il dono della paura. the gift of fear

˙˙˙ᵉʳᵃ ᵘⁿᵃ ᶜᵒⁿᵗⁱⁿᵘᵃᶻⁱᵒⁿᵉ˙˙˙

      Том избегает Гарри. Он понял, почему его манипуляции никогда не срабатывали на Гарри, даже в начале, даже на мгновение, — потому что Гарри сам мастер в этом. Манипулировать, быть манипулируемым; он видел знаки, зарождающиеся точки опоры Тома, пытающегося обхватить его большим пальцем, и думал только о том, что это умилительно.       Гарри не был отцовской фигурой. Ни для Тома, ни для его домашних эльфов — которые, хоть убей, не знают этого факта; Том чувствует, что все они в какой-то степени уязвимы, и он сам, самопровозглашенный мастер манипуляции, слишком хорошо знает, как такой статус создает легкую добычу.       Хотя добыча — не то слово, думает он. Добыча — это родословные, уничтоженные одним щелчком пальцев Гарри. Гарри, понимает Том, не из тех, кто играет с едой. (Он из тех, кто ее готовит. Запах горящей плоти заполняет нос и разум Тома, и иногда он не может быть уверен, что это не просто призрак.)       Правильное слово — «эксперименты». «Солдаты » — да, солдаты, это кажется самым правильным. Гарри рассказывает этим крошечным эльфам об искусстве мести, о настоящей беспощадности, очень похожим на то, как Бог призывает своих учеников готовиться, потому что однажды они пойдут на войну с нациями, управляемыми Антихристом. Это очень похоже на то, как дрессируют бойцового пса, пока его жажда крови не перестанет нуждаться в подкреплении.       Это не просто сцена с Клиппер — это то, на что она указывает, что олицетворяет, и подчеркивает тот факт, что это никоим образом не единичный случай.       Он еще не был официально представлен эльфам, и хотя какая-то его часть жаждет компании, он всегда был изолированным существом. Одиночество ему вполне подходит; оно защищает, шепчет его разум. Хотя означало это, что она защищает Тома, или эльфов… это вопрос, открытый для обсуждения.       Такая дистанция превратила его в отщепенца, в основном по отношению к странным традициям этого дома. Аутсайдером и, следовательно, наблюдателем.       Гарри уходит из дома на три-двенадцать часов за раз, в зависимости ото дня. Он говорит, что «работает» и ничего больше.       Почти через месяц пребывания Тома Гарри возвращается домой с новым эльфом. Высокий, травмированный и трясущийся, которому Гарри указывает «дать пространство» и «время» — в частности, им даже не дают имени, чтобы обращаться к нему.       А потом проходят дни, когда Гарри не приходит домой с другими новыми эльфами. Бывают дни, когда он провожает одного из них к двери в комнату, куда нельзя заходить, в которую сам Гарри входит, а выходит уже с чемоданом в руке. Они уходят вместе, держась за руки, и Том находит это жутко похожим на то, как Гарри вывел его из Вула; как будто он ведет их в новую жизнь.       Эти эльфы, те, что уходят, иногда появляются снова. Они возвращаются домой, с новой окутывающей их волной травм и тряски, и Гарри прижимает их к себе. Он успокаивает их, что если они не захотят, им больше никогда не придется покидать дом. Что все в порядке. Он прощает их. Но эти слова вызывают в их глазах новое чувство вины, и Том начинает сомневаться, были ли эти слова когда-либо на самом деле предназначены для утешения.       Иногда эльфы не возвращаются. Большая их часть, насколько знал Том, не вернулась.       Он задается вопросом, чем они занимаются в не дома. По каким приказам они уходят. И Том размышляет, не отправят ли его когда-нибудь так же.       Часть его в этом сомневается. По какой-то причине он думает, что его случай — особый.       Том много думает об этой комнате. Та, которая закрыта, та, в которой Гарри проводит много времени, пока он дома, — и он задается вопросом, как и все дети, как и все жильцы этого дома, почему она закрыта?       Если бы это был кабинет Вула, а Гарри был миссис Коул, он бы без колебаний проник туда и удовлетворил свое любопытство напрямую.       Но это не «Вул», и Гарри совсем не похож на миссис Коул.       Это какой-то новый Ад на краю пустоты. Том наблюдает, как Клипперс бьёт Джонни головой об стену — Том знает, что это месть за то, что он её толкнул, но даже он считает это чрезмерным — а затем он наблюдает, как Гарри просто вытирает пятно крови на стене и улыбается ей.       И она не наказана. Это какой-то новый Ад.       Поэтому Том решил, увидев это из своего убежища на верхушке лестницы, отгородиться от Гарри. Больше никаких ночных визитов. Больше никаких принятых трапез. Больше никаких совместных ужинов, совместного мытья посуды.       