il dono della paura. the gift of fear

˙˙˙ᵉʳᵃ ᵘⁿᵃ ᶜᵒⁿᵗⁱⁿᵘᵃᶻⁱᵒⁿᵉ˙˙˙

      На следующий же день Тома выводят из комнаты, спускают по лестнице и отводят в гостиную. Гарри мягко зовет эльфов собраться вокруг — и они тут же кучкуются, словно его слова являются одной из десяти заповедей, если не всеми сразу.       Тому этот ритуал не чужд. Он видел его раньше, с вершины лестницы, из убежища, к которому он больше не принадлежит и куда никогда не вернется. Это происходит с каждым эльфом, которого забирают домой — Том думает, что все именно так, как и сказал Гарри. Том в чем-то особенный, но каждый обитатель этого дома прошел через то же самое, что и он сейчас.       — Его зовут Том Реддл, — говорит Гарри, нежно улыбаясь каждому из эльфов по очереди — и улыбаясь, должно быть, фальшиво; Том не уверен, что Гарри способен действительно любить. Однако он уверен, что если Гарри и способен, то это любовь, подобная божественной; именно такой мальчик-Том и не хочет. — Он — ваш новый сосед по комнате. Он может выглядеть немного иначе, чем остальные, но пусть это не будет поводом думать о нем хуже. Я ожидаю от вас полного уважения, — его голос смягчается, и он добавляет. — Он вырос в очень неблагополучном районе и очень дорог для меня, — а затем поворачивается к Тому с таким обожающим взглядом, что вы почти и не заметите зловещего подтекста.       Том распознает в этом обман, когда смотрит в ответ. Этот сценарий он хорошо помнит; он совсем не нов. Каждый эльф очень важен для Гарри. Каждый эльф вырос в очень суровых условиях.       Маленькая девочка поднимает руку.       — Да, Тонкс? — спрашивает Гарри таким сладким тоном, что Тома бы стошнило.       — Его имя настоящее или выбранное?       Лицо Гарри напрягается.       — Ты же знаешь, что это невежливо, Тонкс.       — Мне просто было интересно, потому что, как бы…       Он поднял руку, и она замолкла.       — Довольно, — мягко сказал он.       В этом доме имена — это вопрос власти. Когда вас представляют остальным — официально знаменуя начало когда с вами можно разговаривать и общаться, когда разрешается с вами взаимодействовать, — вам могут заранее предложить новое имя. Том не знает, почему некоторым дают новые имена, а некоторым — нет.       Гарри называет ему имя «Волдеморт». Тот вежливо отказывается.       Что-то в нем отталкивает. Как алкоголь в Царстве Божьем, он считает глупостью потакать своим прихотям. Ярость короля подобна рыку льва. Ему никогда не нравилось его имя — слишком простое, слишком скучное, слишком ничем не примечательное для такой значимой личности, — но, возможно, с чего-то пора начинать.       Остальная часть вступления проходит без происшествий. У Тома в голове постоянно крутятся слова: «Он совсем не похож на всех вас», — своего рода очередная ловушка, расставленная у его ног. Два мальчика косо смотрят на него весь завтрак.       Том начинает скучать по лестничной клетке.       Том слушает дождь и задается вопросом, похож ли Бог на Гарри, безжалостно-праведный, до крайности божественный. Он думает, не утонет ли он мир снова. Том старается не думать об этом как об освобождении, если это реально так.       Однажды вечером, когда он сидит на крыльце и наблюдает за погодой, к нему подошёл молодой эльф с угрюмым видом.       — Том, — приветствует он с формальностью человека, которому это вбивали в голову с самого детства. Гарри отдалил его от семьи, но ущерб уже был нанесен. Он опоздал. Том задается вопросом, для кого еще это так же.       — Добрый вечер, — вежливо говорит он, вспоминая слова Гарри о том, что он ожидает от всех «вас полного уважения», и в какой-то части его тела пробегает дрожь.       Кричер, Том вспомнил это имя, эльфа зовут Кричер, какой странный выбор, — неловко выпрямляет спину.       — Я должен прийти за тобой на ужин.       Том приложил руку к животу и понял, что не голоден. Он давно не чувствовал голода. Что-то в этом месте отбивает у него аппетит, и он думает, что это медленно убивает и его самого.       — Ладно, — всё же сказал он, вставая.       В конце концов, гнев — один из величайших грехов Гарри, и единственная альтернатива — это смерть.       Он поворачивается к Кричеру, который придерживает для него входную дверь, и задумывается над этой фразой. Единственный другой выход для него — смерть. Эта мысль почти ежедневно мелькает у него в мыслях, и осознание этого слишком весомо, чтобы от неё откреститься.       