Золотой скорпион и белый скарабей

      — Вы всегда так строги, эпистат Амен?       Раздаётся неожиданное над ухом, и я отрываю взгляд от тарелки, прохожусь им по смуглой коже сухого пресса, отмечаю цепочки на груди, ошейник выше и наконец встречаюсь с любопытством в чужих золотых глазах. Прерывать мою трапезу вот так просто — какая наглость. Ещё большая наглость обращаться ко мне по имени. Отвернувшись обратно, отвечаю:       — Да.       Лаконичность явно не удовлетворяет самонадеянного лекаря, чья дружелюбная улыбка становится шире.       — Мне показалось, — без тени смущения он скользит на место напротив, нарушая моё уединение под личным навесом, — что наше знакомство вышло слишком резким.       — Н-да? — я бросаю ещё один короткий взгляд из-под края капюшона на нарисовавшегося собеседника и раздражение во мне сменяется интересом. Знаю — когда говорят так елейно, то чего-то хотят.       Он клонит голову набок, сцепляет руки в замок перед собой и воздух наполняется звоном мелких монеток на его рукавах. Слишком изысканные одежды для лекаря, пусть даже главного. Хвастун.       — Просто хочу убедиться, что между нами не осталось недопониманий, — моё равнодушное выражение лица вынуждает его мягко продолжить: — Уверен, мы можем оказаться полезны друг другу.       Я замечаю его откровенный взгляд, гуляющий по моей белой коже, и давлю в себе желание прикрыть руки.       — Каким же образом? — наши глаза встречаются и губы Ливия тянутся в кошачью ухмылку. Как всегда, стоит не осадить, так они думают, что победили.       — Приходите ко мне, когда будет время, — он всё же встаёт, понимая, видимо, что испытывает моё терпение, напоследок склоняется, чтобы прошептать: — Но лучше вечером. Солнце бывает беспощадным.       И уходит, оставляя за собой ароматный шлейф. Привычно вдыхаю глубже и мне чудится в нём нечто сладкое и при том тяжёлое. Любопытно. Знаток или любитель? Я скашиваю взгляд на удаляющуюся спину, которую оглаживают солнечные лучи, отскакивающие блеском от золотых плеч, и обдумываю приглашение неясного характера. Ему нужен союзник против кого-то или, быть может, хочет прикрыть свои грязные дела, заручившись поддержкой эпистата? Что он собирается предложить?       Что ж, я в любом случае собирался наладить с ним контакт и мне даже на руку, что его предложение поступило раньше, давая мне преимущество.

***

      Под покровом ночи, когда ладья Амон-Ра давно скрылась за горизонтом и все попрятались от хаоса змея Апопа, я прихожу к нужной двери. Она заманчиво приоткрыта и позволяет беспрепятственно войти, словно хозяин ждёт кого-то. В хижине лекаря — изобилие запахов цветочных и травянистых, щекочущих ноздри так, что хочется чихнуть, и я едва справляюсь с непроизвольной реакцией. Взглядом изучаю далеко не скромное убранство помещения, натыкаюсь на шкаф с папирусами, разложенными в неизвестном мне порядке по ячейкам, бумагами завален и стол, а несколько рулонов валяются даже на полу. То ли не педант, то ли слишком погружается в работу и не замечает.       — О, вы пришли, — едва ли удивлённый голос Ливия, вышедшего из соседней комнаты, заставляет обернуться. На смуглом лице знакомая приветственная улыбка. — Я рад.       Ливий обходит меня, едва касаясь прозрачными рукавами своего вызывающего наряда, принимается поднимать разлетевшиеся по полу свитки. Всё-таки педант.       — Почему дверь открыта? — спрашиваю скорее из желания напомнить о своём статусе, чем из реального интереса.       Выпрямившись, он сверкает в мою сторону янтарными глазами.       — Вас ждал.       — Небезопасно. У лекаря есть что украсть.       — Не смею сомневаться, что ваш отряд защитит меня в таком случае.       Хмурюсь, встречая хитрый взгляд, совсем не сочетающийся с невинной улыбкой. Ливий ловко раскладывает свитки по своим местам и уже через пару мгновений его стол сияет наведённой чистотой.       — Итак, — он облокачивается бёдрами на стол позади и складывает руки на обнажённой груди. — К делам насущным?       