Закрой глаза — будет страшно

      Имеющееся у несправедливого меня чувство справедливости распространялось далеко не на всех. По крайней мере в своем обостренном варианте, с которым лучше не встречаться. И не потому подобное происходило выборочно, от того что я сам, чаще всего, поступал подло и об этом знал, а просто редко когда, я брался судить. Чтобы вынести кому-то приговор, а потом ещё и проследить за его непосредственным выполнением, нужно потратить ведь, многовато времени. Только на Соню я израсходовал его и так изрядно, казалось что положил на это полжизни, по крайней мере той, что была тайной, в моей голове. И поэтому, не было мне разницы, как ещё с ней возиться, если предстоит, пока я это выполнял всё также тщательно.       Этой возни с Соней, к тому же, было немерено и самой различной. Она ведь очень беспокойной уродилась. Сама по себе, я в этом эпизоде её развития участия не принимал. Я лишь с рвением ей занимался: и этой вознёй, и Соней. Поэтому, когда наступило время для поучений, для внушения Соне нравственных правил, вовсе не растерялся. Я знал, что станет монументальным и самым исполнительным, для неё — эффективным. Только, если честно, когда выволакивал Соню до храма, надеялся, что она бесспорно заистерит. И точно скажет мне: «Я в Бога не верю». И тогда бы я предложил ей поверить. Только в нового.       Но на деле Соня оказалась неподкупной с каждой своей стороны. Не подступиться почти. Я ведь такого вида «шаг», высоконравственного, правда со спины, практиковал как-то. Года два назад, когда бывал у знакомого в доме вместе с другими, незнакомыми. Все праздновали Новый год или же Рождество. Я был пьян большинство из тех дней, и поэтому не помню, что именно мы отмечали. Запомнил только снег за окном, две ёлки на обоих этажах и сестру того же знакомого, Алису — ту самую, думал что немую, что просидела у себя в комнате всю неделю шумных празднований, готовясь вроде к каким-то своим экзаменам. В художественной школе вроде. Художеств, по крайней мере, в её спальне находилось предостаточно. Я их увидел и её тоже, когда внутрь той комнаты по ошибке забрёл.       — Ты чего на коленях сидишь? — выдал я, заметив её именно за этим занятием.       Она, расположившись напротив окна — большого, почти на всю стену, панорамного — в такой позе и пребывала. Их семья не бедствовала. Чем ей ещё было заниматься, кроме как рисовать и находиться в неведении? И тут же, едва повернув голову в мою сторону, без особого желания, она бесстрастно заговорила в ответ:       — Я? — произнесла почти так, словно я её оскорбил своим вопросом, своим незнанием или же непрошеным визитом. — Молюсь.       — Кому? — я честно, искренне не знал, кому можно было нашептывать просьбы или пожелания. Последний раз читал о возможных вариантах в книжке о греческих богах. Когда мне было лет пятнадцать.       — Боженьке.       После этого ответа, она мгновенно потеряла ко мне всякий интерес и снова отвернулась. А мне, наоборот, стало жутко любопытно. Было увлекательно наблюдать за ней в таком виде, и мне даже понравилось то, что я при этом испытал. Ни больше, ни меньше — откровение.       — И что он, хороший? Нравится тебе? — спросил я, когда понял, что эта девчонка больше не заговорит со мной и даже в мою сторону не взглянет. И то еще, что я явно плох. Что я хуже.       Она ведь даже не пыталась прогнать меня из своей комнаты, хотя, казалось бы, должна была — избалованная ведь. Сидела себе на тёмном паркете в светлом платье, с видом на сквер, где снег убирал садовник. Или, может, беседа с Богом привлекала её куда больше, чем разговор со мной.       Зачем ей, в любом случае, было связываться с черт знает каким, очевидно только что ненадежным парнем? Большинство знакомств ведь именно так и заканчиваются — переходят впоследствии лишь в пересказы о том, как кто-то оказался «больным на голову». Парни после неудавшейся связи обязательно скажут что-то вроде: «Да она просто ненормальная! Писала мне постоянно, не давала покоя. А как я перестал отвечать, стала звонить моей маме на работу и вообще хотела меня в какую-то секту затянуть, каждое воскресенье туда ходила. Короче, безумная была, еле избавился».       У девушек же, наверное, таких историй выйдет поменьше. И не потому, что подобного, ненормального, они свидетельствуют реже, а потому… что, если в живых просто не остаются? А так бы, может и рассказали: «Я решила, что это любовь, пока не поняла, что он настоящий психопат. Мы ведь всего-то поссорились, совсем слегка, а он взял и украл мою собачку — я её больше не видела. И я вызвала полицию, когда он вернулся за мной с ножом, только они не приехали, и поэтому я переехала в другой город. Согласна, ерунда, но потом-то он меня нашел. Вот и лежу теперь, уже второй месяц, в реабилитационном центре».

