Берет с собой домашние и выходит за дверь. Пока его нет, изучаю скворцовскую писанину на столе: какие-то заметки, учебные формулы, несколько корявых рисунков. Особенно мне нравится набросок маленькой тощей собаки в уголке его тетради. Так он еще и рисует. Не как наш Пашка, конечно, ему далеко до таких талантов, но вполне сносно, с душой. Монитор у него тоже нетипичный для Скворцова: весь обклеен стикерами, какими-то незнакомыми мне брендами, формулами. Вот с последним, да — вылитый Скворцов. В уголке неприметная записка: «Мой новый номер» и номер. И я почему-то достаю из кармана свою раздолбанную мобилку и записываю цифры. Пусть будет, в телеге-то он все скрыл, прячется. Если это его, то хорошо, если чей-то еще — сброшу. Когда он возвращается, я смотрю на него не сразу, слишком увлечен чтением белиберды под стеклянной накладкой стола, поэтому скворцовские изменения проходят мимо меня. И, едва он наклоняется, чтобы вытащить тетради из рюкзака, наконец вижу, что свои дурацкие неуклюжие очки он все-таки снял. — Серьезно, линзы? — за сердце уже не хватаюсь. — Ты имей ввиду, что мой запас охуевания почти на нуле. А он еще и волосы перекинул, сменил пробор очкарика на пробор нормального человека. — Скворцов, ты же не Кларк Кент. Что за маскировка? — Не понимаю, о чем ты, — отвечает мне этот горе-супермен, присаживаясь рядом. Так я узнаю, что фильмы про спасения мира Скворцову мало интересны. — Зачем это прикид ботаника, если ты можешь выглядеть по-человечески? Он неопределенно пожимает плечами: — Это не прикид, мне так комфортно. Не люблю нарушать правила там, где они есть. — Так нигде и не написано, что тебе надо выглядеть как очкозавр. Скворцов бросает на меня недовольный взгляд и грубо пинает в плечо. А удар у него неслабый, не под стать его нежным рукам: — Я тебя кофе напоил? Напоил. Сделай вид, что ты хороший гость, не обзывайся, — он придвигает стул ближе ко мне, достает учебники. — А теперь давай заниматься, пока ты меня окончательно не разозлил. Где-то через час, когда от зубрежки уже чувствую испарину на лбу, понимаю, что про Антона я впервые забыл надолго. Не думал о том, что там, в глубине кинотеатра, он, возможно, уже залез Машке под юбку своей крепкой рукой и целует ее так, как хотел бы целовать его я. Не вспоминал ни про его короткий ежик волос, ни про форму по самбо, которая ему чертовски к лицу. Вообще из головы вылетело. Зато упорно, потирая виски, вдалбливаю в себя вопросы для теста под чутким руководством Скворцова. А он не связывает меня по рукам и ногам, дает возможность пробовать и ошибаться. Потом уже, въедливо проверяя мою писанину, аккуратно черкает почти все красной гелиевой ручкой, но не кидается обвинениями, не называет «тупым». Учит он меня тоже мягко, без давления, спрашивает только: «Почему возвел здесь корень в третью степень? Неверно, смотри, как нужно». И расписывает каждую задачу, словно решебник. Но не дает мне разбираться самому, дотошно, но вкрадчиво объясняет, как все-таки надо. Понял ли я все? Да ни черта. Но какие-то базовые основы, формулы, да и принцип в целом стали очевиднее, чем сегодня утром. С успехом решаю три задачи из шести, но валю оставшиеся. А Скворцов не сдается: врубает комп, гуглит и копирует ссылку. — Здесь видеоурок, препод нормальный, интересно рассказывает. Посмотри перед контрольной, поможет, — он открывает телегу и вбивает название нашего общеклассного чата. Находит мое имя в списке и отправляет линк на ролик. Только и успеваю заметить, что напротив «Серый» стоит эмодзи с волчонком. Толкаю его локтем и достаю телефон. А я ведь только-только его записал. Улыбаюсь, поворачивая экран: — О, смотри. Ну, а там понятно, что он видит: собственный номер телефона и симпатичный смайлик с птичкой, подпись «Скворец». Думал, обрадуется, но он только вздыхает: — Сказал же, что будешь звать не по фамилии. — Так это и не фамилия. Ты вообще меня «Серым» назвал, я ж не злюсь. — Тебе и не из-за чего. — А тебе? — парирую я. У него задумчивый взгляд, он все еще буравит экран моей мобилки: — А мне «Иля» больше нравится, прикольно так. Еще и ново. — Ой, ну-у раз так хочешь, — протягиваю бодро и редактирую текст. Вместо скворца — короткое «Иля», эмодзи оставил, не меняю. — Нравится? Он кивает: — Очень. Мы еще раз уходим на перекур, обсуждаем учебу, музыку и спорт. Оказывается, что на физ-ру этот придурок не ходит из вредности: по знакомым где-то раздобыл справку, мать подписала, а он и прогуливает. — Ну, ты сам мне скажи, — жалуется Скворцов, — зачем идти и самовольно страдать, ползая по канату взад-вперед? А «вышибалы» ваши, это же ужасно опасно. Я ржу и киваю, потому что в прошлом году как раз из-за подачи Котова две недели проходил с гипсом на пальце. — А бег по кругу? Что за шабаш вообще, кто это придумал, — продолжает он, затягиваясь. А мне уже не просто смешно, хохочу с его недовольной мины во все горло. — Про прыжки через козла даже говорить не хочется, форменное издевательство. — Ты же высокий, че прыгать-то? Перешагнул и все тут. Он косится на меня и бурчит: — Так и я об этом. Даже прыгнуть не получается, потому что ноги о брусок цепляются, валюсь вбок. — А как же физические нагрузки? Девочкам нравятся подтянутые мальчики. Скворцов кривится, как будто лимон целиком в рот выдавил: — С чего ты решил, что мне это интересно? А я, вдыхая никотин, так и замираю с сигаретой у рта. — Ну, тебе же семнадцать. Гормоны, созревание, все дела, — бормочу удивленно. — В нашем возрасте положено хотеть все, что движется. — Положено? Кем? — у Скворцова дурацкое непонятливое выражение лица. Как будто я глупость какую сморозил. — Если вы такие, то это не значит, что я такой. Может, мне этого и не нужно. — Брешешь же, да? Скажи еще, что порно не смотришь. Он опять на меня таращится, как на идиота: — Ты со всеми так? — Как? — а потом до меня доходит, что он имеет ввиду. — Открытый? Без комплексов? Со всеми. Так смотришь или нет?