Между нами всего пара шагов, для меня так и вовсе один. Улавливаю его запах, яркий и необычный, достаточно приятный, и уже догадываюсь, что он скажет, поэтому только киваю, приглашая начать разговор.       — Я немного пообщался с вашими старшими лекарями. Ничего секретного, конечно, они мне не рассказали, но… — под звон монеток на запястье его рука взлетает к верхней полке шкафа со свитками. Ливий подхватывает бутылёк и оборачивается ко мне, с лёгкой усмешкой замечая, что моя ладонь лежит на рукояти кинжала.       — Что это? — не планирую оправдываться за инстинкты, потому требую немедленных объяснений. О чём толковали с лекарями мне уже ясно и наградить их отрезанными языками было бы не самым страшным наказанием.       По взгляду Ливия понимаю, что думает о том же, но неожиданно не спешит защищать тех, у кого выведал обо мне информацию. Цель оправдывает средства? Такое отношение к жизни мне знакомо.       — Всего лишь масло, — изящным жестом он протягивает мне бутылёк с вязкой жидкостью, оседающей на стенках плёнкой. Беру, хотя открывать не спешу, что заставляет Ливия искать подходящие слова, чтобы убедить меня в чистоте своих намерений: — Если позволите, не буду ходить вокруг да около. Я ещё не встречал такую белую кожу, но наслышан о том, как белокожим тяжело на солнце. Доводилось сталкиваться с последствиями и то, те люди были куда темнее вас. Ваша природа требует особого внимания, поэтому примите мой подарок.       — Подарок? — повторяю, поднимая бутылёк на уровень глаз и с любопытством разглядывая янтарную жидкость в цвет глаз напротив.       — В знак нашего союза, — лукавый взгляд Ливия выбивает из меня надменную усмешку.       — И что у нас за союз?       — Надеюсь, плодотворный, — меня почти веселит его самоуверенность. — Это уникальная композиция ингредиентов, составленная мной лично на основании моих исследований. Немного жожоба, немного хлопка, косточки малины…       Перечисленное не вызывает во мне интереса, я перепробовал сотни, если не тысячи, вариантов смешения всего, что можно, а порой и нельзя. Найти идеальный баланс пока не удалось и это единственная причина, почему я всё ещё слушаю Ливия. Если он обладает нужными мне знаниями, то действительно может быть полезен.       — ...и последний ингредиент...       Перевожу на него внимательный взгляд и вновь натыкаюсь на загадочную улыбку.       — Яд скорпиона, — в сомнении приподнимаю бровь. — Его редко применяют в косметологии и уж тем более не в парфюмерии, в основном лечат. Но я подумал…       Оттолкнувшись от своего места, Ливий сокращает нашу дистанцию и неспешно обходит меня по кругу кошкой, обвивая своим ароматом. Теперь я различаю в нём пряность шафрана и сладость малины, за которыми тянутся древесные оттенки. Ему определённо подходит, в нём есть и притягательная лёгкость, и нечто таинственное, спрятанное на дне жидкого золота глаз, обращённых к тебе.       — …что его лечебные свойства могут не только работать с последствиями, но и предотвращать. Здесь не просто скорпион, это особый вид, я нашёл его в Долине Царей и Цариц. Его хитин отливает золотом, привлекающим взгляд, но его яд опаснее всех встреченных мной ранее. Мы едва не потеряли несчастного, который был укушен. Спасён лишь волей богов.       Позволяю зайти в слепую зону, потому что перехватить любое его внезапное действие не составит для меня труда. Бархатный голос за моей напряжённой спиной вызывает непроизвольные мурашки, я кожей чувствую скользящий по моим шрамам взгляд, пока вскрываю бутылёк и вдыхаю аромат.       — Опасный вид, раз нападает? — спрашиваю бесцельно, ощущая тепло от нагревшегося в моей руке стекла.       Ливий, налюбовавшись, выходит едва не из-под моей руки и усмехается.       — Он не нападал. Я попросил стражника достать его для меня и тот был неаккуратен.       Понимающе хмыкаю. Меня не удивляет человеческое безрассудство, как и готовность рискнуть жизнью ради чужой благосклонности. Особенно, когда этим чужим выступает некто вроде Ливия. И почему-то у меня нет сомнений, что речь определённо не шла об обычном исполнении приказа.       