Тихоня 2

Рано или поздно всякая правильная математическая идея находит применение в том или ином деле

Скорцов. Первый класс. На линейке я чувствую, как ноги проваливаются сквозь асфальт и уходят глубже, вниз. Стоять ровно и держать в руках пышный букет гвоздик нет ни сил, ни желания — он весит как будто бы тонну, поэтому ладонь так и тянет к земле. Я вижу, что на меня смотрят: эти взгляды отслеживают каждую слезу, которая катится по пунцовым щекам, каждый мой тихий всхлип, мои дрожащие плечи. Всех этих детей я еще не знаю, мне не знакомы их лица, их шутки кажутся лишними, а вдохновленные шепотки про грядущий школьный день хочется словить, словно мух, если б это было возможно, и сжать в кулаке. Или закрыть уши, чтобы все это растворилось где-то подальше от меня. Мама стоит в толпе родителей, но ко мне не бежит, её взгляд такой же пустой, как и мой собственный. Этих послепохоронных дней не хватило, чтобы выбить из нас тоску. Мы должны были быть здесь втроем, она, я и отец. А теперь нас двое, а мать запакована в черное платье вместо того яркого, розового, которое висит в чехле в спальне. Оно уже ни к чему, потому что папин костюм, кремовый, словно сливочное мороженое, тоже навсегда останется на вешалке шкафа. Они специально подобрали парные наряды, а теперь пары нет. И отца тоже. А мне только и остается, что плакать на школьной линейке, на которую он не пришел. Я честно пытаюсь сдержать в себе злость и завистливое чувство собственной неполноценности, когда рассматриваю сквозь слезы чужих родителей и улыбки своих же одноклассников. Но эта мутная черная жижа, сочащаяся где-то внутри, покрывает меня с головой, и кроме волн гнева её с меня ничего не смоет. А потом я замечаю мальчишку, мелкого, с патлатыми светлыми волосами, в каком-то явно не по-размеру дешевеньком костюмчике. Он пялится на меня, на мои слезы, а потом спешно отворачивается, пойманный за подглядыванием. Поднимает руку в воздух и машет кому-то в стороне. Ему отвечает старик в жилетке, стоящий поодаль, и грозно кивает, заставляя мальчишку опять обратить внимание на директорскую речь. Обычный такой мальчуган, но я почему-то больше от него взгляда не отвожу. Скворцов. Шестой класс. — Здесь ставишь прочерк, а тут галочку. Понял? В этом примере ты тоже ошибся, зачеркивай. Я диктую по указке, а Серый, недовольно сморщившись, криво калякает на листке правильные ответы. Он, конечно, мне очень благодарен, я надеюсь, но с виду выглядит разочарованно. То ли тем, что я в математике шарю лучше, то ли тем, что заставил его исправлять домашку, пока НинСанна не забрала листки. — Скворцов, можно я уже пойду? Там пацаны в футбол гоняют. — Пиши давай. Пока не закончишь, не отпущу. Он покорно вздыхает, но продолжает исправно мазюкать ручкой по бумаге. — Тут вообще все убирай, какие-то глупости понаписал. Кто так решает? Смотри, как нужно. Я наклоняюсь, чувствуя, как моя ладонь соприкасается с его рукой, и, выхватывая ручку, аккуратно пишу на черновике цифры, медленно, чтобы до Серого дошло. — Понял? Он кивает: — Ага, понял я, понял. Теперь можно домой? Но по моему строгому взгляду видно, что нельзя. И он опять усердно хватается за задачки, сгорбившись над партой. От усилия высунул даже кончик розового языка и, нахмурив брови, шепчет тихонько: «заколебал». А я-то не глухой, слышу, но не комментирую. Обидно, но терпимо. Потом поймет, что я просто хочу ему помочь, чтобы из школы не выгнали. Так-то Серый нормальный мальчишка, умный, на лит-ре вечно выпендривается, но вот с матешей не сошлись характерами, каждая контрольная сразу в двойку превращается. — Я устал, не могу больше, — канючит он, поднимая на меня глаза. А взгляд действительно тоскливый-тоскливый, но вовсе не уставший. Так и вижу, как в них отражаются сетка футбольных ворот и мяч. Точно играть хочет, а не сидеть тут со мной в кабинете и страдать над умножением. Через полчаса, когда он уже начинает ерзать на стуле, я все-таки добрею. — Ладно, иди. Дома перепишешь, сдашь завтра сам. Понял? — Да-да. Я тогда побежал? — радостно интересуется Серый, вскакивая со стула. — Беги. На улицу я выхожу не сразу, заношу журнал в учительскую, прощаюсь с преподавателями, меняю сменку на осенние ботинки. Рюкзак за плечом кажется