Тихоня 2

Человеку необходимо состояние влюблённости. В кого-нибудь или во что-нибудь. Всегда. Всю дорогу. Иначе неинтересно жить

В бане Скворцов сразу берет в оборот пахучие дубовые веники, замоченные в смесях, и, воинственно выпятив грудь, встает у полки и приветственно машет листиками. Пашка пятится к стене, обжигает спину о горячее дерево и, недовольно причитая, сразу заявляет, что такие игры его не привлекают. Зато я вовсе не против, чтобы скворец отходил меня этим веником по заднице, только вот в очередь, спрыгнув с верхнего яруса, влезает Котов. — Ну, не стыдись, можешь издеваться, как тебе угодно, — сообщает он Иле, переворачивается в плавках на живот и выставляет ровную загорелую спину. — Ага, «не стыдись», а сам в трусах. Как и все кроме меня, Грома и Чубахика, — Алик явно недоволен, что мы все запакованы в шорты. Но я-то понятно, почему: меня все-таки смущает трясти членом перед пацанами. А вот Котов, Пашка и сам Скворец, видимо, по каким-то своим соображениям решили не щеголять голышом. — А че, хочешь попялиться? Так я могу снять, — ржет Котов, но трусы не стягивает. Так и продолжает мотылять ногами из стороны в сторону. Бить скворец начинает неожиданно, когда я отвлекаюсь на свои ноги, рассматривая тонкие волоски, и слышу только резкий свист в воздухе. Веник, разогнавшись в полете, оставляет на выпяченной ягодице красные полосы, а Котов, храбрившийся минутой ранее, задорно взвизгивает, слегка отодвигаясь от следующего удара. Машет Скворцов без жалости и страданий, но при этом, как будто примеряясь к каждому замаху, с идеальной точностью. По бане разносится сладкий запах смесей, листьев и жара от мокрых тел, но это все не отталкивает, только крепче прижимает тело к полке. Радует еще то, что там, за стеклом в предбаннике, стоит холодное пенное. — Ну ты, — отрывисто выкрикивает Котов, — садю-ю-юга! — его желваки на скулах так и играют. — В тихом омуте, конечно, твоих чертей не перестреляешь. Я бросаю взгляд на Илю, а тот явно таким комплиментом доволен, еще хлеще веником машет. Когда Котов, красный от духоты, вскакивает с полки и вылетает на свежий воздух, Пашка деликатно исчезает после него. Вакантное место пустует недолго, следом прыгает Чубахин. Но тихонько просит «быть с ним полегче», и Скворец, как настоящий повелитель бани, переходит с хлестких ударов к аккуратным, бережным похлопываниям. Алику же хочется драйва, он прыгает вниз, выставляет голый зад кверху и торжественно заявляет: — Хуярь, Скворцов! А тому только это и скажи, сразу запускает свою садистскую шарманку. Держу в себе едкий комментарий, но высказываю его только тогда, когда трио голожопых приятелей, избитых вениками, выскакивает в предбанник, а мы остаемся одни. — Так ты все-таки садист, — я опускаюсь на полку, но мне не нужны красные полосы на спине, прошу о легких, но бодрых ударах. — Нет, но я хотел, чтобы всем понравилось. Не зря весь день в «ютубе» проторчал. С улыбкой оборачиваюсь: — Где-где? Скворец садится рядом со мной на корточки, весь красный, в капельках пота. И признается, что, оказывается, не такой уж он и дачник, как всем казалось: — Я шашлык сегодня впервые в руках держал в неготовом виде, прикинь? — он вздыхает, поднимает глаза к потолку. — Черт его знает, чтобы делал, если бы не нагуглил видеоподборку «счастливый загород». Кошмар, сколько всего пересмотрел: и как мясо делать, и как костер разжигать, и как растопку складывать, и про веники эти. Он устало кладет голову на мое влажное плечо: — Я хорошо справился? А мне и сказать нечего, только смеяться хочется, а еще от горячего тела Или так и пышет жаром, но отодвинуться меня вовсе не тянет. И вот так всегда с ним: скворец вечно разводит на какие-то от-всей-души смешки, которые в себе сдерживать трудно. И я хохочу от всего сердца, представляя, как он записывает в тетради ровные пометки про всю эту дачную дребедень. — Ты невероятен, серьезно! Зачем так убиваться? — Хотел всем понравиться. — Зачем? Ты и так всем пришелся по вкусу. Ну, в своем новом амплуа подростка, а не робота. Иля не обижается, но прикусывает мне кожу под лопаткой, мягко, но ощутимо: — Я правда был таким? Роботом? — Ты хочешь сейчас об этом поговорить? Или все-таки побьешь меня веником? А он не сразу вскакивает, продолжает щекотать волосами мою спину и сладко насвистывать мелодию, которую я никогда не слышал. — Давай это сделает кто-то другой? — наконец сообщает мне Иля. — Я боюсь, что у меня встанет. — Значит, все же садист? Но он качает головой, поднимается, разминая ноги, и ведет кончиками пальцев от моего затылка, считая каждый позвонок, к резинке трусов. Кинув взгляд на дверь, бессовестно просовывает руку под ткань и сжимает нагло ягодицу. А мне только от этого жеста уже хочется запереть тут скворца и трахаться, пока баня из нас последний дух не выбьет. — Нет, — он резко вытаскивает ладонь, когда слышит громкий хохот в предбаннике, — но когда человек, от которого у тебя твердеет даже в шмотках, лежит в одних трусах, а тебе его еще и надо разогреть, то тут у любого крыша поедет. — Ты