Ещё один шанс

      Несмотря на расстояние и время, те кому суждено встретиться, обязательно найдут друг-друга под звездами. Куда бы вы ни шли и каких бы трудностей вам жизнь не подкидывала... помните, что для вас всегда будет место среди звезд на ночном небосводе Тейвата.

      ***       Мелодия флейты звучала с песней ветра в унисон, шествуя с ним среди деревьев и ветвей их, доходя до самых склонов и теряясь где-то у их подножия. Листья, что с древа исполинского опадали, кружились в танце медленном, что был одному лишь якше известен. В танце, о котором он мог лишь мечтать, мечтать до того момента, пока грехи свои не искупит, и за кровь пролитую веками назад, своею не заплатит.       С резким ветра порывом, и песнь прервалась внезапно, оттого что дыхание у адепта сбилось из-за образов лишних и потаенных. Нежная сесилия опустилась меж темных прядей, и пальцы чужие, загрубевшие из-за игры на струнах лиры, щеки его коснулись нежно. Сяо глаза открыл, флейту от себя отстранил и рассеяно смотрел на барда, что на коленях его прилёг хозяйственно, даже разрешения не спрашивая. Но, честно, и не нуждался он в нем. На вид беззаботный в юности лживой своей, по привычному просто улыбается ему, пальцем одним кожу оглаживая, и узоры вырисовывая незамысловатые.       — Все хорошо?       Вокруг них — цветы, астры ветряные, да поле, по которому пробегает ветер волнами, по каждой травинке проходит, пригибая к земле. Якша о древо великое позади облокотился, чувствуя, как дышит и оно, и сам с ним в такт выдыхает.       — Да. Беспокоиться не о чем.       Бард хмыкнул, но ничего не сказал, лишь посмотрел на лазурного как-то пристально, изучая ли изнутри, в мысли ли заглядывая, но и без этого всего понимая, насколько далёк от правды ответ. Венти губу прикусывает слабо, и говорит, нужную ноту заранее зная.       — …к слову, это было прекрасно.       От слов этих в пальцах адептовых дрожь странная поселилась, волнением проникая под кожу, ребра, теплясь в сердце и разрастаясь в опухоль из чувств и эмоций, которых страшился, которые прятал, но безуспешно в последнее время. Все чаще архонт был рядом, все чаще вместо лиры мелодию свою заводил на расстроенных струнах души его, что, как Сяо казалось, настроить и не выйдет никогда более. На выдохе он произносит тихое:       — Спасибо.       Пальцы с усилием сжали флейту. Тишина воцарилась спокойная, уютная, во время которой бард одну руку якши к себе отобрал, перчатку стягивая несмотря на молчаливый протест, и целует ладонь. Это было более лично, более влюбленно и интимно, нежели поцелуй в том его значении, к которому Сяо привык, которому у Венти и научился когда-то. И казалось, что вся Долина Ветров застыла в этот миг. Или же его сердце сделало кульбит.       — Прошу, сыграй для меня ещё раз.       И ангелу этому в руках собственных Сяо никак не мог отказать.       ***       Не до конца осознавая то, как так могло получиться, внезапно для себя Сяо подмечает — бесцельное хождение по улицам города туда-сюда от ночи до утра и наоборот, с утра до ночи, с перебивками на рандомные смены на подработке, редкое появление на парах вместе с вынужденным сном, — стало для него заполнением всей его, тоже и вполне себе бесцельной жизни. И если не плакать, чего Сяо не помнил, когда позволял себе в последний раз, от этого как минимум, хотелось горько смеяться над своею обреченностью, в таком-то подвешенном положении. Но то, все же, было лучше часов и суток проведенных в комнате съемной квартиры в полной темноте и полном отрешении от окружающей действительности, не замечая, как день сменяется ночью, а о быстротечности времени узнавая по заживающим кое-как шрамам и нарастающим снежным комом учебным долгам. Теперь, правда, осознание смены суток доходило до него с болью в ногах утром, сразу после пробуждения, и кровавыми мозолями вечером. Но о них, в отличие от шрамов, он не жалел. Ни капли.       