неподъемным, но я-то знаю, что несу гордо знания, а не просто так ломаю себе позвоночник. Мимо площадки иду, рассматривая, как Серый, уже давно мокрый от активного бега, пинает мяч ровнехонько в цель и победно вскрикивает, довольный своей меткостью. Его влажные волосы липнут к лицу, а мне все еще кажется, что Антон был не прав, когда сказал, что «длинные патлы Серому не идут». Идут, даже слишком. Настолько, что я все еще смотрю только на него. Скворцов. Восьмой класс. Когда у Серого льет с носа, Машка, бледная от вида крови, несется вон из класса, а мне приходится бежать в кабинет врача, брать ватку, марлю и лететь обратно. Сердце бешено стучит, когда я перехожу на бег, но я все равно почему-то бегу, ступеньки уже не кажутся непосильным препятствием. Он сидит на стуле, не двинувшись с места, а руками закрывает нос. Его пальцы давно красные, а Серый все равно беспомощно озирается по сторонам, не зная, что с этим делать. Я прижимаю вату, не обращая внимания на его недовольный взгляд: — Не дергайся, чуть запрокинь голову. Что-то болит? Мой рост уже давно дает мне преимущества, но сейчас испуганный Серый кажется мне еще меньше, чем раньше — сидит себе, покорно разрешая мне держать его голову правой рукой, прихватывая незаметно волоски. И я не отказываю себе в удовольствии сжать их чуть крепче нужного. Может, так я самоутверждаюсь за годы его презрительного ко мне отношения? Но я не ощущаю в себе злости, мне просто хочется вот так вот стоять рядом и смотреть, как он позволяет мне быть ближе обычного. Серый мямлит мне в ладонь: — Нет, я не знаю, почему так вышло. Первый раз так. — Не переживай, скоро пройдет. НинСанна уже набрала твоего дедушку, он скоро за тобой приедет. — Зачем? — испуганно вскрикивает он. Руку мою отодвигает небрежным ударом. — Не надо дедушку, у него много работы. А я уже знаю, что матери и отца у Серого нет, погибли, когда тому было пару лет от силы. — Он уже в пути, успокойся. Ты не оторвал его от дел, у него как раз перерыв между лекциями. — Точно? — обеспокоенно уточняет он, изгибая брови. — Точно. Когда Серого забирают, я почему-то прячу окровавленную ватку в карман. И еще долго смотрю в окно, наблюдая как они бок о бок с дедушкой идут к старой иномарке. Скворцов. Девятый класс. Первое полугодие. Пальцы меня не слушаются с первого раза. Но я все равно дрожащими руками набираю эти ужасные слова в поисковике. Среди тонн мусора и порно-шлака я с трудом нахожу то, что мне нужно, и, пока мать на работе, закрываю дверь на щеколду. Первые секунды мне хочется остановить весь этот кошмар и стереть из памяти, но я отчего-то продолжаю смотреть, как парень услужливо подставляет щеки под удары. Мое сердце екает каждый раз, когда в наушниках раздается громкий хлопок. Этот звук, проникая внутрь меня, заставляет мой член крепнуть под резинкой трусов. — Это ненормально. Я сам ставлю себе диагнозы, мне для этого не нужен психолог. Потому что вот это все, это видео, этот парень, эти шлепки до кровавых пятен, не вписывается в норму. Так не должно быть. Это противоестественно, неадекватно, не-норм-аль-но. Не так, как у Момояна, который соловьем поет про буфера своей соседки по подъезду. Только меня не вставляет от сисек, мне на них и смотреть-то не хочется. Зато на этого парня, так отдаленно напоминающего Серого, у меня встает сиюминутно, едва я цепляюсь взглядом за первый красный след на бледной коже. Но я-то знаю, что дело не в актере, мне до него, если честно, по барабану. Дело в той самой окровавленной ватке, дело в том самом мальчишке, который умудряется изо дня в день наставить себе синяков. Дело не в ролике и не в удачной съемке. А в том, что у меня от Серого давно кроет, и это точно уже шиза, раз я сравниваю его с каким-то незнакомцем, у которого явно беды с башкой: его тоже уносит от всего этого разврата. Я еще держусь, не тянусь рукой к белью, просто рассматриваю каждый удар, как под лупой. И я уже заведомо знаю, что это не просто интерес, это пинок под дых, это контрольный выстрел в голову: уже никогда не смогу стать тем Скворцовым, который был раньше, который не открыл этот чертов сайт и не нашел этот ролик. И теперь я еще больше себя ненавижу, но в этой ненависти захлебнуться трудно, потому что рука