И Кричер — с которым Том не разговаривал до этого разговора, о котором Том знает только то, что он вырос в неблагополучном районе и что Гарри его очень любит — возможно, тот думает так же. Том не прилагал особых усилий, для разговора с кем-либо, просто сидел в гостиной и слушал остальных. Кричер вряд ли счастлив от своего добровольничества.       Том спрашивает: «Ты его простил?»       Кричер отвечает незамедлительно.       — Конечно, я простил его. В моём понимании и прощать нечего. (Единственный другой вариант — умереть.)       А потом он уходит, захлопывая за собой дверь, и эта мгновенная реакция, эта защитная реакция, и отсутствие необходимости уточнять, кто этот «он», — всё это говорит ему о многом.       Том приходит к выводу, что это место очень похоже на детский дом — оно до отказа заполнено детьми-сиротами, брошенными или разлученными с родителями, всех их ютят в одном месте и наказывают жить в согласии. Как и в детском доме, воспитательница не может контролировать или предвидеть всё, и поэтому события развиваются сами собой. Обычно с Томом. (Обычно и с Томом; разве он до сих пор не дал понять, что он атеист в отношении прощения?)       Он понимает это, когда его загоняют в угол во время работы в саду и жестоко избивают старшие дети, очень расстроеные тем, что Том не такой, как они. Том чувствует в этом зависть. Потому что он не такой, как они, он больше похож на Гарри — и эти люди не просто прощают его, они любят его, а разве каждый ребенок, который любит своих родителей, не хочет быть похожим на них?       Гарри замечает синяки во время ужина. И потом, во время мытья посуды, Гарри оглядывает его с ног до головы и говорит, что он выглядит сильнее.       — Ты добьешься здесь больших успехов, — говорит он. — Если у тебя будет на это воля.       И в этом есть доля правды, не так ли? Бог допускает жертвы не просто так, никакое попадание в рай не может быть незаслуженным, беспрепятственным, но Том не думает, что это делает ситуацию лучше. Впервые в жизни Том не хочет совершать великих дел. Он просто хочет быть защищен.       Он переосмысливает это место, думая, что оно не просто похоже на детский дом. Хотя это и так, но с воспитательницей, для которой забота — это дисциплина, но это совсем не то же самое. Эти различия бросались ему в глаза с самого первого дня.       И, возможно, именно поэтому он подружился с Кричером. Возможно, потому что Гарри сказал вести себя хорошо, а возможно, потому что он начал подозревать, что он не одинок в цирковой зеркальной версии приюта Вула, созданной Гарри, что есть люди, точно такие же, как он.       И даже если здесь нет «людей» как таковых, есть хотя бы он. Кричер.       Кричер же относится к нему с лёгким отвращением.       — Может, ты просто уродливый, — предполагает Кричер, когда Том рассказывает ему о том, как на него напали. — Или надоедливый — всё это вполне очевидные причины, если на тебя напали.       — Ты бы когда-нибудь напал на человека, если бы он был некрасивым? По-твоему это звучит как разумный мотив для избиения?       Кричер отворачивается от него, фыркает.       — Неважно, — говорит он.       — А почему бы этому быть важным, да? — Том фыркает.       — Потому что это не я на тебя напал.       Том смеется, и этот смех удивляет его. Как давно он по-настоящему не смеялся? В его груди расцветает надежда. Он — последний выживший, и это не напрасно.       — А как насчет тебя? — спрашивает Кричер.       — Хм?       — Ты бы когда-нибудь напал на человека, если бы он был некрасивым? — добавляет он, немного подумав, — Или надоедливым?       Том вспоминает каждый раз, когда это могло случиться. Потому что они и были надоедливыми, потому что они нападали на него первыми, потому что они крали его вещи, потому что и он хотел украсть у них. Кажется, его прежняя версия отлично бы вписалась сюда.       И он задается вопросом, куда подевался тот человек. Вполне возможно, что он погиб в том пожаре, в той яме с углем и горящей плотью.       — Я мстительный человек, — отвечает он вместо этого.       — Ты совсем не похож на человека, который на самом деле мстит, — говорит Кричер. И говорит он это по-доброму. Том одновременно любит и ненавидит его за это. Том любит и ненавидит доброту.       Он меняет тему, слишком смущенный, чтобы отвечать.       — Когда Павел закончил свою речь в Иерусалиме, одним из последних слов, которые он произнес, было: «Я смотрю вперед, а не назад», но я смотрю и вперед, и назад и вижу бездну небытия. Где мы, Кричер? Где этот дом? — Он в царстве Господа, Кричер, или в царстве Люцифера? Неужели Гарри затащил нас в адские глубины? Но Том не говорит этого. Он боится, что уже сказал слишком много.       