Золотой скорпион и белый скарабей

      Когда накануне я опускался перед эпистатом на колени, то, пожалуй, рассчитывал на подобие дружелюбия, а не на равнодушное молчание, которым он одаривает меня, когда мы остаёмся вдвоём в гробнице. Меня терзает любопытство, почему Эва ушла с охотником и не осталась для записей, если бы они понадобились при дополнительном осмотре тела, но из вредности принимаю игру в молчанку.       Только сначала кратко описываю, что уже удалось выяснить: саркофаг вскрывали, с мумии срезали кусок ткани, на самом теле есть порез. Амен даже не реагирует на мои слова, оценивающе оглядывая помещение. Как натренированная собака вынюхивает след, так и он осматривает, опустившись, пол, охватывает цепким взглядом каждый стык плит.       Всё же не могу удержаться, молчание меня утомляет, так что склоняюсь к нему с факелом, выхватывая у темноты больше, и любопытствую:       — Что вы делаете?       — Изучаю, — коротко бросает, не поднимая головы и не продолжая мысли. Мда, ночью он болтает охотнее.       С тем же сосредоточенным видом встаёт и проходит мимо меня к арке, трогает вырезанные иероглифы, что-то проверяя. Моё недоумение от его приоритетов только растёт. И хотя никакого дела до работы охотника мне быть не должно, но в тишине скучно (особенно после вечно щебечущей Эвы) и я вновь спрашиваю с ноткой раздражения:       — Зачем тратить на это время, разве вскрытый саркофаг не важнее?       — Изучаю всё, — добавляет аж целое слово к своему предыдущему ответу и вдруг подзывает двумя пальцами, даже не повернувшись. Я бы с удовольствием укусил их, чтобы было не повадно со мной так себя вести.       Придушив гордость, послушно подхожу и освещаю косяк лучше, пока сам искоса разглядываю виднеющиеся из-под капюшона белые пряди волос и ресницы. Из-за близости огня их причудливо окрашивает в жёлто-оранжевую гамму. Его белизна, что уж скрывать, интересует меня, хочется изучить подобное чудо природы лучше. Будто спохватившись, он добавляет неожиданно строгим тоном:       — Проверь внутренности.       — Как скажете, — отворачиваюсь и корчу недовольное лицо на его приказы.       Ну пусть попробует разглядеть что-либо без света факела, который уходит со мной к стене с выстроенным рядом канопов. И какого же моё удивление, когда внутри оказывается пусто. Следующие полчаса мы посвящаем поискам и обшариваем каждый угол гробницы, но безуспешно — органов здесь нет.       — Вероятно, их унёс тот, кто надругался над мумией, — прихожу к выводу, когда мы ещё раз проверяем сосуды, словно утерянное могло невероятным образом вернуться, стоило только правильно поднять крышки.       — Хм, — эпистат озадаченно хмурит белёсые брови. — Девчонка сказала внутренности проверить. Неужто знала, что их нет?       — Эва? — удивлённо моргаю, поднимая взгляд на Амена. — Поэтому её прогнали?       — Есть подозрения на её счёт, — отвечает туманно и погружается в размышления, вновь ощупывая канопы.       Я тоже хмурюсь, но скорее потому, что не могу представить Эву за подобным занятием: она боится своей тени, куда уж проворачивать преступные дела под носом такого эпистата, как Амен, да и прибыли они только вчера, не успели бы, если не состоят в сговоре с кем-то из местных. Встряхиваю головой, чтобы рассеять мысли, в конце концов, это не моя работа. По следам пусть идут охотники и сами разбираются, какой из них ложный.       Просто стоять в ожидании, когда эпистат проверит по десятому кругу каждый закоулок, быстро наскучивает, я решаю ещё раз осмотреть саркофаг, хотя меня и охватывает странное неспокойствие после сказанных Эвой слов, что мы тревожим умершего. Глупости, конечно, как и их молитвы, но уж слишком испуганной она выглядела, будто увидела Яхмоса наяву. Хорошо, что таких чудес не бывает, бояться надо живых, а не мёртвых. Перехватив удобнее факел, склоняюсь над мумией и праздно прохожусь взглядом по склеенным бинтам, но ничего нового в глаза не бросается, только ноздри забиваются всё никак не выветривающимся запахом извести.       Мумию вдруг накрывает широкая тень и я чувствую жар тела, почти прижавшегося ко мне сзади, от чего покрываюсь мурашками, несмотря на духоту. Большие ладони с татуировками сжимают край саркофага рядом с моими бёдрами, запирая в ловушке, над ухом раздаётся негромкий вопрос:       — Где порез?       Я непроизвольно вздрагиваю, из-за чего наши слившиеся тени в отблесках факела мечутся по стене. Тяжёлые запахи извести и смолы меркнут рядом с его ярким парфюмом, который обволакивает меня вместе с человеческим теплом.       Молча указываю на повреждённое место и шею сзади ошпаривает горячий выдох, а сам он смотрит из-за моего плеча, но ближе не склоняется. Хотя сомневаюсь, что может быть ещё ближе, тогда ему пришлось бы вжаться своей голой грудью в мою обнажённую спину, нарушить все мыслимые и немыслимые приличия в месте захоронения. Непроизвольно я вздыхаю глубже обычного.       — Что, слишком близко? — его насмешливый вопрос звучит хрипло и тихо.       — К разгадке? — отвечаю небрежно и слышу, как он усмехается. Мне нужно срочно успокоить участившееся сердцебиение, но другая сторона его холодной неприступной натуры будоражит сильнее.              — Было бы неплохо приблизиться к ней тоже, — он так и стоит за спиной, держа руки по бокам от меня, из-за чего приходится вывернуть голову, чтобы бросить на него прищуренный взгляд.       — На мой счёт у эпистата, получается, подозрений нет?       Вопреки моим ожиданиям, Амен склоняется ко мне и от неожиданности я чуть не роняю факел прямиком в саркофаг. Вот это было бы шоу. В его светлых глазах пляшет отражающийся огонь, гипнотизируя, из-за чего ему удаётся застать меня врасплох, когда тяжёлая ладонь ложится на шею, а пальцы поглаживают ошейник.       — Вроде условились на господина.       У меня перехватывает дыхание, но я не подаю виду, только хмурюсь и поджимаю губы. Ему ведь интереснее, когда упрямлюсь. В подтверждение Амен цепляет мой подбородок, заставляет смотреть себе в глаза, и я, не разрывая зрительного контакта, почти кусаю его за кончик большого пальца, когда тот касается нижней губы. Амен удивлённо выгибает светлую бровь. В его глазах-льдинках мелькают опасные искры.       — Без подозрений, господин? — с невозмутимым видом повторяю, как ему хочется, хотя сердце и стучит, оглушая.       Хочу отклониться, но лишь наталкиваюсь бедром на его вторую руку, всё ещё сжимающую край саркофага. Его мышцы настолько напряжены, что можно принять за каменное изваяние, пока взгляд светлых глаз меняется, вновь становится мрачным и давящим. Когда он смотрит так, действительно хочется оказаться от него подальше. Возможно, дело в светлых радужках, создающих резкий контраст с чёрными дисками зрачков? Или в выдающихся надбровных дугах? Опять отвлекаюсь.       — Вы все у меня под подозрением, — отвечает без эмоций и бесцеремонно оставляет меня, отходя в сторону как ни в чём не бывало. Без объятий его рук для разгорячённой кожи жаркий воздух вдруг кажется холодным и колким, я ёжусь.       — Какая досада, — бросаю ему в спину, но Амен уже демонстративно изучает внутреннюю сторону плиты, которой была накрыта мумия, так что мой ироничный ответ остаётся висеть в воздухе, добавляя духоты.       Разговаривать с ним мне больше не хочется, как и дразниться: от его злого взгляда волоски на руках встают дыбом. Подперев стену лопатками, терпеливо дожидаюсь, когда будет разрешено подняться на поверхность, потому как моя работа точно закончена, а вскрытое захоронение развлечениями не изобилует. Мысли беспорядочно скачут вместе с иссыхающим пламенем факела, который перекладываю из руки в руку, в итоге вешаю в нишу на стене. В чём меня подозревать, да и разве недостаточно я показал свою расположенность?       Не хочется проблем, хочется только иметь возможность изучить его особенность и попутно получить удовольствие. Мне казалось, в своих желаниях мы поняли друг друга верно.       Из мыслей грубо вырывает серьёзный голос эпистата:       — Что ты думаешь об Эве?       Фокусирую взгляд на его суровом лице, оказавшемся вдруг передо мной. И когда успел подойти, неужели я так сильно задумался? Скривившись, отвечаю без интереса:       — Я о ней не думаю.       — Серьёзнее, — одёргивает недовольно и мне приходится подумать над ответом на секунду дольше.       — Глупышка.       Отвожу взгляд, полагая, что разговор закончен, но Амен вдруг упирается предплечьем в стену у моей головы, нависает так, что в груди разливается щекочущее чувство. Его плащ, распахнувшись, определённо мог бы накрыть нас обоих, если бы не соскользнул с руки эпистата к плечу, обнажая мускулистую руку.       — Ты ведь хотел союз, — его вкрадчивый тон заставляет меня вскинуть вопросительный взгляд на бесстрастное лицо. — Тогда мне нужно кое-что от тебя.       — Что же? — вариантов, что ему может быть от меня надо, не очень много, даже не перебираю их в уме. Он определённо удивит чем-то, что и в голову не придёт.       Уперев руку в бок, в ожидании смотрю в светлые глаза, строгий взгляд которых меня не обманывает — я видел, как он умеет смотреть иначе.       — Подружись с ней, — отдаёт приказ, на что я вскидываю брови.       — С кем?       — С Эвой. Она к тебе расположена, не боится, — смотрит испытующе, будто хочет на лжи подловить. Чтобы я и лгал эпистату…       — И зачем? — перспектива проводить время с эмоциональной девушкой не вызывает радостных чувств. Вероятно, связь с сумасбродной Феоноей травмировала меня слишком сильно.       — Мне нужно узнать про неё больше. Я с ней сближаться не могу, особенно если догадки верны.       Кривлю верхнюю губу и хмурюсь, не до конца понимая, о чём он говорит. Хотя какое моё дело, если Эва не дура, мне её секретов не выведать, зато с Аменом сближусь я сам. Тем более отказывать верховному эпистату в помощи с расследованием не слишком дальновидно. Сложив руки на груди и поведя плечами, снисходительно отвечаю:       — Ну хорошо.       Кивнув, он собирается отойти, но я останавливаю его невинным вопросом:       — А что мне за это будет… господин?       Бросаю лукавый взгляд, встречаясь с его заинтересованным прищуром. Позади меня холодная стена, передо мной в неприличной близости — обдающий жаром охотник, с которым я один на один в мрачной гробнице эпистата Яхмоса вдали от людей. Я могу выкрутиться, пока он не зажмёт меня в тиски, а всё напрашиваюсь, сам не зная на что.       — А что хочешь? — спрашивает спокойно, понижая голос до полушёпота и вновь придвигаясь. Улыбаюсь одними уголками от мысли, что ему не составило бы труда принудить меня, но по какой-то причине Амен не опускается до привычного сценария.       — Много чего, — наклоняю голову набок с лёгкой усмешкой.       — Конкретнее, — он кладёт свободную ладонь на рукоять кинжала на своём поясе. Ему лишь бы схватиться за что-то твёрдое и продолговатое.       — Я подумаю, что мне может предложить сам верховный эпистат, — произношу негромко и грудь поднимается от необходимости вдохнуть больше, привлекая взгляд Амена, сам же непроизвольно опускаю свой на его губы. Через мгновение наши глаза вновь встречаются и я возвращаюсь к предыдущей теме: — Мне будет проще, если вы начнёте при всех и на меня смотреть…       Неопределённо взмахиваю ладонью в воздухе, подбирая слово.       — Как? — голос эпистата звучит низко и мне всё сложнее сосредоточиться на нашем разговоре.       — Как на Эву. С неприязнью. Ничто так не объединяет, как общий враг, будет проще её разговорить, — пожимаю плечами.       — Так?       Его взгляд тяжелеет, в нём проявляется откровенное презрение, на скулах дёргаются желваки от стиснутых челюстей, но я и бровью не веду, только задираю подбородок выше, упираясь затылком в стену. Выдыхаю еле слышно:       — Да, так…       По коже снова бегут мурашки, в этот раз от странной дрожи удовольствия, мои ладони сами ложатся на твёрдый пресс Амена, чувствуют тёплую кожу, пока его рука отпускает наконец рукоять кинжала и обжигает своим прикосновением мою шею, не позволяя опустить голову или отвернуться. У него такая широкая и горячая ладонь, я млею и замечаю по его ухмылке, что ему нравится моя реакция, лишённая злости и высокомерия. Он наклоняется ко мне ближе. Неужели эпистат собирается целоваться со мной в какой-то гробнице во время своей охоты? Что за романтик.       Я закрываю глаза и моих приоткрытых губ уже касается его выдох, когда с лестницы за стеной раздаётся зычный голос Тизиана, усиленный эхом:       — Господин! Вы ещё здесь? Я отвёл Эвтиду обратно.       — Упс, — мои пальцы проскальзывают к низу живота Амена, задевают пояс штанов и я ловко прячу руки за спину.       Нахмурившись, он выпрямляется и делает шаг назад, стреляет в меня предупреждающим взглядом, но я уже всем видом изображаю равнодушную отрешённость. Тизиан входит как раз вовремя, чтобы ни в чём не заподозрить.       — Всё в порядке? — уточняет сбившимся голосом, запыхавшись.       Прежде чем Амен успевает открыть рот, я отлипаю от стены и отвечаю раньше:       — Наконец-то. Господин верховный эпистат не позволял мне уйти одному. Надеюсь, отпустит хотя бы в вашей компании. Здесь ужасно душно.       Растерянный Тизиан смотрит на своего начальника, на меня, снова на него. Я же прохожу мимо Амена и, будь у меня длинный хвост, непременно провёл бы им у него под носом, щёлкнув напоследок кисточкой по щеке. Обернувшись у арки на выход, вижу в его потемневшем прямом взгляде, что именно так он и воспринял.       Закатив глаза, отворачиваюсь и выхожу из помещения.       

***

      С отведённой ролью недовольного моей персоной Амен справляется блестяще. Что на встрече охотников в поселении, где раздаёт указания, что позже на лодке. Стараюсь не отставать и весь обращаюсь в скуку, будто и не замечаю его неприязненных взглядов, которые подхватывают пустоголовые подчинённые. Зато, как я и думал, Эва легко выходит на нужный мне разговор, и я ей даже почти не вру, разве что когда говорю, будто эпистат не ответил на мой вопрос, почему её прогнал.       Когда же она наивно предлагает выведать у Амена, который относится к ней откровенно плохо, почему тот смотрит с той же неприязнью и на меня, не могу сдержать улыбки и соглашаюсь на сделку. Но лишь из желания представить его лицо, когда она попытается поговорить с ним на эту тему. Жаль, вряд ли увижу своими глазами, впрочем, оно и к лучшему — немедленно рассмеялся бы и всё испортил.       Мне приходится провести с Эвой время за вечерней трапезой, когда она садится за наш с Исманом стол, а потом и принять предложение пройтись до моего дома. Хорошо хоть в бане раньше до меня не добралась. К концу дня я слишком измотан её болтовнёй и только больше уверяюсь, что никакой опасности от шебутной молодой девушки ждать не стоит. Такая дёрганая, надо бы всё-таки сделать для неё успокаивающий отвар.       Вечером меня увлекает работа: приезд эпистата с охотниками сильно вклинился в рутину моих исследований болезни. Так что, погружённый в свои последние записи, не сразу замечаю, что кто-то вошёл. Бесцеремонно, как и вчера.       — Закончили с делами, господин? — спрашиваю праздно, отрываясь от свитков и наталкиваясь на, как и всегда, серьёзный взгляд.       — Да, — эпистат останавливается у моего стола, складывает руки на мощной груди. Напряжённый. Ожидаемо после такого-то дня.       Мои глаза соскальзывают с его лица к грубому шраму, змеёй выползающему из-за скрещённых рук с груди на ключицу, пробегаются по выразительным венам предплечий, спускаются к прессу, прикосновения к которому я ещё помню. На кончиках пальцев искрит знакомое тепло, приходится сжать их в кулаки. Отвлёкшись, замечаю, что на боку у него не болтается кинжал. Пришёл ко мне безоружный?       — Масло, — напоминает Амен, прерывая затянувшееся молчание, но смотрит уже менее враждебно. Даже руки распускает, положив ладони на пояс.       — Конечно, — очнувшись от наваждения, улыбаюсь и неспешно встаю с места. Маленький сосуд с янтарной жидкостью лежит в том же месте, что и вчера, и вовсе не для того, чтобы я мог покрасоваться, пока за ним тянусь. — Заберёте к себе или… — ловлю его взгляд и обнимаю пальцами бутылёк, скрывая в ладони полностью, — …останетесь?       Лицо эпистата несколько секунд сохраняет строгое выражение, затем он кивает и с невозмутимым видом принимается расстёгивать рукава и сзади шеи оплечье. Пульс подскакивает, меня захлёстывает излишняя радость от его решения остаться: несмотря на многообещающий конец в прошлый раз, достаточно событий произошло лишь за одни сутки и настроение могло ожидаемо сойти на нет. Меня-то их возня не особо касается, хватает забот с болезнью, но для Амена происходящее явно составляет центр его мира. Проклятья, черномаги...       Заставляю себя незаметно выдохнуть и вновь улыбнуться.       — Садитесь на кровать, — пячусь к ней спиной, увлекая эпистата за собой, чтобы ему не вздумалось в этот раз снова сесть на неудобный стул. От жёсткого пола у меня до сих пор болят колени.       — Заманиваешь? — спрашивает беззлобно, но покорно идёт за мной, от чего внутри всё скручивается в сладостном предвкушении. Вместо ответа удостаиваю его лишь кокетливым взглядом.       Проведя свободной ладонью по краю постели, отхожу в сторону, чтобы эпистат мог свободно сесть. Он не выпускает меня из поля своего зрения, садится и откидывается несильно на ладони назад, широкий браслет ударяется о кисть. Любитель побрякушек. Смахнув упавшие белые прядки с лица, смотрит на меня с тенью любопытства, задрав голову, как ему наверное непривычно. Я же нарочито медленно лью масло едва ли не по капле на ладонь.       Ему нужно расслабиться, но подпустит ли к себе так близко, чтобы мышцы из камня превратились в горячий воск?       — Итак, — легко взобравшись коленями на кровать, оказываюсь за его спиной и сажусь на поджатые ноги. Приходится развести колени в стороны, чтобы быть к нему ближе. Шумно растираю ладони друг о друга, разогревая масло, и мягко кладу на обнажённые плечи, чувствуя лишь непоколебимую твёрдость. — Уже что-то выяснили по поводу гробницы эпистата Яхмоса?       Хоть и спрашиваю, но на ответ особо не рассчитываю, так что Амен удивляет меня, когда через несколько секунд произносит:       — Нет. Рано ещё, — мои руки сжимают, как могут, его напряжённые плечи: вчера я был излишне осторожен, пусть и увлёкся, сегодня же действую решительнее. Амен наклоняет голову, чтобы, видимо, ощутить натяжение мышц сильнее. — Что Эва?       — Тоже ничего, — прохожусь ладонями ниже, ощупывая вереницу светлых шрамов. Некоторые из них грубые, некоторые зажили аккуратнее, иные и не заметишь, но пальцы часто касаются повреждённой когда-то кожи на белом полотне его спины. С постоянной втиркой масел они выглядят не так плохо, как могли бы. — Как я и сказал, она всего лишь глупышка. Не думаю, что стоит её опасаться.       — Я не опасаюсь, — хмыкает Амен и поводит плечами, из-за чего крупные лопатки перекатываются под кожей, завораживая меня. Словно крыльям не дают вырваться наружу.       — Не сомневаюсь, господин, — успокаивающе широко глажу его по всей спине, чтобы покрыть маслом целиком. — Возможно, мои выводы поспешны. Посмотрим.       — Посмотрим, — повторяет эхом и замолкает.       Через минуту его плечи немного опускаются, мышцы под моими ноющими пальцами становятся самую малость мягче. Всегда готовый к выпаду охотник позволяет мне увидеть больше, чем кому-либо другому, но я не обманываюсь — всё-таки я лекарь. Люди вынуждены быть со мной откровеннее, чем порой даже с самими собой. От старания закусываю нижнюю губу, погружаясь в процесс массажа. Хотелось бы узнать больше о его особенности, спросить историю болезни, но всему своё время, сейчас точно спугну.       Совсем разойдясь, я оглаживаю плечи, сжимаю и задеваю большими пальцами кромку белых волос на шее сзади, тут же убираю руки, будто задел случайно и не заметил. Перехожу ниже, костяшками кулаков то легче, то сильнее давлю на задубевшие мышцы. Густой запах малины, разлившийся в воздухе, такой яркий, что голова привычно тяжелеет; слышен только лёгкий звон колец в его ухе и монеток на моих рукавах, сплетающихся в причудливую мелодию.       Неосознанно вздрагиваю, когда от сильного давления у лопатки слышится характерный костный хруст и Амен, не сдержавшись, громко выдыхает. Вот же, я не ожидал, что он расслабится настолько. Волнение подкатывает к горлу, принимаюсь растирать нагревшуюся кожу, чтобы отвлечь, мои ладони уже горят. Мгновение спустя его хриплый голос заставляет меня замереть:       — Достаточно.       Кажется, он и сам удивился тому, как расплавился в моих руках. Мне это льстит, с трудом сдерживаю довольную ухмылку, когда встаю с кровати и разминаю затёкшие ноги. Сколько мы так просидели? Я определённо снова увлёкся, разглядывая картину его шрамов без пристального надзора.       