Тому конец. Он просто… заканчивает. Он думает большую часть времени, что его вообще не следовало выводить из того здания, и эта мысль, исходящая от человечка, который раньше содрогался от страха перед своей неминуемой кончиной, удивляет его.       Он загораживает дверь комодом и садится к нему спиной. Он хочет отгородиться от Гарри — потому что Гарри — хищник; потому что он по-библейски точный ангел и он напуган до чертиков, он не на своем месте, и, конечно, даже не осознает этого полностью — и Том думает, что пока ему некуда идти, пока он пленник этого дома и этого народа, нет другого выбора, кроме как умереть.       Избегать Гарри, человека, не проблема. Это Гарри, концепция, духовность, то есть — он просочился в души этих эльфов и в саму половицу, на которой сидит Том, и Том давно пришел к выводу, что здесь, в этом доме?       От него не убежать. А единственный выход — умереть.       На третий день изоляции Гарри приходит навестить его.       Том не открывает дверь, когда дрожит стука. Том знает, что это Гарри стучит. Никто из эльфов не потрудился познакомиться с ним, и, кроме того, стук слишком высоко, чтобы кто-то из эльфов мог дотянуться до того места.       Том не отвечает. Он слаб, и устал, и не уверен, что смог бы, даже если бы захотел. Гарри стучит семь раз. Когда его ответом становится продолжительное молчание, он больше не волнуется.       Он появляется в комнате Тома с хлопком. Том даже не вздрогнул.       Гарри выглядит хорошо. Его волосы идеально уложены, он в рубашке и комбинезоне, рукава закатаны до локтей. Том демонстративно игнорирует шрамы на предплечьях.       Гарри ухмыляется ему; неподходящее выражение для данной ситуации, и он это знает. Том почти верит, что он знает все.       — Привет, — тепло говорит ему Гарри.       Том отвечает хрипло, пересохшее горло мешает ему говорить.       — Зачем ты здесь?       — Всегда с этими вопросами, — подмечает спокойно Гарри. Это сказано с любовью и насмешкой; как и все у него, это двусторонняя фраза. — Ты самый любознательный ребенок на свете, не так ли, Том?       Том не унижает себя ответом. Он повторяет.       — Почему ты здесь?       — Мне кажется, ты не очень хорошо освоился.       Том невесело смеется.       — Можно и так сказать.       — Именно, — говорит Гарри, засовывая руки в карманы и качаясь вперед и взад на каблуках. — Я думал, что, предоставленный самому себе, ты придешь в себя… и ты был в порядке, на мгновение, но… Нет, все не так просто. Не с тобой.       Том почти рычит, его гнев заставляет его подняться на ноги.       — В отличие от.? — рычит он.       Гарри невозмутим, не запуган. И это имеет место быть. В яме со львом Дэниел не боялся. Его вера была выше угрозы. Нет бóльшего врага, чем тот, кто был на твоей стороне. Гарри легкомысленно усмехается.       — В отличие от Грегори, — говорит он. — И Джейкоба, и Добби, и Тонкс, и Кричера, и…       — А твои эльфы, — обрывает его Том, глаза его все еще сужены в подозрения, от ярости. — Они хорошо здесь освоились, да?       — Это так, конечно, — задумывается Гарри.       Том смеется, почти впадая в истерику.       — Но они не видели того, что видел я. Они не видели, как ты убивал десятки людей только потому, что это… это подсказывало твое гребаное воображение…       — Они такие же, как и ты, — пытается Гарри, но это ложь, шутка, и все в ней лишено юмора.       — Нет, — говорит Том, его голос надрявен. — Они не такие.       — Ты не такой, — признает он. Гарри подходит ближе, и Том пытается отступить, пятясь к комоду. — Но они прошли через это. То, что ты сейчас переживаешь, потрясения — они тоже прошли через это.       — Нет. Это не так.       — Это правда       — Тогда почему бы нам не поговорить именно об этом? — теперь очередь Тома сделать шаг вперед. — Хм? Почему мы не обсуждаем эту тему?       — Я думал, ты сам догадаешься, — говорит Гарри, пожимая плечами. — Ты умный мальчик, и каждый эльф до тебя…       — Почему ты лжешь?       — Я не лгу.       — Замолчи.       — Когда я тебе лгал, Том?       Том щелкает губами. Бог жесток, но Бог и честен; он молит сейчас о пощаде. Он понимает, по взгляду в глазах Гарри, что получит ее.       Гарри расслабляется, улыбка становится кривоватой.       — Я беру своих эльфов из домов, где с ними обращаются жестоко и пренебрежительно, — объясняет Гарри. Эта информация не удивляет Тома. Он вырос в кучке выброшенных кукол, где их обижали, игнорировали и бросали, поэтому он распознает знаки, когда видит их. — Все рассчитано по времени — тщательно; я не оставляю камня на камне, заканчивая каждое дело.       Он криво усмехается на внезапное напряжение Тома. Мои мысли, думает Том. Откуда ты узнал мои мысли?