Кричер вопросительно поднимает бровь.       — Ты верующий?       — В какой-то степени, — отвечает Том, что означает «чрезвычайно верующий» и «недавние события возродили во мне веру». — А ты разве нет? — спрашивает он, уклоняясь от ответа.       Кричер смотрит во двор, за забор, представляя себе поле, залитое белым, белым и белым.       — Я не знаю, — говорит он. — Я просто… не знаю.       Том считает, что с этого момента они не поладят. Человек, открыто одержимый религией, и человек, явно травмированный ею, не могут быть друзьями.       Но он ошибается. Кричер отмахивается от этой темы, как будто это пустяк, и хотя Том давно решил, что у него никогда не будет друзей, он считает, что в этот раз может сделал правильный выбор.       — Мы в пуларских частных апартаментах.       — Впервые вижу такие апартаменты, — И уж точно не те, в которых он был. — Но где мы находимся?       Кричер закатывает глаза, как будто Том сказал что-то глупое, а Том ощетинивается, гнев вертится у него на языке. Он молчит. Какой человек — или даже друг — нападет на своих союзников?       — Мы находимся в Австрии.       — Австрия? — Далеко от дома, а вопрос «как мы оказались тут?» до сих пор остается без ответа. Да и не будет ответа еще довольно долго — но Том этого пока не знает. Вопросов становится все больше, и Том еще больше запутался, чем в начале. — Почему мы в Австрии?       Кричер пожимает плечами и разводит руки в стороны.       — Гарри говорит, что здесь должно случиться что-то важное.       Том не спрашивает, откуда Гарри это знает, потому что часть его убеждена — а другая часть, противоречивая, — что Гарри знает почти всё, ведь разве это не краеугольный божественный камень? И Гарри божественен, даже если он, подобно акробату, выводит грань между добром и злом.       Нет. Тома интересует не то, как Гарри это узнал, а то, как Кричер это узнал. Том прислушивался к болтовне, доносившейся из коридоров, ничего не прячущих, о жителях гарриного дома, и не услышал ничего, что могло бы намекнуть ему на то, где они находятся, не говоря уже о том, почему.       — Гарри тебе это рассказал? — спрашивает Том, в его голосе слышится нужное количество удивления, ничуть не обвиняющего.       Кричер краснеет, потирая затылок.       — Ну, — бормочет он, — не совсем.       — Не совсем? — Ему следует сдержаться — секреты лучше раскрываются добровольно, а не насильно.       Кричер фыркает.       — Моя комната находится прямо рядом с той, куда вход воспрещен, в конце коридора, поэтому я… иногда подслушиваю.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну я в виду, что именно туда он отводит эльфов перед тем, как отправять на миссию, — говорит Кричер. — Он разговаривает с ними, когда передает им чемоданы, банки с кровью, волосами и всем другим. Думаю, это помогает им успокоиться.       — Ты только что сказал про банки с кровью?       Кричер фыркает еще раз, прислонившись к стене.       — Я забыл, что ты здесь новенький.       Том же стоял оглушенный, в шоке.       — И… и волосами? И они всегда лежат в чемодане, и они уходят с ними?       — Это мера предосторожности, — объясняет Кричер, по-прежнему не понимая, что к чему. — Нам уже причиняли боль во внешнем мире. И мы должны предпринять меры, чтобы этого больше не повторилось.       — Это безумие.       — Неужели? Мне кажется, всё, что делает Гарри, таким и является, — но у всего этого есть причина, — в его голосе слышится горечь. — И я уверен, что если причина есть, то она в той комнате. В комнате в конце коридора.       Комната в конце коридора.       Теперь Тома преследует эта вероятность. Он нарушал правила только тогда, когда думал, что его не поймают, и когда последствия не закричат ​​о жизни и смерти, как это бывает с Гарри, — поэтому нарушение одного из немногих правил, установленных Гарри, должно быть для них непременным.       Но кровь в банках, таинственные миссии и чемоданы не покидают его голову. Он чувствует себя так, словно живет в самом центре величайшего мирового заговора и почти не замечал этого до сих пор. Что-то здесь не так. Что-то в этом доме всегда было не так, и теперь становится еще хуже.       Он не видел, у кого-нибудь банки крови — вполне возможно, что Кричер лжет. Они дружат недолго, и то, что они близки по духу, не сделало его заслуживающим доверия. Но, с другой стороны, Том и не видел, чтобы у кого-то было действительно сильное кровотечение. Это не кажется чем-то необычным для Гарри — серийный убийца, похититель детей, кровопийца.       