Кей Стоун, или как эмпатику живется в сложном мире: неисчерпаемое море проблем и разврата

Все люди приговорены к смерти, только время казни неизвестно. Виктор Гюго Монотонное жужжание люминесцентной лампы над головой слегка действовало на нервы. Несменная обстановка вызывала уныние и подпитывала скуку. Серые стены окружали со всех сторон, вбирали любой отраженный звук. Бетонная коробка берегла истории тех, чьи судьбы были предопределены заранее. Молчаливо провожала, ожидая очередного временного жителя. И узником оказался Кей, заточенный в мрачную холодную камеру. Лежал на выступе, имитирующем кровать, покрытом старым матрасом. Нос уже привык к запаху сырости и спертого, застоявшегося из-за недостатка вентиляции, воздуха. Из крана капала вода, отбивая ритм – единственная доступная музыкальная композиция. Уши улавливали шум извне – десятки голосов, сливающихся в сплошной гам. И так на повторе вот уже несколько недель подряд, пока не состоится публичный суд и его не объявят как приговоренного к смерти.  Худший исход из всех возможных. Когда-то Стоун смотрел в спины обреченных преступников, скрывающихся за массивной дверью с маленьким окном. Теперь настал момент смены ролей.  Эмпатика не щадили, разместили в тюрьме, не беспокоясь об особенностях пси. Чужие эмоции считывал непроизвольно, сама энергетика здешнего места, накопленная за много лет, стелилась плотным незримым дымом. Словно удушливый газ, забивал легкие, вызывал мигрень и резь в глазах. Чувства заключенных переключались, как каналы по сломанному телевизору, накладывались одни на одни, создавали помехи. И в этой суматохе Кей должен был ожидать свой финал, конец биографии, грубо оборванной властями.  Они попытались – это главное. Решились пойти против режима, что прямо отрицал их право на жизнь и поддерживал обязанность прислуживать. Как стопку старых кассет, так свои воспоминания Стоун помещал в видеомагнитофон, прокручивая от и до, план Приора. Что, если бы так? А если бы вот так? Может, стоило попробовать иначе? – мысли перебивали рядом стоящие, мешались, обрывались на полуслове, и сводилось все к неутешительному выводу. Как бы там ни было, ничего не изменить. События сопоставлены таким образом, и иной сюжетной развязки не предвиделось. Что сгубило, спешность, недальновидность, невнимательность? – Единому ответ известен.  Находиться в допросной в позиции преступника было чем-то неправильным. Разум отказывался соглашаться с действительностью, душу рвал протест, но тело подавляло зримые и скрытые намерения возразить – поздно. Уколотый пси-блокатор воздействовал на организм, тошнота подкатывала к горлу, слабость поражала. Едва соображал, но суровый вид сотрудника Корпуса Содействия придал сил держаться ровно. Мужчина вальяжно, несколько надменно прошелся мимо него, смерив взглядом. Хищно сощурился. —  Месье Стоун, в прошлом коллега. Вы и мадемуазель Вейс в тайне от Приора, связались с организованной группировкой бунтовщиков, решили подвергнуть опасности Церковь, так нелепо и наивно бороться с устоями, пренебречь генетической безопасностью и обесценить главную цель – спасение человечества.  Что скажете в свое оправдание?  Мороз прошелся по позвонку, сосредотачиваясь в районе шеи, руки потянулись к воротнику тюремной формы. Все продумали, твари. На свой лад перекроили. Перечить или диктовать свою правду Кей посчитал бессмысленным.  — По-видимому, ошиблись.  Проводящий допрос ухмыльнулся, кончики усов, как у таракана, потянулись вверх. Он расслабленно упал на металлический стул.  — Да, ошиблись – это вы слишком преуменьшили. Понимаете, или точнее, помните, какое последует наказание?  Давил на кровоточащую рану, на вскрытую мозоль. Ехидничал, подначивал – поступал так, чтобы добить окончательно. Но без дрожи в голосе, спокойно Стоун бросил: — Казнь.  — Удивительно, как смиренно.  — Вы бы желали лицезреть иную реакцию? — теперь улыбался эмпатик. Он знал, что человек перед них безнадежно жалок. Как звали – тоже известно. — Месье Копе? Как на новой должности, не обременены кучей дел?  Фабрис Копе – нестабильный. Жалок, подхалим, тесался среди рядовых сотрудников КС, о звании Инквизитора  мог только грезить. Однако, кто-то поспособствовал повышению, ведь ныне гордо носил черную форму.  — Благодарю, что интересуетесь. Нет, всем доволен, а вот вашему положению тяжело позавидовать. Прежде чем перейду к вопросам, желаете что-либо спросить?  Парень чеканил каждую фразу, будто разом лишился эмоций.  — Вейс так же приговорена?  — Безусловно.  — Насчет мадемуазель Рид имеются известия?  — Рид? Она отделается легким наказанием. — не сдерживаясь, Кей дотронулся тыльной стороны кисти.  — Считаете разумным врать эмпатику? - на этот раз губы растянулись с оскалом у надзирателя. — Не считаю важным говорить больше, чем вам нужно слышать. — вытащил из кармана небольшой блокнот. Щелкнул ручкой и начал зачитывать по очереди вопросы…  Что произойдет с Лу оставалось загадкой. Никто бы не стал посвящать в детали псионика, на шее которого вот-вот повиснет петля. Надежду вселяли только отголоски ее внутреннего голоса, обрывисто доходящего до эмпатика. Стоило подумать и Кей все еще читал эмоции. Знал, что волнения взаимны, и боль ввиду неизвестности и страх утраты, терзала обоих.  Что с нами будет? Жизни угаснут на эшафоте, только в разный час? Но почему Фабрис умолчал о тебе? Это как-то связано с первоначальным тесным общением с социальной группой? Нет, что-то не чисто.  Парень вздрогнул, выходя из дневной дремы. Ориентировался на то, какое время суток, по трехразовому питанию. Правда, здешняя пища отдаленно имела что-то общее с настоящей едой: синтетическая похлебка, пресная каша с добавлением какого-то, не имеющего ясный выраженный вкус, соуса, черствый хлеб, подлива с искусственным мясом — меню на день неизменяемое.  Надзиратель пару раз стукнул в окошко, просунул в специальное отверстие разнос.  — Обед. — сухо произнес и передал эмпатику.  — Спасибо.  Точно, пресная каша с частичками неизвестного овоща, на вид и по консистенции месиво. Диета сказалась на псионике, первоначальный размер робы уже был велик. Более-менее помогали сохранять тонус в мышцах тренировки, отвлекающие от обстановки и осознания скорой гибели.  Кей сунул ложку в рот, сморщился. После ежедневного потребления качественных натуральных продуктов тюремная кухня принималась с трудом. Ненадолго задержался в моменте, подкинутым памятью, когда ходили с Лу в ресторан. Им подавали жирные рыбные стейки идеальной прожарки. Политые лимонным соком, золотистыми боками сверкали в приглушенном свете свеч. В бокалах белое вино, на столе сырная и мясная нарезки, налитые фрукты. И вечер бы играл другими красками, не находись рядом Рид, радостно и с наслаждением вкушавшая каждый кусочек дорогого деликатеса. Парень был рад не меньше, когда видел восторженный блеск в голубых глазах.  Лу… его единственная любовь, в чем не успел признаться. Все в сумбуре, в вечных “потом”, в поиске подходящего момента. Тоскливо принял, что уже никогда не настанет. Аппетит пропал, Кей отставил разнос, запил недотрапезу стаканом ледяной воды. Вновь прилег, анализируя жизнь с ранних лет.  За ним, шагающим извилистыми тропами судьбы, Ребекка наблюдала с детства. Вела, учила, сопровождала, поддерживала, опекала, компенсировала отсутствие родителей. Воплощение мудрости – эта женщина близка, но соблюдала дистанцию, чтобы не мешать внуку обучаться существовать в сложном мире.  Что с тобой будет? Накажут или пощадят? Обо мне сообщат? Пришлют извещение?  