Сейчас же был почти что сумрак: по небосводу разлились не аккуратные, красные и пурпурные акварельные мазки. Шествуя от улицы к улице, от фонаря к фонарю, — и не замечая в итоге того, как в момент их длинная идущая по парку цепочка загорается, ибо закат догорел; расцвела из его пепла ночь, — от перехода к переходу, себя он осознает только на входе в метро. И чуть не спотыкается, чуть не падая, наравне с этим догоняя мысль следующую — ноги его практически не держали. Но он все равно шел вперед, ведомый огромным и шумным потоком людей.       Остановись — затопчут ещё, он и не останавливался. Пусть и не до конца понимал того, куда куда занесли и продолжают его нести собственные ноги, так как пройденный только что путь напрочь вылетел из головы… если он вообще там был. Так и выбивает его людской волною на берег, на малознакомую, отдаленно что-то напоминающую станцию. Сяо хотел было уже потихоньку собраться с мыслями и разобраться с тем, на какой поезд ему предстоит сесть чтобы наконец добраться до нужной улицы и не упасть в обморок, как однажды случилось, на другом конце города, только от всей этой какофонии людских звуков всё те же мысли и разбредались кто куда и кто зачем, — приходилось прилагать немалые усилия, и усилия, отнюдь, тщетные. То, что он краем уха улавливает меж и сверх голосов, детского смеха и плача, затрагивает его напрямую, действуя сродни щелкнувшему переключателю. А слышал он мелодию. Мелодию ненавязчивую, но отчего-то она казалась ему такой родной, настолько, словно родились они с нею в одно время, вплоть до минут и секунд. Стоя там, в самом центре, в самой гуще бурлящего кровеносного сосуда громадного организма-города, Сяо знал — один неверный шаг и одна отвлеченная мысль, и она может пропасть, затеряться в другом множестве звуков, стать лишь одной из составляющих звуков заднего фона, белого шума, что мы, по привычке, хотим того или нет, не впитывая пропускаем сквозь себя.       Тем более и особенно — если устремлено куда-либо спешим. Но цели как таковой, что Сяо и отличало от остальных, в этом времени здесь оказавшихся, у него… практически не было. Разве что добраться домой — да и все. Но если бы и не сама безыдейность этой затеи, он бы и не оказался здесь вовсе; и не то чтобы он только и делал что ждал какого-либо знака свыше или от судьбы, нет, в любой другой день он бы, вероятно, проигнорировал это, как игнорировал другое целое множество собственных проблем, но не сегодня. Не в день, когда он был уверен, что слышал эту музыку во сне, что знал её с рождения и отнюдь не с материнских уст, воспевающих колыбельную, нет. На другом уровне, на совершенно ином, и из раза в раз собственные сны напоминали ему о ней, пока он, периодически и временами, не оставлял попыток найти её хоть где-то, хоть как-то. Сяо даже пытался написать её сам, но ни одно из этих вложенных усилий себя не оправдало, и он думал было, что дело в исказившим мелодию детском разуме, исказившим настолько, что оригинал он просто-напросто не узнает…       У него будто открылось второе дыхание, и ноги сами, с новым рвением понесли его из людского потока в поток. Влиться в течение и упрямо идти против него же. И все это — за звуком, за мелодией, уверенно и целенаправленно. Сколько его будет преследовать один и тот же сон, сколько Сяо просыпаться будет после него разбитым, отчаянием прибитый к кровати, как гвоздями? Сколько будет лежать так, битые час-два, пытаясь вспомнить? Вспомнить, кто там, во сне, учил его игре на флейте так бережно, вспомнить, кто пел ему, вспомнить, и кому сам он — пел, напевал так робко, потому что стеснялся. После ночи в голове осадком несмываемым изо дня в день чувство дежавю, чувство дереализации, будто с самого своего появления на свет он позабыл что-то искренне важное, что-то, что ни в коем случае нельзя было вот так оставлять. И допускал Сяо мысли иногда, что все это испытывал он по отношению к смыслу жизни утерянному и не найденному по сей день, но отгоняло их следующее: то, что воспоминание это было чем-то даже большим, чем-то куда более значимым, чем неясное и эфемерное нечто, в отсутствии которого он, разве что, с кровати мог не встать, — на большее не хватит духу, — но утерянное воспоминание… без него нельзя было существовать. Оно ломало личность, что теряла опору, исходясь трещинами.       