Закрой глаза — будет страшно

      Вернуться к ясным, односложным чувствам оказалось сложнее, чем обычно. Ведь раньше я мог презирать что-то без особых на то причин. А теперь причина была, и весомая — я сам. Потому что заплакал.

Словно в чём-то себя тогда обвинил. Как будто действительно было за что.

      И пока я отвергал уязвимую часть себя, не в силах принять это малодушие — отвержение Сони меня не слишком задело. Я о том, что уже на следующий день, когда она написала, спрашивая, можно ли ей остаться у отца ещё на одну ночь, я ответил ей просто: да.       Тем утром меня обрадовало только одно — она не позвонила. Днём и вечером тоже, кстати, но это радовало уже меньше. Меня воодушевил сам факт её сообщения мне, её отстранённое, на благо всех, поведение. Она могла бы и набрать, но этого не сделала. Соня, очевидно, стеснялась или сомневалась — может, думала, что в разговоре я слишком быстро скажу ей «нет». Отреагирую мгновенно, а значит, менее дружелюбно.       Соня смущалась меня, словно каждый новый день — мы снова были знакомы всего лишь один день. Как будто всего сутки назад мы не ложились вместе в её кровать. Как будто это не я её туда укладывал и она вообще со мной никогда не ложилась.       И я сам не стал усиливать этот её беспочвенный, легковозбудимый трепет и тоже не позвонил. Ведь если моральное самочувствие Сони зависело от таких пустяков, которые я мог соблюсти просто за счёт удерживания собственной воли, то почему бы этого не сделать? Для разнообразия — отнять волю у себя самого, я имею в виду.

Это даже волнительно, хоть и родиться девочкой — трагедия.

      Тем вечером я сел в машину и, немного покатавшись по центру, заехал поужинать в свой любимый ресторан. Раньше я бывал там чаще, а потом мне вдруг стало совершенно всё равно, что есть на ужин. Да и на всё остальное тоже — завтрак, обед. Не то чтобы с появлением Сони мои вкусы изменились, просто больше не было нужды заменять их чем-то, что на самом деле не вызывало у меня аппетита.       Официант принес мне меню и любезно, даже с какой-то гордостью, уточнил — новое. Мне так вовсе не показалось. Открыв его, я увидел всё то же самое. Как и раньше, как и в любом другом. Разве что теперь это продавалось под другим названием. Может, подавалось и на другой тарелке.       Я отодвинул в сторону хлебную тарелочку, зная, что не стану есть хлеб. Бесполезная посуда, только ведь мешает — локти некуда поставить. Пусть лежит чистой, дождётся своего следующего непорядочного посетителя. Нож я оставил.       Бегая глазами по наименованиям, неосознанно, может, даже маниакально, я начал гадать, что бы себе заказала Соня, будь она здесь. Я хотел заказать то же, что и она. Это же.       Может, равиоли? Они ведь похожи на вареники — те самые, из секции заморозки, которыми её наверняка кормила тётка или мама при любом удобном случае, чтобы не тратить время на готовку и сэкономить. Соня ведь, скорее всего, успела полюбить всё то, к чему её принуждали.       Так и не придя к единому выводу о том, что же Соня могла искренне любить в своей жизни — сама, а не с руки, которая её кормила, что и менялась пару раз, став в итоге только моей, — мой взгляд задержался на столике всего через несколько от моего. Я просто там заметил, кажется, знакомое лицо.

Как там её звали? Кто это?

      Моргаю. Думаю. Не понимаю, отказываюсь понимать и вообще вспоминать. Какая-то девка? А сколько их было и какая вообще разница? Снова опускаю глаза в меню, но эта недосказанность не даёт мне покоя. Ещё один взгляд — и… Это Мила.       Да, точно. Та самая подруга Леры, с которой мы практиковали свободное падение — она падала, немного. А с Милой, вроде бы, у меня было где-то видео. Со взрослым содержанием. Но если подобное действительно было предпочтением зрелых людей — я был готов снова пойти в школу и остаться там навсегда, лишь бы никогда не стать их сторонником. Не тяготеть к общепринятому извращению.

Как насчёт всё того же стандарта, но пореже? Более частного.

      Я ведь оказался в некотором роде режиссёром той самой ленты — но лишь из мести, чтобы преподать ей урок. Никаких волнующих чувств — ни удовлетворения, ни восторга не испытал. Не знаю, расстроилась бы Мила, узнав, что у меня даже не встал.

Действительно, было не очень. На самом деле, отвратительный был вид. Целых шесть минут, если мне не изменяет память. Хотя я так и не досмотрел до конца.