Смешно? Правдиво.

      Я размышляю, основываясь на простом, но для меня незыблемом понимании, что мужчина по природе сильнее. И это — по умолчанию. А раз так, то, возможно, именно мужчина может оправдать своё стремление уничтожить всё то, что он любит, чтобы никому больше не досталось. Я не разбирался досконально в своих чувствах и не склонен поэтому подробно разглядывать и свои слабости, но всё же убеждён, что мужчине свойственно и любить гораздо глубже и сильнее. Это также невеликие выводы, а факты: я знаю, что я —мужчина, а Соня — всего лишь девочка. И что она мне нравится уже очень долго, я тоже осознавал. Продолжительней, чем я ей. Даже не так, я ей вовсе не нравился пока, а как бы мог, если мы вне контакта? Она бы и осталась так, прожила, может, с мамочкой своей или подружкой, думая что счастливо.

Для каких целей ей выбирать что-то иное? Кому-то пожизненно угодничать? Это мне так угодно было. Так необходимо.

      Возвращаясь к тому дню, к Алисе, так всё и было: она мне отвечать перестала, а я тогда ушел. Я покинул спальню художницы, уже раздумывая, что обязательно вернусь — и это было для меня делом принципа. Из упрямства я хотел переубедить эту девочку, хотя бы разговорить. Знал бы я точно, что говорить и делать изначально, сел бы с ней рядом тогда, у того же самого окна, и вышло бы иначе. Только я не знал: не сумел бы её и впечатлить, оказался бы по сравнению с ней недалеким глупцом. Поэтому, впервые за долгое время, я стал тем, кто отступил. Добровольно и зловременно.       За то, что я не был крещенным, а поэтому и религиозный аспект никогда не был мной использован с какой-либо целью — будь то мои личные просьбы к высшей силе или же намерение к шантажу других: я обиды на родителей не испытал. Откуда им было знать, что за карьеру я себе выберу? Мой бизнес на тот момент только начался, а люди ведь встречаются разные. И что, если мне попадется такая вот Алиса? Я даже запереживал, это представив, как упаду тогда в грязь лицом, не сумею выполнить запрос или же предоставить кого-то вроде неё, как сам заказ, какому-нибудь окулисту на ужин. А от денег никогда отказываться не стоит, любых. Нельзя же сказать, что они — это чистое зло, можно и благотворительностью заняться, при случае. Но, используя именно деньги, я намеревался решить множество исключительно эгоистичных вопросов.       После новогодних праздников я и сам словно обновился: и в церковь сходил, и прочитал все нужные книги, всего-то за пару ночей — это было даже занимательно. Являться злодеем, правда, оказалось проще. И не потому, что никакие учения для этого не требуются, а потому, что именно такой выбор не отнимет у тебя свободы. Альтернатива негодяйства предоставляет тебе то самое, радостное существование, в котором можно следовать собственным инстинктам и желаниям. В то время как добродетельный облик просит жертв, призывая отказаться и от себя самого.

Всё чем я жил, любое мое качество, обещало мне в каждой божественной строчке только одно: вечные муки.

      Так и терзаясь бесконечными позывами к тому, чтобы кого-то терзать, спустя месяц или чуть меньше, я снова нашёл Алису. Она никуда и не исчезала, просто пришлось напроситься в гости к тому самому знакомому. Я пришёл с букетом лилий без всякого приглашения, будто случайно, с улыбкой ещё. Алиса на меня не обратила особого внимания — казалось, даже не вспомнила. Только как только мы остались одни в столовой, я перешёл к делу.       — Я его видел. — произнёс я, замирая на мгновение, словно сам от своих слов опешил.       — Кого? — спросила она, откладывая вилочку, поднимая на меня глаза. Она ещё не выглядела заинтригованной, а просто лишь доела своё пирожное. Смотрела на меня с тем же бесстрастным выражением, будто рассматривала пустую тарелку перед собой. Или как тогда, в комнате её.

Я всё также был для неё никем или же тарелкой.