Плотно закрыл веки, перед глазами расплылись цветные пятна. Не жалея себя, задумался, а не разумный ли для него исход? Ведь собственными руками направлял дуло пистолета, убивая граждан. Да, их совесть не чиста, репутация запятнана криминальными поступками. Но насколько гуманно вносить коррективы в жизни, отбирая их? Как охотник за головами, Стоун расправлялся с десятками. Не ликвидируй их, чреватой могли оказаться более трагичные последствия – массовый террор. Получается своего рода “Проблема вагонетки”, эксперимент с этической философии. Жертвуя жизнью одного или двух, пяти, спасал большинство. Но если среди большинства люди, похуже преступников? Например, Жан-Франсуа, искусно провернувший операцию и вышедший из нее победителем.  Кей взвешивал свои поступки, как в Чертоге Маат клали на чаши весов сердце и перо: Насколько велик груз моего сердца? Скольким демонам бы скормили? Мог бы я рассчитывать получить наказание полегче, или иметь пропуск в вечность? От непрерывных мыслительных процессов виски пульсировали, болели. Вот-вот твой стан очистят огнем, развеют пепел над полями, а столько дел еще нереализованных, неисполненных желаний. Сколько утаенных слов, намерений, переживаний просто исчезнут. Уставший от размышлений, Кей снова проваливался в сон, не дожидаясь ужина.  Холм в ореоле лесной чащи, на его макушке одинокое здание. Стоун шел в нему, с легкостью одолевая расстояние. Приближаясь, заметил два знакомых силуэта, от чего в горле скопился ком, – Лу и Ребекка. Смеясь, увлеченно болтали, стояли на пороге коттеджного домика, по всей территории которого цвели разноцветные растения и пушистые кустарники. Изумрудная сочная трава покачивалась от легких порывов ветра, солнце отражалось, переливаясь в зелени. Пожилая женщина была одета в черный свободный льняной костюм, по фигуре девушки струилось белоснежное белое платье, пшеничные волосы падали с плеч. По тропинке к веранде бежал мальчик, счастливая улыбка коснулась пухлых розовых щек. Блондинистые кудряшки пружинили в такт каждому прыжку, затем малыш обнял девушку, уткнувшись носом в колени. Рид расхохоталась еще громче, смех звоном разносился по округе, а после заприметила Кея. Эмпатик молчал, по щекам мокрыми струйками катились слезы. Он ее видит, живую и невредимую, здоровую и сияющую изнутри. Рид передала ребенка бабушке, кивнула, ничего не произнося, и вместе они удалились вдаль за горизонт, теряясь в длинных лучах.  — Ты со мной, милая. — Лу стиснула его ладонь, прижала к щеке.  — С тобой. Жаль, что все так сложилось. — поцеловала с трепетом запястье.  — О чем ты? Все ведь хорошо, мы вместе. — никакой реакции. Покачиваясь, Рид гладила его предплечье. — Лу? — Вставай. Вставай давай, кому говорят! Толчок в бок и резкое пробуждение. Стоун в недоумении огляделся.  — Пора. — стальным тоном, стреляющим в упор на поражение.  Лучик, я даже не увидел тебя напоследок…  И вот ступил шаг на эшафот, за ним, гонимая силовиками, плелась Даниэль. Вейс безмолвно поникла, взглядом упершись в истоптанный пол. Эмпатик боялся представить, что она пережила за срок пребывания в камере. Абсолютно разбитая, угнетенная и покалеченная морально и физически. Для нее бы спасением стала грядущая кончина.  С трибуны звучала осуждающая речь, что проносилась мимо ушей, глохла среди сотен других голосов. На лицах зрителей преимущественно повисло безразличие, скука. Возможно, кто-то сочувствовал, кто-то зевал, или обсуждал скидки в бутике, будничные дела, проблемы на работе, в школе у детей. Сформировался явный контраст между жизнью и смертью. Две противоположности, встречающиеся из раза в раз на одном и том же месте. Раньше Кей был на стороне наблюдателей, в данный момент – непосредственный участником действа. Акта фальшивой справедливости и правильности, демонстрации вмешательства властной руки правительства в судьбы людей.  Сухим голосом, ударившим из колонок, – имя и фамилия Кея Стоуна. За миг до того, как ощутить пустоту под ногами, он взглянул на облака. Представил, как по чистому небу проносится птица. Символ свободы, зависшей в грезах.  Секунда. Люк отварился. Цепкие объятия веревки обхватили шею. Конец.