(Всевидящий; всезнающий. Не оставит камня на камне.)

      — И, когда приходит время, — продолжает Гарри, не забывая о смятении Тома, но довольствуясь игнорированием. — Я забираю их: врываюсь в их дома и забираю эльфов. А перед этим я причиняю боль их бывшим владельцам, тем, кто причинил боль новому прибавлению семьи Поттеров.       — Боль? — голос Тома едва слышен. — Как- как огонь?       Гарри наклоняет голову, свет бьет ему в глаза.       — Нет, — говорит Гарри. — Обычно нет.       — Но со мной ты использовал огонь.       — Как я уже сказал, Том, — ухмыляется он. — Ты особенный.       Он не хочет таким быть. Он не, он не, он не- и он чувствует себя Девой Марией, избранной всем, кроме случая, чтобы стать частью чего-то большего, чем она; частью бóльшего, лучшего плана.       Беспомощный. Он чувствует себя беспомощным. Он чувствует себя не таким как другие, и в его голове это звучит так же ужасно, как и в устах Гарри.       — Метод, который я использую,… не похож на огонь, — хотя, — смеется он, — я знаю по собственному опыту, что ощущается он именно так. Мой метод не оставляет физических следов. Мой метод на самом деле чрезмерен — и я приберегаю его только для этой цели.       Гарри раскидывает руки перед собой, как будто предлагает эту ношу Тому. Как будто это знание — дар, а Гарри — добрая душа, и Гарри делится им.       — Когда все заканчивается, я стираю их воспоминания. И даю им новые. Я даю им идею, что мое прибытие было согласованным, нужным. А после я овладеваю их эльфами не похищая, а используя разговоры, и торг, и толкание.       — Это… это не одно и то же, — сипит Том, но Гарри перекрывает его слабые попытки отрицать.       — Некоторые эльфы мне благодарны, — говорит Гарри. — Некоторые злы. Некоторые боятся. А некоторые, как ты, — они прячутся в своей комнате наверху лестницы, изолируются, так боясь, что мои наклонности непродуманы, и что я такой же случайный и жестокий жгец, как те, от которых я их спас.       — Ну и разве это не так? — злобно думает Том. Он не знает, несправедливо ли это на самом деле       — Я рассказываю им то же самое, что и тебе; я причинил боль этим людям, потому что хотел этого, — и, как установлено, это не ложь. Я не лгу, Том, я только опускаю детали, и твои братья и сестры это понимают. Со временем они все это осознают.       — Осознают что?       — Что я делаю что-то только потому, что хочу. И что я, несомненно, делал все это для них.       — Это смешно, — усмехается Том.       — Да? — Гарри буквально вспыхнул, в его глазах загорелся возбужденный свет. Это было лицо рыбака, вытаскивающего свою пойманную добычу, и хотя Том не думает, что это подходящее слово для его описания, его разум все же задается вопросом.       Он клюнул на приманку? Гарри выглядит так, будто уже победил. Том надеется вопреки здравому смыслу, надеется вопреки надежде, что он не победил.       — Так ли это, Том? Я забираю этих эльфов из ужасных, ужасающих домов. Все из них голодали, когда я только их принимал в этом доме. Голодные, израненные, травмированные и саморазрушительные — и каждый, Том, питает одни и те же чувства к своим обидчикам. Они не способны действовать в соответствии со своими мыслями. И я делаю это за них, и рано или поздно они все это понимают. Они все благодарны.       — Ты думаешь, что ты совершил благо? — смеется Том. — То, что, хладнокровно сжег целое здание людей, ты помог мне? Ты… ты действовал в соответствии с каким-то инстинктом, думая, что я похоронил в себе это как мысль?       — Разве нет?       Том покраснел.       — Ты допустил ошибку.       Гарри вздыхает.       — Что тебя не устраивает в моих действиях? Хм? Тебе нравились эти люди, может, кто-нибудь один из них?       — Нет, но это не…       — Если бы они почили естественной смертью, ты бы скорбел?       — Это не главное, мы говорили не об этом.       — Когда ты причинял им боль, — Гарри подошел ближе, повышая голос. — Каждый раз, когда ты причинял им боль, Том, ты считал свои действия непоправимыми? Ты хотя бы дважды об этом думал?       Руки Тома тянутся к волосам, запутываясь в них.       — Ты ничего не знаешь!       — Разве ты не был счастлив оказаться вдали от них? Счастлив избавиться от их присутсвия в своей жизни; какое тебе дело до того, что они исчезнут навсегда?       Том толкает Гарри в грудь.       — Ты — демон, — кричит Том. Или ангел. — Ты — ты убил всех этих людей, и тебе было все равно. Ты был — счастлив, ты был счастлив! Так счастлив! А потом мы просто отправились домой и никогда об этом не говорили! Никогда! Ни разу! И я видел, как ты позволял всем этим эльфам бить друг друга, причинять боль, и я подумал, что — что —       — Что, Том?       Он срывается на рыдание и вскидывает руки в воздух.       — Что я буду следующим! Ты причинишь мне боль и не будешь чувствовать себя плохо из-за этого, а я буду — просто слаб. Слишком слаб, чтобы что-то сделать.       — Но, Том, — говорит Гарри насмешливо. — Ты тоже охотишься на слабых, и ты никогда в жизни не чувствовал ни малейшего чувства вины. Ты хочешь сказать, что твой самый большой страх — это кто-то, в точности похожий на тебя?       И это добивает Тома полностью. Он закрывает лицо руками и плачет. Гарри вздыхает, нежно, и притягивает Тома к своей груди. Он зарывается пальцами в его волосы и позволяет одной руке покоиться на затылке Тома.       И Том позволяет ему. Он не знает почему. Он знает, что все потеряло смысл, как только руки Гарри обняли его; он знает, что он уже потерян, и что, возможно, он был потерян уже давным-давно.       — Я никогда не причиню тебе вреда, — шепчет Гарри, обещая. Том думает, что он честен, но у них с Гарри очень разные определения того, что такое вред и какого быть раненым. Гарри слегка отстраняется, хватая Тома за подбородок, наклоняя его голову, чтобы рассмотреть его. — Ты слышишь меня, Том? Я никогда не причиню тебе вреда. Никогда.