Да. Том верит ему, своему другу.       И он хочет получить ответы — хочет приобщиться к великой тайне, которая вплетена в каждом из них, каждый из которых играет свою роль, все они — пешки.       Он хочет получить ответы, и всегда совершал ужасные поступки, чтобы их добиться.       Его мысли, конечно же, устремляются к насилию. Так всегда бывает — все пути ведут к цели, и он может извиваться, корчиться и биться сколько угодно, но это не изменит его лучших качеств.       Если он хочет увидеть кровь, разве нет ножей? Разве средство достижения этой цели не является чем-то таким прямым, чем-то предосудительным? Он ведь учёный по натуре, понимаете? и, возможно, поиск ответов — единственный способ выбраться отсюда.       Но тут голос Гарри возвращается, теперь уже навсегда засевший в голове Тома.       — Веди себя хорошо, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что твой самый большой страх — это кто-то, в точности похожий на тебя? — спросил он, и Том не то чтобы испытывает стыд, но чувствует страх, и этого достаточно, чтобы он отказался от этой мысли.       Вместо этого он снова думает о Кричере. О Кричере, которому не положено знать кое-что из истории — хотя момент с кровью, вероятно, исключение; ветераны, вернувшиеся с провалившихся миссий, скорее всего, рано или поздно наговорят всякой ерунды. О Кричере, его единственном друге. О Кричере, который не прощает Гарри.       Почему Кричер ему это рассказал? Почему именно ему?       И тут подтверждается один факт: Кричер — точно такой же, как он сам.       Он понимает, что Кричер играет долгую игру. Он молится, чтобы его не отправили на задание куда-нибудь подальше, и тем временем пытается разгадать тайны их дома или их хозяина. Долгая игра, игра в ожидание — он должен найти подходящий момент и воспользоваться им, и теперь Том на его стороне.       Том тоже ждёт. Теперь у них больше возможностей, не так ли? Принять всё как есть, умереть или — и это большое «или» — изменить всё. Том никогда ещё не чувствовал себя таким революционером-протестантом.       — Я волнуюсь за тебя, Том, — говорит ему Гарри однажды вечером. Они делают браслеты с самыми маленькими из детей.       Том замирает, приподнимая бровь. Ему это удалось, ведь его уже не тошнит от одного взгляда на Гарри. Это хорошо. Необходимо. Самое главное в обмане врага — остаться незамеченным. Том продолжает делать браслет, нанизывая бусинку на нить.       — Вот как?       — Я заметил, что ты нашел друга, Том.       Том старается не вздрогнуть — потому что, если бы он не знал Гарри, то считал бы, что тот не узнал так быстро.       — Только одного, — тихо говорит он.       Всезнающий, всевидящий. Ни один камень не останется неперевернутым. Это так, Гарри? Это про тебя?       — Кричер, — прямо говорит Гарри. — Он здесь живет на месяц дольше, чем ты.       Том хмыкнул.       — Он не причинял мне боли, если тебя это беспокоит, — сказал Том, хотя и знал, что это не так. Когда Гарри вообще беспокоился о том, что Тому причинили боль?       — Меня больше беспокоит его влияние, — он произносит это слово так, будто оно опасно. Тома пробирает дрожь. — Он иногда хулиганит, Том.       — Порой с этим ничего не поделать, понимаешь? — легкомысленно замечает Том, — ведь я сам вырос в непростом месте.       Гарри сухо улыбается.       — Конечно, — говорит он. — И он, чаще всего, хорошо себя ведёт. Я ему очень нравлюсь.       — Но?       — Я волнуюсь. Вот и всё, Том. Я волнуюсь за тебя.       Тому отчаянно хочется спросить, заумолять: почему? Что делает его таким особенным? Почему он это делает, почему он это говорит? Том хочет спросить. И не хочет. Он знает, что получит в ответ — странную улыбку, может быть, боль, может быть, какую-то отвратительную вязь манипуляций, на которую он попадётся, а может и нет. Это того не стоит, поэтому он и не спрашивает.       Он заканчивает браслет дружбы для Кричера. Гарри хмурится и снова, словно по долгу службы, говорит ему: «Будь осторожен с тем, кто тебя окружает».       Том чувствует призрачный запах горящей плоти в приюте Вула. Он улыбается и говорит: «Хорошо», понимая, что каждую секунду, проведенную вдали от Гарри, он больше, чем когда-либо, следит за его присутствием.       Он поднимается по лестнице, и только на лестничной площадке чувствует себя как дома.

˙˙˙ⁿᵒⁿ ᵉʳᵃ ˡᵃ ᶠⁱⁿᵉ ˙˙˙