      — Его… — продолжил я совсем тихо, едва склонившись к ней. — Сатану. — на этот раз в глазах Алисы что-то промелькнуло, возможно, мимолётное любопытство, смешанное с лёгким испугом. — Точно, с рогами! — кивнул я, выдерживая паузу для убедительности. — Он стоял прямо за церковью, выглядывал из-за угла, и глаза у него... красные. На меня он сверлил ими. — я заметил, как её лицо изменилось, как она невольно втянула голову в плечи, и понял, что момент наступил: сейчас или никогда. Пока Алиса так и сидела, не делая ни единого движения, я поднялся со стула и торопливо добавил. — Становись на колени и молись. Ну, быстрее! Иначе он тебя заберёт.       Не выжидая пока эта девка отомрёт, я уже обошел стол и вытянул Алису с её места. Взял её за плечи, подтянув к себе. Она поддалась и вскоре послушно встала на колени — поверила мне, как и должна была. Я ведь всё продумал: запомнил каждую деталь, из рассказов священника. И своё отражение, этим утром, я разглядел как следует. Теперь, я ходил вокруг неё медленно, изучал, смакуя момент. А она закрыла глаза, шепча что-то себе под нос, дрожа от страха. Я потом, не выдержав, всё таки остановился совсем рядом, наклонился и, положив руку ей на макушку, нарочно крепко сжал её волосы. Это ощущение, неожиданно для меня самого, стало самым затяжным удовольствием.       Я ведь был для неё свидетелем, а может, и тем самым, кого она боялась. Дура она, что ли? Конечно дура. Но это не отменяло ничего из того, что я от неё получил и чему научился. Обмен впечатлениями оказался полезным для нас обоих.       — Он всё ещё здесь? — спросила полушепотом Алиса, щурясь. Глаз достаточно не открывая, а всецело доверяя мне.       Я разве сказал ей тогда, что «он здесь»? Это было уже её собственное воображение, которое кажется разыгралось не на шутку. Более даже, чем моё. Только я всё равно взглянул на запястье, как бы проверяя время:       — Почти... одной ногой. Скоро он уйдёт. Ты главное не останавливайся молиться.       В мои планы также входило её и напоить, и не просто чем-то, а очень дорогим шампанским, что я также с собой принес. Ещё ни разу не видел просто, чтобы она что-то пила за столом. Только вернулся мой знакомый, брат её, и не дал мне закончить мой опыт. Почти что ведь интимный, я поэтому и не смог иметь его поблизости. И оставаться дольше мне не захотелось. В целом, с меня хватило и с Алисы тоже.       Так мне этого и казалось, что достаточно, до момента, пока я не продолжил применять свои священные познания на Соне.

***

      Если бы я не стал тем, кем стал в итоге, и если бы у меня так и не вышло ничего с Соней, я, пожалуй, не был бы против, чтобы она проводила больше времени с Дашей. Это, несомненно, лучше, чем если бы она влюбилась в какого-нибудь парня. Чем плоха Даша? Абсолютно ничем. Она, возможно, лучший друг для Сони. Я то ей недруг. Вот только у меня всё получилось и у Даши тоже обязательно получится, но, скорее, в чём-то другом. Она работает, вроде строит карьеру, а уводить Соню так далеко от чувственности опасно и, по сути, ошибочно. Кто наделён способностью ощущать столь остро и глубоко, как она, должен реализовать это в полной мере.       Только, всё же, прежде чем приписывать Соне какие-то потенциальные «склонности», мне наверное стоило для начала разобраться со своими. Но я увиливал. Что такого ведь, на самом деле сверхъестественного в том, чтобы быть садистом? Я же не хранил зловещую тайну, будто я вампир и мне «давно больше семнадцати». Я мог оказаться и кем-то похуже.

И вот, ведя авто, в котором сидела Соня, я и умолчал о своих предпочтениях. Я умолчал обо многом, зная, что всё равно покажу, как будет. Продемонстрирую ей и так и по-всякому.

      Я замечал, что Соня ни жива ни мертва от ужаса. Самолюбиво, ведь, а что если, и я тоже? Что если и я страшился, оказаться недостаточно убедительным? Долго ведь ждал, и что, если в последний момент, потерплю провал? Чрезвычайно, не меньше её, я опасался и расспросов, ненужного любопытства Сони.       Первый секс много значит для девушки. Явно так, ведь для меня всё иначе. И для Сони он должен был стать особенным — таким, чтобы послужить примером на будущее. Пускай это будет изначально шокирующим, пускай слишком много и сразу — упорно. Иначе, позже для неё окажется сложнее согласиться на другое. На всё то, что я знал, что последует.       Подобное будущее, в более щадящем случае, могло показаться ей одной большой, ненормальной идеей, а меня всегда раздражала доступность аналогичных знаний.

Почему нельзя уже рот свой закрыть, чтобы кто-то вроде Сони, туда нечаянно не глянул?

      Так я и взял на себя всю ответственность. В конечном счете я справился, отказавшись от всего, кроме обязательства стать для Сони единственным учителем. Я стремился вызвать у неё каждое возможное волнение, оставить отпечаток не только телесно, а и совсем поглубже, отнюдь не из сентиментальных соображений, а чтобы она запомнила это как урок. Правда, я мог бы и остановиться тогда, если бы не думал о себе, как о самом худшем человеке в мире: нет никого хуже, чем я. И эта истина также была из тех самых сакральных книг — главное правило добродетели: знать, что есть хуже.