не останавливает видео, не тянется к клавиатуре. И можно сколько угодно отрицать очевидное, но теперь, когда я знаю, как быстро на коже багровеет удар от ладони, мне уже не быть прежним. Скворцов. Девятый класс. Второе полугодие. — Бля, Серый, не дергайся. Черт, нахрена тебе эти дурацкие джинсы! — тихий шепот из кабинки режет мне не только уши, но и что-то внутри. Я не знаю этот голос, но уверен, что там, за деревянной перегородкой, эти двое точно не пасьянс раскладывают. Стоит уйти, выбежать, но я остаюсь слушать, как Серого, после короткого стука и переругиваний, начинают аккуратно трахать в школьном туалете. Мальчишка не воет, не кричит, тихо стонет в такт шлепкам, а я чувствую, как мое лицо начинает гореть от стыда. Я здесь невольный слушатель, который решил пойти в старую учительскую уборную, чтобы в тишине позаниматься английским. А теперь вместо «how are you, Eddy?» мне хочется спросить у самого себя: «Как ты, Яся, в норме? Держишься? Или все-таки зайдешь внутрь, чтобы за шкирку сюда вытащить этого придурка?». Только ответов на вопросы нет. Ну, допустим, вытащу. И что я ему скажу? «Слушай, Серый, ты не достоин секса над унитазом. Давай со мной, дома, как нормальные люди. Только я ничего не умею, разве что дрочить, но ты ж научишь?». Вот Серый оборжется до упаду. И наверняка даст мне по лицу. Это если он вообще вспомнит, что я не только староста, но еще и обычный пацан, у которого тоже может стоять член. Он меня не замечает. Ну, в том смысле, в котором заметил своего партнера по кабинке. Для него я «Скворцов», «зануда», «очкарик». Еще и не в его вкусе наверняка, потому что ему вечно такие, как Котов, нравятся, модные красавчики с классными стрижками. И явно ему на мои недешевые очки совершенно начхать. — Скоро кончу, — шипит Серый, а шлепки становятся активнее. Даже слишком, потому что я невольно кошусь на дверь, надеясь, что английским в туалете решил позаниматься только я. Но никто не заходит, а мне все еще страшно нарушить все, сделав излишне громкий шаг. Поэтому я жду, когда они закончат, чтобы, пока те щелкают пряжками ремней и натягивают штаны, незаметно тенью выскользнуть из этого кошмара. Я бы и рад, кстати, подрочить, потому что уже невмоготу стоять с колом в белье, но и на моих школьных брюках такая же пряжка, звук которой ни с чем не спутаешь. Приходится сжимать губы и слушать стоны по другую сторону уборной. А еще надеяться, что однажды, когда Серый прозреет, трахать его уже буду я. Только это больше походит на полоумные мечты, чем на реальность. — Вытаскивай давай, скоро звонок. Это говорит Серый спустя пару минут. И я слышу долгожданный шум, пока они торопливо натягивают вещи. Подгадывая момент выскальзываю наружу. Приходится прикрывать пах рюкзаком, пока бегу на этаж ниже и, запираясь уже в другом туалете, наконец-то стягиваю с себя брюки и накрываю член рукой. — Это ненормально, — повторяю в очередной раз я, но все равно спешно двигаю рукой, вспоминая, что стонет Серый просто бесподобно. Скворцов. Десятый класс, второй семестр. Пашка вливается быстро, но не как поток воды, а как ньютоновская жидкость, только в обратную сторону. От нас ему ничего не нужно, мы для него пустое место. И, пока в руке есть пачка с сигаретами, наше общество его вообще мало интересует. Мы пару раз встречаемся в коридоре, иногда переговариваемся у входа в класс, но все эти разговоры случаются только из-за того, что я староста, а он — почти прилежный ученик. И беседы выходят короткими, скучными и формальными. — Соберешь со всех листки? Я сегодня не могу, попросили помочь в учительской. — Соберу, без проблем. Вот и все, поговорили. И хоть наблюдать за Хименовым мне нравится, но эта его беспочвенная холодность настораживает: как будто он отталкивает нас без всякой причины, просто от нежелания становиться ближе. Примерно так, как у меня с Серым: тот вроде бы знает, что я существую, но не придает этому никакого значения. Есть — хорошо, нет — еще лучше, некому будет его пилить. — Пойдешь в кино? Собираемся смотреть боевик, — это я уточняю у Пашки спустя пару недель, когда он уже успевает немного освоиться в нашем классе. — Нет, не люблю кино. — Да? То есть тебя больше не звать? — Не-а, не зовите. Я редко туда хожу. Примерно