В утерянной значимости себя самого виноват был только он сам и никто более, ни родители, что оставили его, ни Чжун Ли, занимающий роль опекуна с раннего детства и по сей день, ни консерватория музыкальная, которую он оставил, как оставил и музыку. Гитара давно уже, расстроенная, пылилась в чехле, и позабыл Сяо, в каком именно углу оставил её до… до лучших времен? До времен, которые, как он думал, и не наступят более. Он вообще не знал, какие времена могут наступить: у него не было ни плана, ни какого бы то ни было представления о будущем, он и не думал, не думал о нем, не думал о себе, будто в один момент все его мучения могли закончиться одним простым исчезновением, одной, такой простой, пустотой. Пустотой вместо пробуждения, и для этого даже не придется прикладывать усилий. Ага. Размечтался.       Это будет слишком просто, жизнь не позволит. Да и он сам себе тоже. Ему бы сначала — из консерватории либо вылететь, либо окончить, взяв себя в руки, на работу устроиться, и отдать Чжун Ли долг. Долг, который Сяо сам себе назначил, когда вырос, когда сам в себе разочаровался. И сестренке бы его, пусть и сводной — помочь, — Цици нуждалась в лечении, стоимость которого потянуть мог не каждый человек далеко, а время у них на исходе, как и её здоровье. Её лечащий врач, Бай Чжу, по совместительству со времени недавнего совсем — ещё и партнер его опекуна, пусть и не афишируют они своего союза, делал для неё все возможное. Все, что было в его силах.       Было ещё кое-что, в чем Сяо так не хотел признаваться, чего и не делал: он и сам был на исходе. Возможно, оттого-то он и пытался заново вытоптать дорожку к музыке, потому что она — всё, что у него было, всё, чем он жил до момента, пока не осталось сил и на неё. Следовал, как путник заблудившийся следует за самой яркой звездой в небе, пусть и, к сожалению, в городе не было видно звезд от слова совсем, и небосвод казался неприятно пустым, одиноким, и было у них что-то общее, — Сяо развесил в комнате собственные, — и шел, шел. Пока не осознал, что близко, пока не пробрался сквозь людей, что тоже, по всей видимости, заслушались…       Сяо застыл.       Чертово дежавю.              Ласковый, убаюкивающий голос, не в первозданном виде, но мелодия та, точно та, знакомая до боли и сжатых легких, и дело даже не в курении, на которое он стал тратить куда больше времени и, соответственно, сигарет. Изумрудно-небесные глаза из-под полуопущенных ресниц, так внимательно следующие за пальцами по струнам гитары. Это выглядело настолько завороженно, что в своих пальцах он ощутил зуд, жжение, и дикое желание, как раньше, интенсивной игрой довести руки до того, что те будут кровоточить, и ещё долго-долго заживать.       ***       Венти заметил его сразу. Ну, они не то чтобы виделись — но не знать, как выглядит юноша, которого твой давний дорогой друг к себе приютил, это как-то.. слишком, да? Правда, этот юноша, что чуть не упал перед ним, пробиваясь через толпу, выглядел лишь призраком того, кого видел он на фотографиях семейных. Бледный, с кругами под глазами, исхудавший, угловатый весь, чуть ли не острый. Столкнешься с ним случайно, и рискуешь пораниться. Но, наверное, поранить его самого — легче легкого, по глазам, золотым ребячьим глазам видно, где ещё теплилось что-то… живое. Хрупкое. Как догорающая своё свеча, вот-вот, движение любое неаккуратное: и потухнет, больше не зажжешь.       Почему-то, Венти не хотелось этого допустить.       