      Прошло совсем немного времени — я только сделал свой заказ, как Мила меня заметила. Она несколько раз повернула голову в мою сторону, прежде чем встать. Я было подумал, что она собирается уйти, но нет. Оказавшись рядом, Мила села напротив меня.       — Привет. — произнесла она без тени робости. Её сумочка упала на стол прямо перед ней. — Ты один?       — Уже нет. — ответил я, ожидая, когда она уберёт свой потасканный аксессуар с белой скатерти, на которой я планировал свой ужин.       Что-то подсказывало мне, что Мила оказалась здесь ровно для того, чтобы испытать моё терпение на прочность. А она расслабилась, откинувшись спиной на стул. Затем вытащила сигарету и закурила.       — Рада, что так внезапно тебя встретила. — заговорила она, словно её кто-то спрашивал. — Просто, именно тебе, получается, хотела спасибо сказать. — она сделала паузу, стряхнула пепел прямо на пол. — Я ведь после своей «минуты славы» стала работать в схожей сфере. Знаешь, есть такие сайты, где и за меньшее платят? И потом я нашла себе мужа. Я замуж вышла, почти сразу. А ты как?

Пауза.

      — Вышел ли я замуж?       Я уставился на неё, как на умалишённую, а она даже не моргнула.       — Как Соня?       — Тоже не замужем.       Было неясно, говорила ли Мила искренне или это был её собственный реванш. Мол, смотри, ничего-то со мной и не случилось. Может, у меня даже лучше всё, чем у тебя. Но её сомнительная история не вызвала во мне ничего. Разве что неотступное ощущение, что зло, которое я ей сделал, пустило корни и в ней разрослось. Стало большим. Масштабным. А должно было случиться наоборот. Мила должна была вести себя после потише. Стать получше.       Я не поддерживал с ней разговор, а вскоре мне принесли заказ, и она ушла. За ней пришёл мужчина в дорогом пальто, постарше. Поцеловал её в лоб — неумело, будто промазал, целясь куда-то ещё, — и взял её сумку. Наверное, у него было ещё несколько жён до этой: движения слишком резкие, быстрые, взволнованные. Своё время с Милой он явно не растягивал, а одной ногой уже стоял где-то ещё. Как вариант — в могиле.

***

      Я понял, что что-то не так, когда, позвонив Соне утром следующего дня, услышал короткие гудки — сбросила. А потом её телефон и вовсе оказался отключён. Но я не торопился злиться. Хотя выругался вслух, уставившись на экран:       — Что за херня?       Предположить, что за каких-то два дня Соня могла настолько измениться, чтобы больше не считать нужным со мной объясняться, я не мог. Но и дожидаться, пока она включит телефон, тоже не стал — просто поехал за ней.       Что это вообще за детский сад? Я что, адрес не знаю? Или, может, я какой-то робкий, застенчивый человек, который будет сидеть и ждать приглашения? Уязвлюсь, может, из-за сброшенного вызова? Да плевать.       И неважно, что там могла себе выдумать Соня, в каких фантазиях витала. У меня была другая реальность. Наша общая. Она уже состоялась, реализовалась, существовала. В ней мне было спокойно. И я не ощущал никакой угрозы — ни для неё, ни для себя.       Началась рабочая неделя, и, конечно, пробки. Машин было столько, что казалось — откуда вообще столько безработных, если все либо за рулём, либо едут зарабатывать себе на личное авто?       Первый стук, второй. На третий раз я уже готов был ударить ногой, но дверь открылась. Передо мной стояла незнакомая женщина. Совсем незнакомая. А я знал всех Сониных родственников — значит, и ей она тоже не знакомая.       — Вам чего? — пробормотала она, явно не так давно проснувшись.       — Вы кто? — сразу перешёл я к делу.       — Снимаю здесь, живу. А вы?       Прежде чем начать отвечать, я резко понял, что надо заткнуться. Что сейчас лучше всего натянуть улыбку, кивнуть и уйти. Незамедлительно начать действовать. Понимание всего оказалось быстрым и точным.       — Да так… тоже хотел стать арендатором, но, видимо, опоздал. Извините.       И тут моя кровь закипела. Мороз снаружи, оказывается, меня уже давно не волновал — я даже не заметил, как выскочил из машины в одной футболке, без куртки. Телефон был уже у уха. Я звонил отцу Сони. Но и его номер оказался недоступен.

Со мной уже давно не играли в эту игру: «найди меня, если сможешь». Наверное потому, что я в ней никогда не проигрывал.

      Так себе преимущество большого города — твоя жизнь записана камерами на каждом столбе. Если город поменьше, на помощь приходят технологии. Несколько тысяч долларов — и можно отследить, буквально взять в руки, любой телефон. А моё преимущество — умение пользоваться всем по назначению и соблюдать сроки. Ничего не откладывать.       Я сделал несколько шагов и замер. Представляя, что Соня сейчас была где-то, где быть не хотела. Я знал, что не хотела. И знал, что вещи свои она, наверняка, оставила.       Женщина ещё не успела закрыть дверь и я к ней снова развернулся:       — А книги можно забрать?       — Какие?       — В комнате, что на втором этаже.       — Так они закрыты. Я только одну комнату сняла. И… откуда вы вообще знаете?       Дальше последовала моя улыбка. Та самая, что открывает любые двери.