такие разговоры. Иногда его, конечно, хватает на диалоги пообъемнее, но это скорее исключение из правил. Он только и делает, что взмахивает своим бордо и утекает от нас в противоположном направлении. А еще вечно дымит, дымит, дымит. И однажды наверняка сляжет с каким-то осложнением в легких, но об этом я ему не говорю — не мое дело, с чем он там потом бороться будет из-за своего курения. Серый, кстати, тоже начал дымить, и теперь от него вечно пахнет табаком. Только в отличие от Пашки, от которого так же едко тянет гарью, запах Серого мне нравится. И, когда он проходит мимо, я шумно вздыхаю, чтобы этот аромат дешевых сигарет и странного дезодоранта крепче отпечатались в памяти. — Поможешь распечатать листы? Надо просто сходить в учительскую, там принтер. Вот флешка, — тяну её Хименову, сидящему в конце класса. Тот недовольно вытягивает наушник из уха. — Больше желающих нет? 
Я киваю. — Ладно, распечатаю. Давай сюда свою флешку. И такие вот дурацкие короткие ответы меня начинают раздражать. Неужели мы совсем ему неинтересны? Даже немного? В одном классе ведь, а всю атмосферу нам портит: что ни день, то очередной отказ, разве что на мои просьбы соглашается, скривив лицо. Может, стоит обсудить это с классной руководительницей? От этой идеи отмахиваюсь, потому что потом Пашка мне точно свернет шею и закроется на все засовы, если он еще этого не сделал. Серега же — его полная противоположность: вечно трындит со всеми, носится туда-сюда, только и слышно «Серый, пойдем в волейбол порубимся», «Серый, давай по пиву», «Серый, пойдем в курилку». А я даже завидую, что никуда его позвать и не могу, только и делаю, что нахожу взглядом его спину, когда он опять куда-то сваливает. И, естественно, меня не зовет, потому что я «очкарик», «ботаник» и «Скворцов», как имя нарицательное. Через неделю, когда от предложений «в курилку» уже у меня свербит, хотя зовут Серого, я тайком краду сигарету из его пачки и после уроков, спрятавшись неподалеку от школы, за гаражами, впервые затягиваюсь. Кашляю долго, громко, ощущая, как режет горло каждая последующая тяжка. Но я все равно продолжаю курить, представляя, как расширятся зрачки Сереги, если он узнает, что я смолить-то из-за него начал. Наверняка сморозит какую-нибудь ерунду, как и всегда. А я точно покраснею, потому что уже давно сам заметил, насколько жарче мне становится в его присутствии. — Тебе Серый нравится? Голос Пашки раздается над ухом, а я едва не проглатываю бычок. Хименов, присаживаясь рядом, стягивает обертку с новой пачки и аккуратно прикуривает. — Паш-ш-ша, ты что тут делаешь? — испуганно тяну, надеясь, что мне мерещится его фигура из-за надписи «курение вредит вашему здоровью», видимо, ментальному. Но Пашка живой, его можно потрогать и пощупать, а дымит он, элегантно присев на корточки рядом со мной. — Так что, я прав? А я не знаю, почему отвечаю ему честно. — Прав. И мы молча курим, рассматривая железяки, блестящие под лучами солнца. Скворцов. Одиннадцатый класс. В школе я задерживаюсь не специально, просто приходится разбираться с пачками контрольных, которые мне спешно всунули вместе с правильными ответами. Поэтому уже битый час сижу, перелистывая чужие работы и черкаю красной ручкой, будто мне заняться нечем, кроме проверки этой ерунды. У Машки как обычно твердая четверка, а ошибается она стандартно на письменной части. У Момояна — хилый трояк, а текст откровенно слабый и «ниочемный». Котову тоже вывожу тройку, хотя стоило бы накалякать четверку с минусом, но я все еще не могу ему простить эти его терки с Серым, которые не заметить просто невозможно. Из кабинета выползаю, когда на улице уже давно темно, и, проходя мимо математического, вдруг чувствую крепкий запах гвоздичного табака. А такой только у одного чудика и есть, того что с красной краской в обнимку спит. — Паша, ты совсем офигел? — я залетаю внутрь и предсказуемо встречаюсь с Хименовым взглядами. Тот удивленно изучает мое лицо в проеме двери и, скорее на автомате, чем специально, прикуривает еще раз. Сам он уютно расположился в горе картона, заплел на голове дурацкие баранки и, весь обляпанный в краске, рисует нам декорации. — Ты что тут делаешь? Я свирепею: — Какая разница? Быстро туши! — Не хочу. 