Сильные ветра, сбивающие с ног — он любил, но мальчишку этого — хотелось прикрыть собою, придержать, мол, давай руку, хорошо? И не отпускай. Да и к тому же, последнее, что он ожидал, в этот город возвращаясь, это вот так вот его встретить случайно абсолютно, когда до этого и не пересекались ни разу. Как его там… Сяо, да? Сяо. Пробует в мыслях имя, оно ему нравилось — нежное, Чжун Ли подобрал подходящее. Сяо этот сначала так и стоял, застывши, а потом пристроился куда-то в угол, чтоб не мешать никому, и на пол сел, по всей видимости, о чистоте своей одежды беспокоясь в последнюю очередь. И Венти успокоился — значит, он хотел ещё рядом побыть, ещё послушать, оттого и продолжил выступление в переходе метро. …Правда, когда закончил — обнаружил, что Сяо уснул. Прямо так, на полу сидя в позе не то чтобы очень удобной, прислонившись к стене. Собрав вещи, гитару — в чехол и на спину, — прибыль небольшую в рюкзак, что висел на втором плече, — признаться, играл он больше просто так, чем за гроши эти несчастные, и чаще всего выбирал именно эту станцию. Нравилось ему здесь. Разогнувшись наконец, спиною прохрустев, ибо застоялась та от долгого положения в одной позе, и со вздохом к Сяо подходит. Опускается перед ним, смотрит на лицо спящее, чем-то обремененное даже во сне. Ещё один вздох, и рукою треплет его за плечо аккуратно, в надежде разбудить и не прибегать к крайним мерам. Лицо доселе спящее хмурится, Венти произносит негромко:       — Эй-эй, соня. Это не лучшее место для отдыха, знал? Мало того как бродяжка выглядишь, так ещё и простудишься.       ***       Сяо не то чтобы спал, он скорее.. отключился. само получилось. Переутомился, скорее всего. Так случалось не раз, он не раз и в кофейнях за столом засыпал. Мог проспать настолько долго, что официантам приходилось его будить и предупреждать о скором закрытии. Он, конечно, извинялся и тут же удалялся прочь, и сейчас бы, быть может, поступил также, если бы не один, довольно значительный нюанс. Он с трудом, с огромным трудом заставил себя встать. Ноги просто.. они не то что ватными стали, а свинцовыми. Засыпать в положении подобном после такой интенсивной ходьбы было ошибкой, очень грубой ошибкой.       — …Ты ведь Сяо, да? Давай помогу.       — Откуда…       — Ну.. допустим, я давний друг Чжун Ли. Вопросы, надеюсь, отпали?       Улыбается лучезарно, и Сяо понял, откуда такое стойкое чувство, что этого человека он видел ранее: вероятно, именно по этой причине. Как он думал.       — Вопросы — да, но помогать мне не нужно, правда, — Очередное усилие, опирается о стену и морщится от боли. — …Спасибо.       Приподнимается.       Он не знал, как на это реагировать, честно, поэтому всё, что он мог, это облачиться в маску какой-то отрешенности, хотя вот-вот, совсем недавно он трепетно наблюдал за этим человеком, а сейчас выглядел даже… грубоватым. Наверное? Он не понимал до конца. Общение ему только головную боль приносило, и сам он являлся источником головной боли со своей манерой общения. Всегда, какие бы обстоятельства на то ни были, он отказывался от любой помощи, мог быть сухим и холодным, просто потому что… другим быть не умел.       Но, кажется, его нового знакомого-незнакомца это не волновало, и он подхватил его под руку, помогая удержаться на ногах.       — Спасибо будешь говорить тогда, когда доберемся домой. Ко мне домой. Не выпендривайся, идем. Здесь недалеко.       Увидев, что Сяо хотел сказать что-то ещё, тот заговорил снова:       — Иначе я позвоню Чжун Ли и сообщу, в каком состоянии тебя обнаружил. Старик не обрадуется, верно? Давай оставим эту встречу нашей маленькой тайной, но при небольшом условии, окейси?       Незнакомец безымянный, — пусть и кажущейся отдаленно родным, — глянул на него с выражением, которому вкупе с улыбкой все ещё прежней, невозможно было отказать. Черт. Черт. Влип. Влип в череду этих договоров отцовских, условий, которые он, если знакомый действительно, подхватил явно от него.       Сяо вздыхает.       — Ладно. Договорились.       — Чудненько!       — Тогда, скажешь… свое имя? Прости, я вряд ли помню.       Он смеется.       — Всё нормально. Я Венти. Рад знакомству, пусть и такому… неожиданному.       — Невероятное стечение обстоятельств, — Подхватывает Сяо иронию.       ***       Идти и вправду было недалеко. И вот, через минут пятнадцать уже — зашли в здание, в лифт, поднялись на нужный, — пятый, — этаж. Венти с некоторым трудом извлек из кармана куртки ключи, отворил дверь и помог, в очередной раз помог Сяо, на этот раз переступить порог. Усадить его на пуф в прихожей, пока сам закрывался за ними, стягивал куртку и обувь, стягивал и бросал рюкзак в сторону, а гитару — аккуратно отставил.       — Разувайся. Чай будешь, или предпочитаешь чего покрепче?       — …а зеленый есть?       — Конечно. Без проблем.       И Венти бы уже удалился на кухню, если б не заметил кое-что, когда стянул юноша кроссовок: кровь. Кровь, что просачивается через ткань носков. Он застыл, Сяо — тоже, и кажется, для второго это было не меньшим сюрпризом, потому что эмоции у них на лице читались схожие, только вместо нежного сочувствия, с волнением смешанного, Сяо испытывал к себе же отвращение.       — Но, для начала, давай-ка я налью тебе ванну…       Рукою Сяо прикрыл лицо, ничего не сказав в ответ.       Одежда, которую Венти ему отложил, аккуратной стопкой лежала на стиральной машине. В ванной стало душновато, теплая вода почти набралась. Запотело зеркало над раковиной, где видел он своё расплывчатое отражение.       Спрашивает:       — Сам управишься?       Всё ещё в прихожей находящийся, Сяо отвечает:       — Угу.       — Ну, хорошо. Но если что.. можешь окликнуть, я помогу тебе вылезти потом.       — Не нужно, — Звучит уже вполголоса. — Спасибо.       Венти вздыхает, но, однако, на сей раз не настаивает. Хотя бы он должен был показать ему, что упрямство — не обязательная черта личности.       — Хорошо. Одежда… ты видел.       И голову поворачивает в сторону его, все на том же месте сидящего. Сяо кивнул, помолчал, и вдруг сообщил:       — Вы могли не делать этого.       Внезапно и равнодушно, что даже удивляет.       — Но сделал. И продолжаю. Не потому что ты вынуждаешь, а потому что.. ну, хобби у меня такое, знал? Помогать уснувшим в неположенных для этого местах подросткам. Стало спокойнее?       Надо же, эта недо-шутка вызывает у Сяо слабую ухмылку, которую он, по всей видимости, решает не подавлять, как большую часть своих эмоций. Они знакомы около получасу, а Венти его уже раскусил.       — …Вроде.       — Тогда иди.       ***       Теплая вода действует на переутомленное тело даже лучше, чем Сяо мог подумать. Тяжесть неподъемная если не исчезла из ног насовсем, то, как минимум, превратилась в терпимую. А значит, думал он, и сам сможет справиться. И стоило отдать себе должное — справился, смог не рухнуть, даже вытерся и оделся. Уже победа! Пусть и была та прихрамывающей, как и он. Когда Сяо выходит из ванной, то отчетливым становится запах. Чая, зеленого. Венти выглядывает, сияя улыбкой, из кухни.       Ах… было ещё кое-что, чему Сяо был рад несказанно: рукава футболки ему одолженной достаточно скрывали плечи, чтобы не показывать пусть и одному единственному зрителю, но то, что он и сам видеть не желал.       — Вижу, ты справился! Поздравляю. Ну, как оно? Ногам стало легче? Теплая вода должна была помочь.       Кивок.       — Чудно! Проходи, садись за стол. Потом дам тебе мазь и пластыри, попробуй только не сделать с ними что-нибудь, иначе я сам твои ноги перебинтую.       На этот раз усмехаются уже оба, и Венти думает, что это, быть может, прогресс, пока Сяо сокрушал себя за странную эмоциональность. Но улыбке он всё равно позволяет остаться на губах. Полотенце мягкое и небольшое он на шее оставляет, чтоб с влажных волос капли воды не наследили за ним лужицами маленькими, а спрятались, как и положено, в ткань. Венти бы волосы эти растрепал, чтоб вернуть им прежнюю беспорядочность, ибо сейчас они чересчур поникшие, буквально — в воду опущенный котенок, глаза тоже кошачьи. Но всё, что позволяет он себе по отношению к новому знакомству, это чай поближе подвинуть вместе с печеньем, крекером французским.       — Спасибо. — Произносит Сяо так, как нуждающейся благодарит за пару брошенных ему центов. Умилительно, думает Венти,       унизительно, — проносится у Сяо. Он ведь правда голоден был, но до этой минуты настолько все потребности свои заглушил, что и не знал, без понятия был, пока не увидел хоть что-то съедобное.       — Пустяк. Ешь, пей, отдыхай.       Снова — растянутые в улыбке губы, и Венти голову склоняет набок, отчего косички, его лицо обрамляющие, резко дернулись, слабо стукнувшись о его щеки. И он отворачивается к окну, где за вечерним сумраком проглядывались фары от проезжающих мимо машин и мерцающие желто-белым окна домов напротив.       — Можно вопрос? — Венти подпирает рукою щеку и переводит изумрудно-мерцающий взгляд на сидящего напротив. И обычно, такое начало разговора его напрягало. Он знал, что за этим, скорее всего, последуют далеко не самые приятные для него темы, быть может даже провокационные, потому что люди, как правило — любят всё провокационное. Даже если это надломает ваше с ними хрупкое общение. Но Венти не выглядел тем, кто мог так просто взять и спросить что-то неприятное, нет, в этих глазах было обычное детское любопытство, хотя, скорее всего и что очевидно — Венти был ощутимее старше него самого. Но Сяо все равно, несмотря на это ввиду своей роли старшего брата, хотелось это любопытство унять.       — Да, почему нет?       — Может, дело и вовсе не моё. Но все же… Что ты делал там, в это время? Возможно я ошибаюсь, но среди той толпы ты был чуть ли не единственным, кто никуда не спешил, ни к чему не стремился. Люди шли с работы, с учебы, каждый к себе и ко своим любимым, а ты будто…       — Я готов был и дальше тебя, хоть вечность слушать. Если б я проснулся и обнаружил тебя всё ещё там, в переходе выступающего, то, скорее всего, и с места бы не сдвинулся.       Сяо не был уверен, что до конца отдавал себе отчет в том, что говорил. Потому-то, когда понял и осознал: застыл, побледнев. Застыл под взглядом мягким, с прищуром игривым.       — Настолько моя музыка понравилась? Ха… ну, для музыканта это — лучший комплимент. Спасибо, правда. Но давай в следующий раз ты будешь припадать к искусству не настолько… самозабвенно? Чтоб не до отключения от питания. Это плохо скажется на тебе.       — …Постараюсь. Прости.       — Нормально, нормально. Такая отчаянная любовь к искусству помогает жить, знал?       К огромному собственному сожалению, Сяо знал. Знал, какого это, полной грудью мочь вдохнуть только в момент, когда струны перебираешь или слушаешь свой плейлист на полной громкости, надев наушники.       Он знал, и это знание привносило в его дни смыслы.       Но вслух Сяо не сказал ничего. Жест, который он сделал, с натяжкой можно было и кивком согласным назвать. Ещё один глоток чая. Вкусный, пусть и сладкий шибко. Это Сяо отвлечь себя пытался, чтоб наваждение ввиде вопроса очень… насущного, всей его волей не завладело. Но он был слаб, слаб ужасно, слабость эта оседала темными кругами под глазами, выдавалась выглядывающими из-под бледной кожи кружевами вен синюшных.       — А я… Могу? Спросить.       Венти оживляется. Обратившись к собеседнику лицом полностью, он кивает живо и энергично. Обрамляющие щеки косы снова зажили собственной жизнью.       — Конечно!       Сяо думал, что хочет выпить ещё. Но понял, что вряд ли теперь, пока он не спросит, пока не услышит ответ и не разберется с этим хотя бы на толику процента для себя, его организм ничего не примет внутрь. Он с трудом воздух усваивал. Немного от отставил кружку, но рук с неё не убирал. Грелся.       — То, что ты… — Пауза. Вдох и выдох, золотистый взгляд отводится к окну. — Играл там, в переходе. Что.. это было?       Венти расплывается в улыбке довольной, словно он всю жизнь ждал, пока ему зададут этот вопрос.       — Песню и мелодию я сам написал. И сейчас не смейся! То, что я расскажу сейчас… это, пожалуй, единственная исчерпывающая характеристика. Дело в том, что…       Небольшая, буквально секундная пауза, и они говорят в унисон, слово в слово:       — Они снились мне.       …Казалось, что в немом удивлении застыл даже воздух. Они и не дышат. Глаза в глаза, изумруд к золоту. Вдох к выдоху, и в этих переглядках молчаливых мелькают искры неясные.       — Ты, — Немного сбиваются слова. — уверен? — Задает Венти ещё один, совсем незапланированный вопрос.       Сяо прикусывает нижнюю губу. Та и без того была изгрызенная, вот-вот закровоточит.       — Уверен. Именно поэтому тогда, когда я услышал тебя…       — Пошел целенаправленно?       Кивок, гораздо увереннее прошлых.       — Потому что появилось чувство, стойкое чувство…       — …Будто обнаружил нечто важное?       — Неизмеримо важное. Как если бы нашел утерянную часть себя.       — Интересно… — Мягко начал он. — То же самое я чувствовал, когда проснулся после сна и понял, что хочу написать. Что хочу сыграть. Забавное стечение обстоятельств, не находишь?       — Даже чересчур. — Соглашается он, а в голосе ни намека на попытку принять это как какую-то шутку от матушки-судьбы. Ни намека на смешок, даже на нервный. Такое серьезное отношение вызывает у Венти желание вздохнуть, но он сдерживается, и сам свой чай отпивает, глазами возвращаясь к виду за оконным стеклом.       — Знаешь теорию о родственных душах и о прошлой жизни, что приходит к нам во снах?       Взгляд у Сяо неверящий, с нескрываемым вопросом, мол, и ты туда же? Венти только смешок издает, ласково пропев отрывок какой-то неизвестной для Сяо песни.       — Не смотри на меня так. Разве не поэтично?       Ладно. Допустим. Он знал — об этом что-то говорил Чжун Ли когда-то. Когда он, Сяо, гораздо младше был, но теперь это в возрасте сознательном казалось не более чем сказкой на ночь, легендой и небылицей, которые отец, — Сяо звал Чжун Ли так только мысленно, вслух ещё никогда не решившись, — так любил ему их рассказывать. Сяо слушал, слушал и впитывал всё как губка. По сей день, когда учеба его превратилась в кошмар сущий, удовлетворительные оценки он сохранял только по истории. А раньше ведь пытался преуспеть во всем. А ещё его однокурсница и подруга по совместительству, Ху Тао, а она всей темой подобной увлекалась, упоминала нечто.. подобное. Вроде. Вроде… В последнее время, слушал он разговоры её вполуха, за что очень виноватым себя чувствовал, но иначе не мог. Внимание расплывалось, и он только в мыслях своих замыкался, как в клетке. Птица в клетке, — вспоминает аналогию, пока, вздохнув, отвечает:       — Знаю. Но это.. не совсем рациональный ответ. Ситуацию оно, к сожалению, не проясняет, и всё также тревожит.       У Венти зеленоватыми бликами глаза отражали свет фонарей уличных. Кончиками пальцев он слабо по столешнице постучал, отбивая ритм.       — Но разве творчество — рационально?       — Его можно попытаться рационально объяснить.       — Милый мой Сяо, у тебя не получится сделать это исчерпывающе при всём твоем желании. Искусство — это эмоции, а они, как правило, враг и противоположность рациональности. Извечный выбор между разумом и сердцем, и что же решит наш лирический герой?       Сяо молчит, взгляда немного.. непонимающего, с Венти не сводит, пытаясь понять то, что его собеседник имел ввиду и что именно хотел от него.       Венти прикрывает веки, и выглядел он, признаться, богоподобно.       — Я к тому, что к жизни невозможно вечно относиться с той рациональностью, с которой пытаешься ты. Рано или поздно она сломает эту установку, и кто знает, может сейчас — именно такой момент? Подумай об этом на досуге, — Глаза приоткрываются, и взгляд из-под ресниц он устремляет прямо на него, в упор. — Это как в музыке, в творчестве в целом. Без поблажек себе и дозволений в излишней чувственности может ничего не получиться. Точно также — это может оказаться ошибкой, но ошибки полезны. Особенно в жизни поэта, художника и писателя. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я, ведь, как оказалось, мы не так друг от друга далеки, верно?       Сяо не знал отчего именно, но у него заалели щеки, шея и кончики ушей. Он четко чувствовал резко прилившую к ним кровь, и молился, чтобы в сумраке это не было так заметно. С усилием он заставляет себя моргнуть и голову опустить, чтоб не попасть снова в ловушку эту, не засмотреться. Вполголоса он проговаривает, соглашаясь, потому что отрицать не было смысла. Наверняка по одному лицу его понятно было, по теням, что улеглись в у каждого изгиба.       — Верно..       — Ехе. Вот видишь? Так что… На истину я не претендую ни в коем случае. Но, может быть, кто знает, мы встречались в прошлой жизни? Пересеклись за музыкой, и она нас связала бесконечной нитью судьбы… Ха-ха. Хорошо звучит?       — Пугающе.       Оба смеются, и Сяо впервые подмечает, что смеётся искренне.       