же не до крови бить будешь. Иля недовольно хмыкает: — Думаешь, я с тобой могу только так, с ранами? — Кто знает. — Я знаю. То, что меня от этого штырит, да, но это не значит, что я не могу и не хочу по-другому. — «По-нормальному», как ты сказал? Что это вообще было? — в тон ему вторю. — Потому что я не считаю, что это был полноценный секс. Я уже говорил, что в «следующий раз» сделаю все лучше, «по-нормальному». Из бани мы вылетаем красные, а Иля, подхватив ведро прохладной воды, крепко прижимает его к себе и бодро выпытывает: — Готов? Киваю, за что и получаю на голову ушат прохлады. Ледяные струйки бегут по плечам, я вскрикиваю, а скворец от моего визга лишь улыбается шире, пока набирает новую порцию. Воду на себя он выливает сам — мне роста не хватает, но так же громко вопит, спугивая парней в душевой. — Обратно? — Ага, только давай перекурим. Мы бегло вытираем друг друга полотенцами, а я стараюсь не смотреть на скворца, пока касаюсь тканью его шеи и плеч. Пусть у меня в руках и не веник, но такие прикосновения выбивают из колеи: Иля не заложник спортзала, но у него классная фигура, узкие бедра и маленькие, набухшие от холода, соски. И я легонько задеваю их кончиками пальцев, пока стираю уже давно стертые капли с его тела. — Специально так делаешь? — Нельзя? Или тебе такое не нравится? Он внимательно следит за тем, как я еще раз как будто бы нечаянно задеваю бугорок на груди, и шумно выдыхает, рассматривая мои ладони. — Видимо, нравится, — наконец соглашается он, кивая вниз. А там уже набух член в узких плавках. — Быстро ты. Иля прищуривается: — Издеваешься? — Нет, наслаждаюсь. — Знаешь, я где-то читал, что если у тебя чувствительные соски, то «снизу» тоже будет приятно. Это правда? У тебя тоже так? И спрашивает с таким заинтересованным лицом, словно я должен сейчас ему все по полочкам разложить. — Боже, скворец, выкинь свою внеклассную литературу в мусорку. А то понаберешься еще какой-нибудь дряни. Не у всех так работает, я уверен. — То есть мне может и не понравиться? На этом вопросе я уже теряю нить диалога, поднимаю голову и сталкиваюсь со спокойным взглядом Скворцова, который абсолютно наивно ждет моего честного и прямого ответа. — Ты хочешь попробовать по-другому, не сверху? С кем? — на последней ноте я почти ору на всю баню, не смущаясь, что там, за стенкой, наверняка моются наши одноклассники. И хоть они наверняка не прижимаются ушами к деревянным брускам, но мой голос все равно звучит громче нужного. — Я гипотетически спрашиваю. И что вообще за «с кем»? Мне есть, к кому идти, кроме тебя? — Ты «гипотетически» спрашиваешь, понравится ли тебе пассивная роль, когда ты только пару дней назад лишился девственности? Скворцов, на могиле у меня напиши: «сдох от ебанутых вопросов». Пойдем, пожалуйста, покурим, а то мне уже кажется, что ты где-то носишь с собой скрытую камеру. — Я ничего такого не сказал, — обиженно цедит он, накидывает куртку на голое тело и прямо так, в трусах, с мокрой головой вываливается на улице, впуская внутрь прохладный воздух. Мы курим прямо под баней, в елках, чтобы не бежать потом с околевшими коленками через весь участок. Скворец, подрагивая от малейшего дуновения, перекатывается с носков на пятки, чтобы не замерзнуть окончательно. А я продолжаю крутить в голове его очередной выпад с притопом, искоса поглядывая на контур скворцовских очков, которые он заботливо напялил, едва выйдя на улицу. Он не выдерживает первым: — Хватит на меня так смотреть, как будто я сморозил какую-то чушь. — Я просто не перестаю тебе удивляться. — В хорошем или в плохом смысле? — Не знаю, в «охуевшем» смысле. Нравишься ты мне, Скворцов, — медленно произношу, затягиваясь дымом. И понимаю, что вообще ни капельки не вру. Реально ведь свалился мне на голову, а теперь я только и мечтаю, чтобы он в очередной раз довел меня до икоты своими откуда ни возьмись стремными вопросами, а потом зацеловал до опухших губ, — ты чудик, очкарик, ботаник, а я в тебя вляпался по самую макушку. Иля не лезет ко мне, видимо, боясь, что нас по-дурацки спалят, но бросает на меня теплый взгляд, полный нескрываемой нежности. А эта самая нежность только разрастается под линзами его дурацких очков. — Меня не очень радует первая часть твоего признания, но от второй я в восторге, серьезно, — честно сообщает мне, пока тушит бычок о дно стеклянной банки. — Можно я приду к тебе завтра после уроков? — Можно. Позаниматься математикой? — Нет, — качает головой Скворец, — сексом. Дым застревает где-то в легких, но затяжку я все равно делаю. — Неожиданно, но честно. Иля оборачивается, но никого не находит поблизости, поэтому спешно наклоняется и целует меня в губы, коротко и аккуратно. — Я хочу до конца, еще раз. Впрочем, и сейчас тоже, но тут нам точно не дадут тишины, а мне хочется всё распробовать, «по-нормальному». На поцелуй я отвечаю, крепко прижимая его к себе за куртку. — Ты достал уже со своими нормами, скворец, — рот у скворца вкуса вина, но я с радостью слизываю эту сладость языком. — И, да, приходи. Я тоже хочу до конца, еще раз.