Масло пахнет невыразительно, малиной напоминает самого лекаря, но отсутствуют ноты древесины. Опасных примесей не чувствую, а яд скорпиона или не угадывается, или маскируется более яркими компонентами.       — И что ты хочешь взамен? — мой вопрос, кажется, вызывает у него облегчение.       — Ничего, — я ловлю янтарный взгляд, мерцающий в темноте ночи. — Это ведь подарок, — и прежде чем я реагирую, он продолжает: — Я только надеюсь, что мы на одной стороне.       Всё-таки ищет союзника. Что ж, лучше так, чем мольбы не наказывать за преступления, к которым лекарей порой тянет особенно сильно ввиду пьянящего ощущения власти над смертным, пусть сейчас болезнь и даёт отпор. Непрошеная фантазия о том, как Ливий умолял бы меня, заставляет подавить эмоции.       — Единственная сторона, на которой я могу быть, это сторона Менеса Второго, — на вытянутой ладони протягиваю ему вновь закупоренный бутылёк. — Моё расположение не покупается.       Я замечаю промелькнувшее удивление в глазах Ливия и ловлю себя на мысли, что делать искушающие предложения ему не впервой, да и отказ вместо смирения вызывает у него раздражение, кривящее полные губы. Интересно.       — Ну что вы, священная воля фараона закон для нас всех, — его тонкие пальцы мягко касаются моих, осторожно сгибают, оставляя бутылёк в сжатом кулаке. Мы снова встречаемся взглядами и я чувствую, как он словно невзначай проводит подушечками пальцев по моим татуировкам на фалангах. — Никакой торговли. Это подарок. И только. Если вам придётся по вкусу, я сделаю столько, сколько вы захотите.       Прищуриваюсь, оценивая его слова, пока мы смотрим друг на друга в густой тишине. Над тёмными кругами сосков чаще нужного поднимаются и опадают натянутые поперёк груди золотые цепочки и всё же никакого страха передо мной, хотя обычно люди начинают бояться, ещё ничего не сделав, — их до трясущихся поджилок пугает один мой вид. Ему же не страшно ничего, мне и вовсе чудится, что мой ответ он предвкушает, судя по прикушенной нижней губе.       Так и кто же ты такой, Ливий Пеллийский? Барханный кот, развлекающийся со мной, или золотой скорпион, готовящий ядовитое жало?       — Я приму твой подарок. Если удостоверюсь, что он безвреден, — вновь раскрываю пальцы и ладонь Ливия ложится на тёплое стекло под мой вкрадчивый шёпот: — Проверим на тебе. Капни на себя и мы увидим, не разъедает ли твоя доброта кожу.       Мне доставляет почти садистское удовольствие наблюдать, как вытягивается его скуластое лицо и покрывается горячечным румянцем.       — Какой смысл мне вредить вам? Это даже оскорбительно. От возможного ожога вы бы не умерли, а мне моя жизнь дорога, — и всё же он с готовностью берёт бутылёк из моих рук, несмотря на обиженный тон, какого я ещё от него не слышал.       — Тогда проблемы не будет, — неспешно сажусь на стул, откидываюсь на стол позади и закидываю на него локоть, подпирая пальцами висок. — Ну же.       Из-за узкого сидения мне приходится широко расставить ноги для баланса и цепкий взгляд мерцающего золота задерживается на мгновение рядом с моим кинжалом на поясе. У меня же уже затекли мышцы шеи смотреть на него, клонясь увядающим цветком, и в кои-то веки мой взгляд направлен снизу вверх, являя мне новый вид на растерявшегося Ливия. Давай, котик, демонстрируй послушание.       — Ладно… — он сдаётся и я усилием не даю уголкам губ подняться.       Вопреки моим ожиданиям, что он уронит лишь каплю на тыльную сторону руки, Ливий медленно поднимает край склянки к ямке между ключицами под ошейником и с вызовом смотрит мне прямо в глаза, на что я выгибаю бровь. И что мы задумали?       Ответ не заставляет себя ждать — тягучая капля падает на кожу и, не удержавшись, немедленно скатывается вниз по вздымающейся груди. Ливий добавляет ещё несколько капель в то же место и, прежде чем они сорвутся, рисует пальцами в изгибе шеи дельту Нила. Вновь закупоренный бутылёк летит мне в руки и я, поймав, внимательно наблюдаю разыгрываемое для меня представление, вместе с каплями скольжу глазами по блестящей коже подтянутого живота, куда Ливий намеренно уводит мой взгляд. Его прозрачные рукава порхают, превращаясь в смазанную дымку, пока ладони оглаживают торс, задевают соски и забираются под волнующие цепочки. Отвлекаюсь лишь на мгновение к его лицу, чтобы убедиться, что ему важна моя реакция, но не удосуживаюсь даже улыбнуться, сохраняя строгое выражение.       