А вот смех Венти — взаправду звучал хорошо.       ***       Нефритовое копьё пронзает крыло, пригвоздив к земле. И оно, перья на нём, что потеряв свою невероятную чистоту и белизну, фиолетовыми на концах становясь, ещё и кровью окропились. Как и руки у Алатуса. Руки, что безумно тряслись сейчас, руки, что совсем не чувствовали былой уверенности и силы, как когда он обычно Истреблением Всего Зла занимался, демонов и чудовищ Бездны. Сейчас всё было по-другому, и это осознание, понимание — убивало, делало больнее, чем если бы он сам себя им же, своим орудием, пронзил насквозь. И он жалеет, жалеет, что не сделал этого, когда слышит этот смех, дьявольский смех, совсем не похожий на тот ангельский, которым одаривал его Барбатос всякий раз, когда навещал. Всякий раз, когда приходил к нему — с бутылкой вина ли, иль с ещё чем-либо, чем так любят тешить себя смертные. Он бы всё отдал, сердце себе бы вырвал — лишь бы снова услышать этот звонкий, как колокольчиков звучание, голос. Но не тот, что он слышал сейчас: инородный, странный, отдающийся эхом в голове и едва ли не рычащий. Венти плотно засел в его голове как наваждение навязчивое, воспоминание бережное, яркое, и сейчас, когда проклятие пожирало его, он очень хорошо этим пользовался. Не по своей, правда, воле. Не по своей…              Пожирающим фиолетовым, отвратительно ярким, почти ядовитым, блеснул взгляд когда-то небесный, где Сяо когда-то находил недостающие ему покой и умиротворение. Теперь же там была одна лишь ярость и хаос, озабоченность одним только разрушением. Там была — война, война двух начал, Бездны и Божественного, и несмотря на смех истерический, в уголках глаз собиралась влага. И даже там был этот чертов, ненавистный фиолетовый… Настолько глубоко в нем засела коррозия, настолько глубоко в него проник мрак.       Сяо хотел умереть.       Хотел дать ему убить себя — но не мог. Не мог, просто не мог. Свои слёзы Алатус замечает слишком поздно, когда они уже смешиваются со слезами Венти у него на щеках, разбавляя этот сиреневый, ужасный сиреневый.       — Алатус, Сяо.. милый мой, что же с личиком?       Рука, где были непривычно острые ногти, когти, скорее, — тоже принимающие розоватый оттенок к концу заостренному, — ложится на щеку холодную, щеку его, Сяо, и смазывает пальцами мокрую дорожку до подбородка. Царапает. К слезам прибавляется капелька крови, и грудную клетку саднило, Сяо не мог дышать. Не от того, что ему мешало что-то, он просто не мог. Задыхался, возвышаясь над ним, видя такого Венти под собой — противоречивого, пытающегося противостоять, но не в силах для того, чтоб до конца. Венти любил поглаживать его по щеке, доводить до подбородка и большим пальцем останавливаться на губе его нижней, и сейчас делает он тоже самое, проводит по губам шершавым и сухим, окровавленным.       — Ну же… мой драгоценный адепт, к чему эта грусть? Не проливай слёз, слышишь? Демоны этого не заслуживают.       Венти мог бы прямо сейчас руку когтистую взять — сквозь его клетку грудную пронзить, — и сердце это страдающее, за ребрами сжимающееся, кровью изливающееся, вырвать. Сжать… Но не делал этого. Не делал. Сяо не понимал почему. Не хотел понимать. Не хотел, потому что знал, что должен будет сделать сам, что входило в его обязательства как Охотника на демонов.       — Ты был для меня ангелом. — Срывается с уст хриплое, болезненное и еле уловимое.       Венти расплывается в улыбке, вздыхая так, будто Сяо — ребенок его нерадивый, не понимающий очевидной истины.       — Был, понимаешь? Был.       Барбатос руки его обе в свои берет, с усилием наводит, кладет на шею себе с прежней нежною улыбкой. Невыносимо.       — Пообещай мне одно… сыграешь для меня в последний раз?       ***       Мелодия флейты звучала с песней ветра в унисон, шествуя с ним среди деревьев и ветвей их, доходя до самых склонов и теряясь где-то у их подножия.       В Долине Ветров, под навесом густым из кроны древа древнего, громадного, пребывал адепт. А у него на коленях — мертвое тело Архонта Ветров, Бога Свободы, и играл он ему его последнюю колыбельную.