У меня от этого «не хочу» аж зубы скрипят. Хочется подлететь к нему и вырвать из рук сигарету, но я-то сам помню, как мы вдвоем дымили за школой, так что козыри не только у меня в рукаве. — Тебя поймают! — И ты туда же. Не поймают, скажу, что строители курили. И вообще, — он вдруг натягивает хитрую улыбку на лицо, — как там с Серым дела? А я Хименова уже успел выучить, не зря с ним у гаражей перетирали за жизнь, он ведь меня и научил всю эту дрянь в рот тянуть. Поэтому такими фразами он зря стрелять не будет, каждое слово ведь подбирает специально, лишнего не скажет. — А что, хочешь выдать? — Нет, просто напоминаю, что и на старуху бывает проруха. Ты меня не сдавай, и я тебя не сдам. Мне только и остается, что обреченно опуститься на стул. — И что ты ему скажешь? «Серый, Скворцов в тебя втюрился»? Да ему по барабану, он явно не по мне слюни пускает, а я Антону не ровня. Пашка понимающе кивает, хотя мне от этого ни разу не легче. — А ты возьмешь и опустишь руки? Я ядовито выплевываю: — Есть другие предложения? — Ну, как минимум у тебя есть преимущество, — он тушит сигарету и, перекатываясь на живот, неспешно делится мыслями, пока я пытаюсь понять, в чем я лучше Тохи, кроме математики. — Ты в Серого влюблен, а Антон — нет. А еще ты умный. Вот и пользуйся. — Ага, прийду к нему и скажу: «Давай я тебя научу решать задачи на интегралы», и он сразу падет к моим ногам. Так ты себе это представляешь? Пашка улыбается и пожимает плечами: — Если в нужный момент прийдешь, то, может, так и представляю. — А как понять, что он «нужный»? — О, ты же староста, умный парень. Поверь, когда это случится, ты точно поймешь. Просто немного подожди, — он бросает взгляд на дверь. — А теперь иди, потому что скоро вернется Котов, а я не хочу испортить себе свидание. — И ты, Брут? Что вы все в нем нашли? — сперва недовольно буркаю я, но все равно встаю со стула. — Раз он здесь, скажи, чтоб по физике лучше готовился, одни двойки вперемешку с тройками. Пашка еще раз кивает на выход, и я, задумавшись про какие-то там «нужные моменты», все-таки ухожу, махнув ему рукой на прощание. Может, не будет такого, что Серому вдруг понадобится моя математика. А даже если и понадобится, то я во всей этой романтике ни черта не смыслю. А если упущу? А если вовремя не додумаюсь подойти? Херня получается, а советчик из Пашки сомнительный. Лучше б мы и дальше перебрасывались с ним пустяковыми фразочками время от времени и соблюдали дистанцию: это всяко приятнее, чем ждать неизвестную мне ту-самую-правильную-секунду, чтоб подкатить со своей алгеброй. На улице еще ласково теплится летнее солнце, и я стягиваю куртку с плеч, перепрыгивая через ступеньки. Как приду домой — обязательно посижу над уравнениями. Может, Пашка и прав, черт его знает.