Сам же не сразу замечаю, как начинаю пальцами теребить серьги в своём ухе, заставляю себя прекратить, но тяга плоти сильнее — хочется коснуться не бездушного золота, а живого тела, соблазнительно блестящего в бледном свете свечей. Ливий слегка встряхивает тёмной копной волос, убирая их с лица, и я вновь перехватываю взгляд с янтарными всполохами в радужках. Ему явно не нравится, что я не ползу к нему на коленях и не выказываю восхищения откровенной красотой, как, видимо, ему привычно. Оскорбление похлеще моего предложения.       Ливий подходит ко мне вплотную и ноздри забивает сладкой малиной от смешения его аромата с моим маслом, он раскрывает передо мной скользкие ладони, чтобы я мог увидеть результат.       — Вот. Никакой реакции. Его надо мазать перед сном, тогда к утру оно хорошо впитается и будет оберегать кожу от воздействия солнечных лучей, — дыхание Ливия немного сбивчивое, от чего голос звучит неровно. Кажется, из-за меня его уверенность в своей неотразимости пострадала.       — Отлично, — наполовину опустевший бутылёк прокатывается в моих пальцах, привлекая взгляд из-под нахмуренных бровей. — Тогда, пожалуй, я использую его тут, чтобы не нести стекляшку с собой.       — Тут? — в его голосе искреннее удивление.       — Раз уж твои руки уже в масле, может, продолжишь? — я демонстративно снимаю пробку, пока на красивом лице Ливия вырисовывается озадаченность.       Мне просто хочется проверить, как далеко я могу зайти. Убедиться, что верно понял его маленький танец, а может, всё-таки хочу заставить его себя бояться. Что может быть страшнее для бесстрашного, чем принуждение к нежеланному. Но Ливий удивляет меня в очередной раз.       — Вам придётся самому снять верх. Иначе испорчу ткани, — он так и стоит надо мной, рассматривая с препарирующим интересом лекаря, которому дали долгожданный доступ к чему-то запретному, что наталкивает меня на мысль, не проиграл ли я в нашей незатейливой игре.       Не разрывая нашего зрительного контакта, в несколько точных движений расстёгиваю застёжки на шее и рукавах, откладываю тяжёлые украшения эпистата на стол позади и жестом призываю протянуть мне ладони, на которые лью ядовитое масло. И откуда у меня вдруг это желание чужих прикосновений, уж не от непокорной ли Эвтиды, которая своей любезной помощью и руками на моей груди пробудила тягу к близости другого человека?       Теперь на грудь ложатся горячие ладони Ливия и я усаживаюсь удобнее, позволяя ему стоять между моих ног. Под лёгкий перезвон монеток на запястьях его руки скользят по напряжённым мышцам без всякого стеснения, пальцы проходятся по белёсым узорам боевых шрамов, которыми исполосовано моё тело, пока я, откинув голову, рассматриваю его сосредоточенное и серьёзное лицо. У Эвтиды были нежные маленькие ручки, которым не хватало сил надавить на меня даже немного, только гладить да оглаживать. Кожа Ливия тоже бархатная от контакта с маслами, а руки кажутся мне не сильно больше женских, но в них чувствуется мужская сила, когда пальцы сжимаются на моих плечах. Увлёкшись, он не замечает, как для удобства упирается коленом в сидение стула и теперь касается им моего паха. Стану ли я ещё бледнее, если вся кровь уйдёт…       Я ловлю его запястья у самой кромки своих штанов, вдоль которых он до того ведёт ладонями. Без труда стянув их вместе перед собой одной рукой, вынуждаю посмотреть на себя и удостаиваюсь потемневшего взгляда золотых кошачьих глаз в обрамлении чёрных ресниц.       — Простите, эпистат Амен. Кажется, я немного забылся, — тянет губы в извиняющуюся улыбку, но, в отличие от испугавшейся моей реакции Эвтиды, его слова даже для виду не звучат раскаянием.       