***

      В моей машине теперь гремела коробка, рядом, прямо на пассажирском сидении, не пристегнутая. В ней находились книги, что достались Соне слезными просьбами и признаниями мне невпопад.

Всё, чего её отцу бы и не приснилось, она пережила и мне сказала. Да что он вообще знал?

      Коробка всё таки нуждалась в моей поддержке, ведь я свернул с дороги и она беспомощно полетела вниз, а я её поймал, и тут же, следом, у меня возникло острое, но ложное чувство — вдруг Соня вовсе меня не ждёт.       Нет, это невозможно. Она просто сделает и сделала лишь так, как ей скажут. Я сам это проверял. А её отец мог сказать. И не раз.

Что он ей сказал? Что я умер.

      Да, только так и никак иначе. Потому ни в каком другом случае Соня бы не согласилась меня не видеть, со мной не разговаривать. Только если бы не смогла — физически.       И всё будет в порядке. Вот, я уже забрал книги. Потом заберу Соню. Совсем скоро. Как только смогу. Быстро не получится, но я всё и всех потороплю.       Руль становилось сложнее удерживать, и что-то совсем затуманило мне разум, и это было опасно — я гнал быстрее, чем позволено. Теперь меня, как и Соню, успевали ловить камеры наблюдения на дороге. Только мне придёт за это штраф, а за ней приду я. И ей… ей достанется всё, что только она захочет, когда я её вызволю. Получу обратно.       Да, я мыслил теперь чересчур драматично. Уже представлял, что Соня не спит и не ест. Что у неё нет телефона. Что её оставили вообще без всего.

Заставили быть немой, голодной и несчастной.

      — Прости, моя девочка. Я буду совсем скоро.       Я говорил вслух, сам с собой, но знал — неважно как, но она могла меня слышать. И мне так было легче, потому что я был единственным — у самого себя. Я не мог позволить себе быть хаотичным, несобранным. Я был единственным у Сони — сбивчивой, неряшливой. И мне нужно было оставаться рациональным. Временно воспринимать ситуацию как задачу с заданными условиями. Просто её решить, как и каждый раз. Как всегда.

***

      Телефон Сони оставался отключённым. Как и у её отца. Из-за этого я почти сутки не мог получить никакой информации. В итоге помогли мне не лучшие умы киберпространства, а мой знакомый. Точнее, юрист — Андрей. У него имелись друзья в нужных местах, которые пробежались по записям всех возможных камер: «Безопасный город», видеонаблюдение на транспорте, на переходах, перекрёстках, камерах с распознаванием лиц.       От количества доступной на каждого человека информации не по себе стало даже мне. Но Андрей Юрьевич меня убедил: всё это исключительно во благо. Такое внимание — для хороших людей. От тех, кто хочет защитить их от других, нехороших.

Кажется, так он окрестил меня именно хорошим.

      — А что с ней? С этой девочкой. Срочный розыск?       — Ничего особенного. Просто потерялась.       Андрей промолчал, а спустя мгновение добавил:       — Уже нашлась. Сейчас скину видео.       Вокзал. Соня и её отец. Среди немногих людей я узнал их сразу. Особенно быстро мои глаза нашли Соню. Картина была такой: он катит чемодан, а она тащит пакет, идёт за ним. Буквально тащит, как и свои ноги, без преувеличений. На ней белый пуховик, в котором она напоминала белого медведя. Но не того, что сбежал из зоопарка, а плюшевого. Ей тяжело. Короткая запись обрывается в тот момент, когда её плечо совсем опускается, но Соня не сдаётся — не теряет равновесия и не выпускает пакет из рук.       — А где ещё видео? — поспешно спросил я, пока адвокат оставался на линии.       — Потом. Это последнее. Они сели в поезд и уехали туда, где финансирование поскромнее, чем в Москве. Или ты думаешь, у нас камеры до самой Тундры доходят?       — Куда? Куда они поехали? — я пропустил мимо ушей все его подколки.       — Дим, тебя как-то излишне охватили антисоциальные черты, ты вторгаешься в частную жизнь человека. — он сделал паузу, но затем, видимо, сам вспомнил, что тоже не без греха. — Дай мне ещё часик.       Замечания Андрея меня не расстраивали и уж тем более не обижали. Граней у меня действительно не было. А вопрос о том, насколько каждый отдельный человек человечен, меня не занимал. У меня была цель — в ней объекты — и всё это следовало разрешить как можно скорее.

А Соня могла или не могла? Могла сама решить уехать?

      Если бы телефон, сделанный из алюминия и стекла, мог расплавиться в руке — он бы расплавился. Моя ладонь горела, и я сжимал его в кулаке, сдерживая себя от опрометчивого желания швырнуть подальше. Я не мог. Потому что Соня ведь должна позвонить. Она позвонит.       И я сидел в машине, рядом с книгами, готовый сорваться с места, как только раздастся звонок.