      (Свет оседает за его спиной, и сквозь слезящиеся глаза видно, что на его голове нимб.)

      Том фыркает, слишком уж жалко.       — Но тебе нет дела до твоих эльфов, — упрямо говорит Том. Последняя смиренная защита. — Тебе нет дела до меня. Ты позволил Джонни толкнуть Клиппер, а Клиппер — разбить голову Джонни о стену. Ты сказал, что я заслуживаю того, чтобы мне было больно. Это злоба и вред.       — Разве это не тоже форма заботы: учить самостоятельности?       Забота. Учение. Том не понимает, как Гарри мог так смешать эти два слова.       Том сглатывает и зарывается головой в грудь Гарри. Он чувствует, как бьётся его сердце у него на щеке. И он удивлён; он думал, что Гарри не человек.       Но это так, и это ужасно. Его сердце бьется, его руки в мозолях, его волосы поседели, а на руках, которые его обхватили, шрамы.       Гарри — человек. В какой-то степени.       Ангел, он все еще думает. Или демон?       Запах горелой плоти. Ощущение теплых рук, вытирающих его слезы. Ощущение прямо сейчас, что его крепко держит кто-то, кому он даже не может начать доверять, — и он это понимает. Он полностью и окончательно понимает, что такое Гарри.       — Ты Люцифер, — говорит Том, окрыленный этим открытием, и откидывается назад, чтобы посмотреть Гарри в глаза.       — Теперь так? — спрашивает Гарри, явно удивленный.       — Ты — падший адский ангел, — Том смеётся над абсурдной правдой, над своей собственной абсурдной уверенностью.       Гарри фыркает, но не делает никаких комментариев. Он отстраняется от Тома и протягивает ему руку, точно так же, как он делал это в приюте. Это вторжение. Его увезут в новую жизнь.       — Как Люцифер, я спрашиваю, — говорит Гарри, — согласен ли ты простить и забыть?       Том в последний раз вытирает лицо рукавом, смущаясь оставшейся влаги. Он хмурится.       — Я не прощаю, — говорит он.       Гарри продолжает улыбаться.       — Тогда просто забудь.       Том смотрит на протянутую руку Гарри. Доброту в его глазах. Изгиб его рта, изогнутый в улыбке. Его богатство, его дом, его власть, его честность — все это преподносится ему на серебряном блюде.       Говорят, что Люцифер был самым прекрасным ангелом на Небесах.       — Я также не умею забывать, — говорит Том, но все равно берет Гарри за руку.       «В конце концов, — думает Том. — Единственный другой вариант — смерть».

˙˙˙ⁿᵒⁿ ᵉʳᵃ ˡᵃ ᶠⁱⁿᵉ ˙˙˙