Свободной рукой подцепляю его ошейник и лениво тяну к себе, заставляя неудобно склониться, немедленно встречаю яростный огонь в глазах от моей наглости. И что же за невезение такое меня преследует в последнее время, только и наталкиваюсь на вредных и своевольных. Сами идут ко мне в руки, наивно полагая, что всегда смогут сбежать.       От разлитого в воздухе стойкого запаха смешавшихся парфюмерных масел кружит голову.       — Что-то не так? — невинным шёпотом уточняет Ливий, который при всём желании не сможет вырваться из моей железной хватки его запястий и ошейника и он это прекрасно понимает.       — Да вот думаю… — мне и силу не надо прикладывать, чтобы притянуть его, плохо скрывающего возмущение, ещё ближе, так, что цепочки на его груди касаются моей тщательно смазанной кожи, — …насколько ты можешь забыться.       Жду, что Ливий оскорбится, попытается вырваться и не слишком вежливо укажет на дверь, но мой неприкрытый намёк напротив — будто расслабляет. Значит, ждал, но хотел, чтобы инициатива была от меня? С каждым новым поворотом моего визита мне открывается всё больше граней в главном лекаре поселения Сет-Маат.       — Порой я действительно витаю в облаках... — кончиком носа игриво касается моей скулы, прося отпустить наверняка ноющие руки, и я поддаюсь, позволяя масляным ладоням вновь оказаться на моих плечах.       Мягкие губы целуют в угол челюсти, осторожно проверяя реакцию, так что вздыхаю глубже прежнего, чтобы распалить занимающийся огонь, и Ливий быстро входит во вкус. Выцеловывает шею и мажет губами по соску, втягивая в рот, выбивает из меня ещё один несдержанный вздох, пока мои пальцы бездумно перебирают его цепочки. Недвусмысленно тяну за них вниз, обозначая желание, и он беспрекословно опускается на колени передо мной. Снова мой взгляд направлен сверху вниз, как мне привычно, и в ответном золоте примесь порока, от которой по коже бегут мурашки. С хитрой улыбкой Ливий поднимает вверх свои ладони и становится окончательно похож на барханного кота, вставшего на задние лапы.       — Не хочу испачкать, — стреляет глазами к моему поясу и я усмехаюсь.       Мне приходится вытащить кинжал и отложить туда же на стол к эпистатским одеждам, куда отправляется и сам пояс, слишком жёсткий, чтобы было удобно. Пока высвобождаю вставший член из одежд, масляные ладони ложатся мне на талию и мне даже любопытно, как Ливий собирается хвататься за меня, когда всё скользит. Одной рукой цепляю острый подбородок и большим пальцем веду по шёлковой щеке к нижней губе, чувствуя податливую мягкость. Красивый котик, холёный. Его глаза следят за мной с внимательностью охотника, но я опускаю его лицо ниже, охватываю своё горячее возбуждение другой рукой, неспешно оттягивая и собирая крайнюю плоть на розовой головке. Не удивляюсь, когда вижу интерес в блеске золота, как лекарю, ему должно было быть интересно, покрыт ли мой пах белыми волосами, соответствуют ли габариты и как ещё мог сказаться альбинизм. Им всем интересно.       Обжигающие ладони мелодично стискивают мои бока, Ливий облизывает губы, задевая языком кончик моего пальца, и подаётся вперёд, вынуждая меня отпустить его подбородок, чтобы позволить. Зарываюсь рукой в густые волосы, не без удовольствия отмечая наш контраст, и несдержанно шумно выдыхаю, когда полные губы смыкаются на головке. Мне приходится кулаком держать основание члена, иначе даже самому умелому рту будет неудобно, но Ливий, приноровившись, отнимает мои пальцы, заменяя их своими. В его обычной, в сравнении с моей, ладони член кажется ещё больше.       Откинувшись назад на стол, наслаждаюсь узким горячим горлом, в которое проскальзывает плоть, ощущением языка на нежной коже и мягкими руками в масле на основании и мошонке. Бездумно перебираю под пальцами гладкие волосы на его затылке, то сжимаю пряди, то путаюсь сильнее, скрывая татуировки. Мои тихие стоны сквозь зубы заставляют его работать усерднее, он ёрзает и я, не сдерживаясь, подаюсь вперёд бёдрами, когда член упирается в щёку. Ливий поднимает на меня лукавый взгляд из-под ресниц, слипшихся от непроизвольных слёз, и, открывая шире рот, ведёт языком вдоль очертания вены, чтобы мне было лучше видно. Зрелище, поистине будоражащее, не оставляет меня равнодушным, за что похвально ерошу волосы и давлю на затылок, принуждая вместо игр снова взять в рот, от тесноты которого меня бессовестно ведёт.       