Обескураженным Амен не выглядит, даже сбитым с толку, скорее… задумавшимся. Вновь откинувшись на руки назад, наблюдает за мной, пока я оценивающе разглядываю своё ложе в раздумьях, как удобнее устроиться, чтобы продолжить. Его татуированная ладонь ложится на внутреннюю сторону бедра, привлекая мой взгляд, пальцы призывно стучат несколько раз, приглашая на колени. Мне кажется, я вспыхиваю негодованием до корней волос, опять эти его высокомерные жесты!       Но моё заметное недовольство его дразнит и, подтянувшись, Амен ловко ловит меня за запястье, заставляет подойти вплотную и под напором я вынужден упереться коленом в постель у его бедра, а затем и сесть на его колени, перекинув ногу и расположившись лицом к нему. Хватка у него, конечно… Взгляд светлых глаз скользит вниз к моим широко раздвинутым ногам (как иначе я бы сел), медленно поднимается по моему торсу обратно и я подозрительно сощуриваюсь в ответ. Близко так, что могу пересчитать белые ресницы.       — Продолжай же, — от низкого голоса по телу через сжатое запястье пробегает вибрация.       Поёрзав, закатываю глаза.       — Не слишком удобно, — всё же усмехаюсь, когда наши глаза встречаются, и негромко мурлычу: — Зато весьма интимно.       Амен выпускает мою руку, отстраняется, упираясь в постель сзади, и мне открывается вид на его напряжённый пресс. Словно выбитая статуя из камня.       — Вряд ли для тебя это проблема, — произносит спокойно.       — Нет, — сдуваю прядку с лица и киваю на закупоренный бутылёк с половиной содержимого, который скатился к его пальцам. — Проблема, что масло надо добавить, а у меня руки слишком скользкие.       Раскрываю влажные блестящие ладони, уже холодные из-за долгой паузы. Без лишних слов Амен подхватывает масло, вскрывает одним уверенным движением пальца и останавливается, переводя на меня любопытный взгляд.       — Как ты там делал?       Его рука с сосудом поднимается к шее, роняет на белую кожу янтарную каплю, палец ударяет по стеклу и капли сливаются в тягучий тонкий водопад, нестройно растекаются из впадинки между ключицами ниже. Мои губы тянутся в улыбку против воли. Что я вижу, в главном охотнике всея Египта проснулась игривость? И всё моими стараниями? Не позволяю ему измазаться в масле и перенимаю инициативу, быстро потерев руки, чтобы согреть. Пальцами ловлю разбежавшиеся реки, смазываю их в одно озеро и ещё шире — в море. В мощной груди чувствуется мерно бьющееся сердце, которое словно ударяется сильнее, когда поверх ложатся мои ладони. Показалось…       Процесс меня быстро увлекает. Сосредоточившись, я с упоением изучаю ладонями его тело и шрамы, которые начинаю понемногу запоминать. Длинный выпуклый рубец — поперёк всей левой груди, что за оружие могло оставить такой след? Кто-то намеревался вырвать его сердце? Два коротких и неглубоких параллельных шрама — на правой стороне. Когтями драли? Плохо зажившие рваные следы на правом бицепсе, ещё две когтистые отметины на кубиках пресса… Тело верховного эпистата — карта его жизни, которую он, сам, возможно, того не понимая, так открыто мне сейчас демонстрирует. И жизнь его была определённо нелёгкой.       Занятый мыслями, совсем не слышу щелчки замков своих одежд и не сразу понимаю, что происходит, когда мои рукава вдруг улетают дымкой в сторону, а затем раздаётся резкий удар бедных золотых плечей об пол. Вскинув бровь, возвращаю взгляд от своей снятой одежды к Амену, пока тот откровенно рассматривает меня. Тело накрывает жаркой волной.       — И зачем? — бессмысленный, конечно, вопрос, и всё же озвучиваю его.       — Лишнее.       Его жёсткие пальцы хватают мой подбородок, тянут к себе и мне остаётся только цепляться за напряжённые из-за позы плечи. В следующую секунду мы падаем и это всё, что я успеваю осознать, прежде чем наши губы встречаются. Ударившись носом от неожиданности об его лицо, что-то несвязно мычу сквозь поцелуй, но Амену всё равно и мне почти сразу становится тоже.       Получается думать только о том, что губы у него холодные и сухие. Обветренные. Став влажными под слюной, они мягчают, размыкаясь для жадного поцелуя. От нахлынувших эмоций мне нечем дышать, хочу вывернуться, а Амен как назло крепче сжимает мои волосы на затылке, не давая отстраниться. В бедро упирается его вставший член, я чувствую, как и мой отзывается на горячее возбуждение и трение между нашими телами. В конце концов поцелуй разбивается из-за стона кого-то из нас, мне удаётся сделать долгожданный вдох, отпрянуть и вытянуться на руках, которыми упираюсь по бокам от порозовевшего лица Амена.       А он ещё красивее, когда лежит так подо мной… и то, как его белые волосы, брови, ресницы, кожа, светлые глаза окрашиваются в цвета ночи и зажжённых свечей…       — Что, так просто? — уточняю ехидно, хотя дыхание предательски сбилось.       — Я и так долго ждал, — ухмыляется Амен и по моей голой спине разбегаются мурашки от хрипотцы его голоса. Он хочет притянуть меня обратно, но я упираюсь обеими ладонями в грудь со шрамом и едва не сваливаюсь на него из-за того, что всё скользит. Не без труда удаётся поймать баланс.       — И с чего это вы, господин, взяли, что вчерашний раз не был исключением? — большие ладони оглаживают мою талию, ложатся на задницу и я хмуро встречаю его потемневший взгляд. Знаю я охотников, охотники до последнего вздоха, даже в постели. Им просто скучно, если не сопротивляться.       Мне тоже.       — Н-да? — Амена моё недовольство забавляет и он с силой сжимает мою ягодицу, заставляя охнуть. От резкой боли я хочу его лягнуть, но чисто физически не могу, так что взгляд мой из деланно хмурого становится действительно злым.       — Больно вообще-то!       — Не любишь грубости? — склоняет голову набок, изучая из-под ресниц.       Не сдержавшись, закатываю глаза.       — В меру.       — Учту, — его столь непривычное поведение сбивает меня с толку. Мы хоть и договорились, но после целого дня презрения и равнодушия контраст разителен.       В подтверждение своих слов он оглаживает больно сжатое место, поддевает пояс моих штанов и запускает руку под них. Кожу печёт от его прикосновения. Набрав в грудь воздуха, собираюсь снова зашипеть на него, когда Амен вдруг подцепляет оставленный на мне ошейник и его пальцы легко входят между металлом и кожей, от чего дышать становится сложно. Притянув, шепчет почти в самое ухо, не давая разогнуться:       — Мне уже есть за кем охотиться. Не играйся…       Ответить бы ему, но мысли плавятся под касаниями горячих рук, превращаются в вязкую кашу. Думать я больше не могу и не хочу, поэтому, откинув волосы с лица, согласно прижимаюсь губами к приоткрытому рту Амена, ныряю в жаркий поцелуй и окончательно проваливаюсь во всепоглощающее возбуждение, от которого искрит в каждой клетке тела.       Под его напором мы перекатываемся, он оказывается сверху, нависая. Я блаженно вытягиваю страшно затёкшие ноги, потягиваюсь, сводя лопатки и обнимая Амена за шею. Краем глаза замечаю, как он с интересом наблюдает за мной, словно за котом, растянувшимся на улице. Ему нравится смотреть на меня, как бы ни делал вид, что нет.       Ну так смотри, эпистат.       Закинув руки за голову и уперевшись затылком в кровать, вытягиваюсь сильнее и, прикрыв глаза, улыбаюсь. О, я знаю, как я выгляжу в своём томном блаженстве. Выгнутую вперёд грудную клетку опаляет жар дыхания Амена, обжигающий язык проходится по твёрдому соску, выбивая из меня приглушённый стон, влажный след тянется к ключице, шее. Я падаю обратно на спину под его весом, делаю вдох и немедленно чувствую его язык в своём рту, боль от впивающихся пальцев на бедре, вездесущий запах малины и шум в ушах.       Да, да, да. Ещё!       Треск ткани штанов, сдираемых с разыгравшимся остервенением, горячая плоть в моей ладони и сильные руки, которые, кажется, трогают меня везде. Только по холодку, пробежавшемуся по плавящейся коже, понимаю, что уже обнажён полностью. Амена много и, хотя я всего лишь тонкокостен при не менее высоком росте, собственное тело кажется мне уязвимым и хрупким в сравнении. А уж при взгляде на его член, когда он, выпрямившись, отстраняется, и вовсе с сомнением сглатываю вязкую слюну.       — Испугался?       Приподнявшись на локтях, поднимаю глаза выше к его ухмылке и облизываю губы.       — Нет.       Когда его ладонь шумно ударяется рядом с моей рукой, я непроизвольно дёргаюсь, но подумать ни о чём не успеваю — Амен притягивает навстречу, схватив за шею, целует так мокро, что у меня по подбородку вот-вот потечёт наша общая слюна. Он прекратит меня так хватать?! Сломает однажды шею и сам будет жалеть. Разорвав поцелуй, уверенной рукой направляет мою голову к члену и я охотно беру в рот, сколько могу за раз, прохожусь языком по чувствительной головке, ощущая солоноватость. Его плохо сдерживаемые стоны сквозь зубы распаляют, услышать бы больше.       Хочется постараться для него.       Уже вскоре он мягко толкает меня на спину и мокрый член выскальзывает изо рта, ниточка слюны за ним обрывается почти сразу.       — Где масло хранишь? — его голос звучит как сквозь толщу воды, от колотящего тело возбуждения моё сознание едва ли может обработать вопрос. Может, яд скорпиона действует ещё и как афродизиак?       — Там… сверху есть ещё, — выдыхаю с паузой, пытаясь соображать. Только теперь чувствую тянущую лёгкую боль в собственном члене, от одного прикосновения к которому меня словно бьёт молнией, а дыхание учащается ещё сильнее.       — Поворачивайся, — и почему его приказной тон, от которого обычно мне хочется фыркнуть, сейчас действует так, что я могу кончить, повтори он ещё раз.       Тяжёлое, горячее тело совсем не слушается, с трудом приподнимаюсь и вижу идеального Амена у шкафа со свитками. Если людей лепят боги, то его они определённо создавали с особой любовью, пусть жизнь и пыталась исправить их работу, но шрамы, насмехаясь над её попытками, только делают строгую необычную внешность ещё притягательнее. Для меня так точно. Он замечает мой взгляд и едва заметно ухмыляется, я же спешу исполнить приказ.       Перебивая пот, воздух наполняется вновь душным ароматом масла, хотя его запах и легче того, что я сделал для Амена. Нотная какофония режет нюх несколько секунд, пока всё не смешивается в один сладкий дурман. Руки не держат меня, стоит ощутить прикосновения сзади, расслабиться, и я падаю на грудь, уткнувшись носом в простыни. Горло разрывают стоны, когда масляные пальцы помечают нежную кожу, проскальзывают внутрь, сначала один, потом два. Я теряюсь в ощущениях окончательно: прогибаюсь, подаюсь навстречу, ничего не вижу за завесой собственных растрепавшихся волос.       