Как и от всего Ливия, от его нахальных янтарных глаз, от стойкого запаха малины с древесным шлейфом, грязно смешавшимся с удовольствием, от припухших чувственных губ и даже от родинки над верхней, от того, как смуглую шею опоясывает золото ошейника, и как прозрачные шёлковые рукава превращают его в божественное творение, не меньше. Незримый бог, откуда только у лекаря такие таланты…       Возбуждение стягивается внизу живота, жжётся, и я накрываю цепкие пальцы Ливия на члене своей ладонью, чтобы сделать, как хочу. Мягко оттягиваю за волосы, держу крепко, обнажая окольцованную шею, и мне достаточно всего пары движений кулаком при виде блестящих от слюны губ и дёргающегося от сглатывания кадыка, чтобы излиться ему на грудь. Ливий дышит часто, из-за чего белое семя течёт по тёмной коже быстрее, и я наконец отпускаю его — от неожиданности он едва успевает выставить руки назад, чтобы не упасть. Капля, набухнув, стекает по натянутым мышцам пресса в углубление пупка и я с ухмылкой ловлю сверкающий гневом взгляд, произношу с хрипотцой:       — Красиво.       Злость исчезает, сменяется растерянностью. Чертыхаясь, Ливий ловит пальцами стекающие капли и отвлекается на свою потрёпанную красоту, пока я, потянувшись, поднимаюсь. Истома, разлившаяся по телу, нагоняет на меня сонливость, руки, непослушные, с неохотой подвязывают пояс, возвращают на место кинжал, только своё собственное оплечье перехватываю, не надевая, так как подаренное масло ещё не до конца впиталось и ощущается жирной плёнкой на коже. Ливий уже на ногах и даже успел стереть с себя следы нашей забавы, а заодно снял рукава с запачканными цепочками. В одном ошейнике он выглядит ещё беззащитнее и оттого привлекательнее.       — Хорошее масло, — неспешно провожу пальцами свободной ладони вдоль длинного шрама на своей груди. — Сделаешь ещё?       Мой вопрос звучит скорее утвердительно. Взгляд напротив — раскалённое золото, об которое можно обжечься. Вероятно решает, хочет он быть ластящимся котом или всё же предпочтёт дёрнуть хвостом скорпиона, выплюнув яд. Ливий проходит мимо к выходу, облокачивается голыми лопатками на стену возле и уголки очерченных губ тянутся вверх в обманчиво сладкой улыбке.       — Конечно. Всё что угодно для вас, — добавляет тише: — эпистат Амен.       Всё-таки выбрал поластиться. Может, не худший выбор, мне хватает строптивости от Эвтиды. Тогда котика можно и подразнить.       — Зайду завтра вечером, — подхожу ближе, равняясь с его плечом, кошу глаза и напоследок подцепляю двумя пальцами ошейник, дёргая к себе. Ливий недовольно шипит и вся его сладость растворяется сахаром в воде. — С таким украшением впору звать меня господин, м?       Его золотистые глаза изучают меня вблизи с холодной уверенностью.       — Вы, господин, так требовательны, — заинтересованно опускаю взгляд на его ладони, то ли обнявшие моё запястье, то ли вцепившиеся. — Стоило ожидать от того, кто несёт волю самого фараона. Самих богов.       — Льстишь, — оскаливаюсь, хотя его медовые речи веселят.       — Не посмел бы, — Ливий заглядывает мне в глаза, по-кошачьи улыбаясь. — Знаете, господин, священный скарабей несёт победу жизни над смертью подобно богам. Верю, что ваш приезд спасёт Фивы, вы, не иначе, белый священный скарабей.       — Таких не бывает, — даже напоминание о моём альбинизме не вызывает у меня привычного раздражения, когда мёд льют эти уста.       — Кто знает, — я позволяю ему отстраниться, выпуская золото из рук, — природа умеет удивлять.       Кусается и жалит, одновременно игривый и покладистый. С таким выгодно дружить и горе враждовать.       С ухмылкой выхожу из гостеприимного дома в прохладную ночь. Каким же интересным обещает выйти наше путешествие. Посмотрим, чем удивит меня завтрашний день.