Когда же чувствую приставленную головку члена, то едва сдерживаюсь, чтобы не заскулить от желания насадиться — это будет слишком больно с его размерами, меня удерживает только слабый голос разума. Амен же входит медленно, щадя, хотя одной рукой сжимает, направляя, мою ягодицу так, что не миновать чёрных синяков. Несмотря на дискомфорт поначалу, жмурюсь от удовольствия, задыхаясь от стонов, из-за которых пересыхают губы.       Ещё, ещё, ещё… да!       Мне жарко, мне мокро, мне до исступления хорошо, когда член входит под тем самым углом, задевая чувствительное место, ещё чуть-чуть и простынь треснет в моих сжатых кулаках. Тело превращается в оголённый нерв и каждое прикосновение, — от ласки прохладного ночного воздуха до жёсткой хватки рук на талии и бедре, — становится в десятки раз острее. Амен не церемонится: то звонко шлёпнет, то потянет за волосы до моего сдавленного хрипа из пережатого ошейником горла, но его грубости только множат сладкую дрожь предвкушения.       Ладонь сама ложится на член, ловлю ритм и колени, на которых я вновь стою перед ним, предательски разъезжаются. А уже в следующее мгновение пальцы ног поджимаются, напрягаются мышцы, каждая клеточка тела пульсирует и тёплое семя, освободившись, проливается в руку. Мгновенно охватывает нега. Уперевшись взмокшим лбом в кровать, глубоко вдыхаю и тут же давлюсь вскриком, когда Амен ускоряется до громкого влажного стука кожи о кожу, от чего в ушах почти звенит.       Он кончает мне на спину и я ловлю себя на отстранённой мысли, что ему, вероятно, так нравится больше. Контролировать и наблюдать потом стекающие капли. То масло, то это…       Меня размазывает по постели, все конечности как отказывают, а голову невозможно даже приподнять. Я люблю состояние эйфории и неважно, чем оно вызвано: успешным исследованием или хорошим сексом. Разлепив веки, вижу рядом лежащего с закрытыми глазами Амена, закинувшего руки за голову. Его грудь часто поднимается и опускается, усмиряя дыхание. Меня клонит в сон. Сколько уже времени?       Говорить не хочется и я вновь закрываю глаза, давая себе отдохнуть. Осознание приходит медленно. Я что, действительно разделил постель с верховным эпистатом Египта? Дважды? От этой мысли непроизвольно морщу нос. Всё Феоноя, так утомила, что стоило появиться на горизонте кому-то в противовес ей спокойному и холодному, как меня притянуло магнитом.       Рядом раздаётся шуршание — не реагирую, но по звуку догадываюсь, что Амен собирается уйти. Всё же приоткрываю один глаз, потом второй, осторожно переворачиваюсь на спину, решая перепачкать простыни окончательно, и вяло приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как он поправляет уже надетые штаны на поясе.       Наши взгляды пересекаются, я слабо улыбаюсь.       — Так скоро меня покидаете? — согнув ногу в колене, едва ли прикрываю наготу. — Ненароком подумаю, что я для вас, господин, наравне с уличной девкой.       Я всего лишь шучу, но черты лица Амена заостряются, он выпрямляется и смотрит в ответ слишком серьёзно. Впрочем, взгляд его быстро мягчает. Насколько может стать мягче металл.       — Глупость, — бросает безразлично, пока потирает шею сзади, разминая.       — Ждать вас завтра? — невинно хлопаю ресницами, покачивая согнутой ногой.       — Нет, — и я печально вздыхаю, упражняясь в притворстве, Амен же, сложив руки на голой груди, смотрит на меня с подозрением. — Меня ждёт работа. Поиск черномагов.       — Хорошо. Меня тоже ждёт работа, — пожав плечами, растягиваюсь вновь на кровати: спина после прогиба в пояснице ноет страшно. Когда же приоткрываю глаза, то вижу напряжённого Амена, возвышающегося теперь надо мной. Столько труда расслабить и всё напрасно. Догадавшись, что его так озаботило, опережаю, заговорив тоном, каким успокаивают взбесившегося кота: — Спокойно, — его очередь вздрогнуть, когда моя ступня касается твёрдого бедра. — Я не ищу привязанностей.       Просверлив воображаемую дырку в моей голове, он кивает, отводит взгляд и я почти закатываю глаза, но в последний момент сдерживаюсь. Неужели подумал, я по нему ещё буду сохнуть, какое самомнение. С флиртом, пожалуй, перегнул, надо бы завтра одарить его парочкой равнодушных взглядов.       Всё также молча Амен направляется к выходу и мои слова догоняют его уже в спину:       — Попрошу кого-нибудь из охотников занести вам масла. Хм, Тизиана, — он притормаживает на пороге, оборачивается вполоборота и снова бессловесно кивает, после чего я остаюсь в своём доме один.       Мой взгляд праздно скользит по комнате, наталкивается на эпистатские пояс и оплечье, забытые на столе. Находка веселит меня, значит, ещё вернётся сегодня. Или специально оставил?       Истома отпускает, ко мне возвращаются силы, будто открылось второе дыхание за день, так что, приведя себя в порядок и натянув хотя бы штаны, сажусь за исследования. Всё-таки мой персональный священный скарабей должен принести удачу и помочь мне продвинуться, поработаю до его неизбежного возвращения и лягу спать потом.       Проходит час или полтора, за работой я теряю счёт времени.       Меня едва не скидывает со стула, когда дверь, резко открывшись, врезается в стену. Морщусь от столь же внезапно вспыхнувшей боли в голове из-за выброса адреналина, но не успеваю и взгляда поднять на незваного гостя — мрачная фигура уже нависла надо мной, пригвоздив к месту. Знакомая белая рука вцепляется в подбородок, вздёргивает лицом к себе и моя шея жалобно хрустит под натиском.       — А-Амен? — его имя короче положенного обращения и хрипло вылетает из уст первым. Он выглядит таким злым, что в груди холодеет. Нет, он не просто злится — эпистат взбешён. Надутые на висках вены, сжатые в нитку бледные губы, пронзающие ледяными иглами насквозь серые глаза. Воплощение ярости.       — Ты с ней в сговоре? — вопреки тому, что его пальцы впиваются до синяков в мою челюсть, спрашивает подчёркнуто спокойно. Первый шок проходит и я, недовольно сощурившись, за запястье отцепляю руку Амена, а он позволяет, хоть и не сдвигается от меня ни на шаг. — Лучше говори честно, иначе заставлю смотреть, как я по частям скормлю её крокодилам.       — Чтобы испугаться, мне надо узнать, о ком идёт речь, — приподнимаю в ожидании брови и Амен ударяет широкой ладонью по столу, продолжая пытаться вызвать у меня какую-то одному ему ведомую реакцию.       — Эва! — от его раскатистого голоса по коже бегут мурашки. — Она была в моём доме, пока я был здесь.       — И? Что-то украла?       Амен меняется в лице, словно припоминает весь перечень вещей, которых не досчитался. Много же она смогла унести.       — Да.       — И причём тут я?       Он испытующе смотрит мне в глаза и я не отвожу взгляда, выдерживая ночной пустынный холод, окутывающий меня будто наяву. Молчание затягивается и, не выдержав, всё же добавляю:       — Не знаю, что конкретно произошло, но я не имею к этому отношения. Я был здесь, — киваю на бумаги на столе, — занимался работой. А что делала Эва мне неведомо.       Скрипнув зубами, Амен продолжает сверлить меня жёстким взглядом, но добавить мне больше нечего. Наконец, он выпрямляется, делает шаг назад, хотя явно продолжает подозревать. Какая же Эвтида дура! Только я наладил контакт, теперь обратно собирать по кусочкам из-за её оплошности… она не знает, что главное в воровстве — не попадаться?       Он заставляет меня в точности пересказать всё, о чём мы с ней говорили с момента их прибытия, как она себя вела, что ела и как дышала, а нашу сегодняшнюю прогулку до моего дома приказывает едва ли не разыграть по ролям. Под конец я уже и не стараюсь скрыть своё раздражение от допроса.       — Зачем ей копаться в доме эпистата? Смерти ищет? — спрашиваю, когда Амен, успокоившись, замирает и хмурится, погружаясь в раздумья.       — Свои вещи, — уточняет мрачно, но мысли не продолжает, я же не хочу выяснять детали чужих разборок.       — Что ж… — медленно поднявшись, упираю руки в бока и ловлю туманный взгляд эпистата. — Уже поздно, если ко мне больше нет вопросов…       — Убеди её, что вы друзья, — Амен обрывает меня на полуслове, задумчиво склоняя голову набок. Все его мысли о расследованиях и делах. — Может, проболтается.       — А силой показания не выбились?       — Эва не такая трусливая, как кажется.       — Пф, — переутомление развязывает мне язык: — И что вдруг заставило вас, господин, доверять мне? Вдруг обману?       Его удивлённое лицо хочется высечь в камне, подобного выражения я ещё не видел. Усмехнувшись, намереваюсь демонстративно обойти его и указать на дверь, но Амен вдруг преграждает мне дорогу, сильные руки хватают меня, мои плечи, одна ладонь поднимается выше и ложится на шею сзади, а в следующий миг наши губы сталкиваются. Я возмущённо распахиваю глаза, но тут же прикрываю веки, утопая в требовательном поцелуе.       По ночам холодно, я греюсь и таю в жарких руках.       Амен долго не отпускает мои истерзанные губы и всё же отклоняется, придирчиво осматривает моё осоловелое лицо, меня же гипнотизирует отблеск догорающих беснующихся свечей в светлых радужках. Мне мерещится в его взгляде сомнение.       — Не советую обманывать меня, — произносит холодно, прогоняя накатившую волну возбуждения. Уголок его губ кривится в ухмылке. — Союзы держатся на честности и доверии.       — И правда, — мои ладони легко соскальзывают по его белым плечам, за которые взялся в беспамятстве поцелуя, и я складываю руки на груди, как будто могу этим жестом создать дистанцию. — Так и в чём она подозревается, что надо узнать?       Несколько мгновений он раздумывает, отвечать ли, берётся неторопливо надеть оставленный накануне пояс, застёгивает оплечье, поправляя ткани. Я терпеливо жду, скучающе подмечая, как одна за одной гаснут в расплавленном воске свечи. В комнате становится всё темнее, сравнивается с улицей.       — Я охотник на черномагов, — бесстрастный голос Амена пронзает образовавшуюся тишину. — В чём я могу её подозревать?       Перевожу на него ошеломлённый взгляд, он лишь пожимает плечами и без прощания уходит, закрыв за собой дверь, впечатанную до того в стену. Под ветряным хлыстом гаснет последняя свеча, погружая меня во мрак и одиночество. Осев обратно за стол, обдумываю всё услышанное, понимая, что с каждым днём увязаю в местных делах всё сильнее.       Эва-Эва… Лучше ей быть осторожнее, потому что вставать на пути верховного эпистата я не стану. Разве что лягу или сяду, как ему захочется, но, боюсь, ей это не поможет. Впрочем, посмотрим, что она сможет мне предложить, если хоть толика подозрений Амена оправдается.       Он ведь не думает всерьёз, что из-за какого-то секса я теперь у него на поводке?