И вспыхнет молния

Шли третьи сутки моего пребывания в поместье Бабочки и не сказать что я был шибко доволен. Уже на второй день я начал маяться со скуки. Заняться было совершенно нечем, кроме как восстановлением. Но и это быстро приелось. В конце концов у меня были только глубокие порезы, которые довольно быстро затягивались под чутким медицинским присмотром, изредка напоминая о себе тянущей болью, обещая остаться шрамами как память. И не сказать что меня это как-то трогало. Посмотрите на Столпа Ветра! Там буквально шрам на шраме и ничего, живёт же человек. В общем обыденное дело для людей нашей профессии, некоторые вообще без конечностей остаются, так что мне ещё повезло. Зеницу так не считал. Тот едва не упал в обморок от такой новости, словно это ему сказали, что шрамы будут у него. Потом я выслушивал его крики о том, что так я никакой девушке не нужен буду. Когда прошло пол часа, а он никак не унимался я не выдержал и вырубил того одним ударом. На что получил благодарственные взгляды от тройняшек, которые не тройняшки. Но в основном? Было неимоверно скучно, а когда и единственное развлечение в виде Зеницу ускакало на задание, коофицент скуки резко подскочил. Возможно, мне действительно стоило расслабиться и просто восстанавливаться. Вот только разум отказывался понимать, что он в безопасности и что мне не нужно бежать куда-то сломя голову, на сообщение о очередном людоеде. И это было странно. За короткий промежуток времени я привык к такому укладу дел. Слишком быстро, я бы сказал, непонятно даже, что сыграло в этом главную роль. Моя быстрая приспосабливаемость или же тот факт, что у меня присутствовали воспоминания оригинального Кайгаку, что по сути делало нас одним человеком? Это было чем-то за границей моего понимания, чем-то с чем я не должен был столкнуться как обыватель. Потому что, ну кем я был? Студентом без чёткой цели в жизни, с единственным желанием иметь стабильный заработок. Без родителей которым был не нужен, и те скинули меня на попечение деду. Ему шёл уже седьмой десяток, а здоровье оставляло желать лучшего. Тот передвигался-то с трудом! Но старик действительно заботился обо мне, не смотря на то что его даже не спрашивали, а «хочет ли он?». Для меня он был и отцом и матерью и другом. Дед был единственным человеком с которым я мог говорить, точно зная что буду услышанным. Конечно у меня появились друзья, которым в дальнейшем я доверял, но это было другое. Когда дед умер, я не знал как себя чувствовать. Потому что, да, это было больно, но я мог с этим жить. Я ведь изначально знал что это произойдёт, это было вопросом времени. Резко ухудшающееся здоровье чётко об этом говорило. Старик смерти не боялся, тот даже говорил: — Я и так прожил больше положенного. Если бы не ты, умер я ещё девятнадцать лет назад. И я был счастлив, быть причиной того что близкий мне человек жил ради меня. Но я также был огорчён причиной того, при каких обстоятельствах я стал этой причиной. Родители не появились даже на похоронах. Не сказать, что я был огорчён этим фактом, поскольку в повседневной жизни вспоминал о них изредка, когда в каких-либо документах надо было заполнить графу — родитель. Чужое неуважение больше злило, чем расстраивало. На самих похоронах кроме меня присутствовали мои близкие друзья и парочка дальних родственников. Дальнейшая жизнь протекала размеренно. Мне было непривычно находиться в доме одному, казалось я всё ещё не до конца осознал факт его смерти. У меня оставалось ощущение того что старик всё ещё лежит в больнице. Что я могу в любой удобный момент позвонить ему и спросить как дела. И тот как обычно начнёт жаловаться на безвкусную и однотипную еду. А потом нужно было подрабатывать где придётся. Похороны съели половину моих средств, а я не мог заставить себя жить на тех деньгах что оставил старик. Это казалось неправильным тратить их впустую, пусть тот и говорил, что я волен распоряжаться ими как будет угодно. Это было просто не правильно, хорошо? Будь это деньги от кого-то незнакомого, тратил бы их с лёгкой душой. Но это были не чьи-то деньги, а близкого человека. Я был довольно странным человеком, не так ли? Мне было всё ещё девятнадцать когда я получил неожиданное признание в любви. Причём неожиданным оно было только для меня. Это был Сашка, милый парень с очками на пол лица, смешно торчащими волосами и ростом ниже меня на две головы. Тот учился на медицинском и всё, что нас объединяло это редкие встречи и общий друг. Именно поэтому признание и было полной неожиданностью. И я совершенно не знал что с этим делать, я был в замешательстве, смущённо и растерян. Но тот больше ни на чём не настаивал. Улыбнулся только грустно, да сказал я ему ничем не обязан и ушёл. А когда он позвонил ночью того же дня с просьбой забрать его из клуба, я был готов прибить того на месте. Этот придурок совсем не умел пить и об этом знали все. Заходил в клуб я злой и разве что не стрелял молниями. Сашка нашёлся в туалете, в даже не запертой кабинке. Тот пустым взглядом таращился в телефон. А когда.увидел меня буквально просиял. Позже когда я привёз его к себе домой он не отлипал от меня. И всё смотрел своими большими грустными глазами, при этом нагло продолжая лапать меня. Как итог, мы всё-таки начали встречаться. И честно говоря, никогда бы не подумал что такой милашка как Саша может быть с верху. Но не то чтобы я был против, удовольствие получали оба, а больше, собственно, мне и не нужно было. Ну, а потом я умер. Самое обидное что в день нашей годовщины. Это был дождливый день, слышались раскаты грома. Я, даже любил такую погоду. В этом чувствовалась, какая-то, свобода. Сашка возвращался с подработки, у меня же был выходной. А потом выключился свет, я тогда только плечами пожал, да написал Саше чтобы в подъезд заходил аккуратно и с фонариком. Кажется я тогда задремал, а проснулся от запаха дыма и гари. Ну, а дальше понятно что произошло. Дверь заклинило, а мы жили на восьмом этаже, чтобы я мог безопасно покинуть квартиру. Пожарных всё не было, а я всё больше сомневался в том что наша многоэтажка была сделана из кирпичей, а не древесины. Поэтому что, ну какого всё так хорошо и самое главное, быстро горело? Потом потеря сознания, звонок телефона и истошные крики с улицы. Это действительно была отвратительная годовщина, не так ли? А потом я открыл глаза уже в этом мире. Кайгаку тогда находился в одном из домов Глицинии, после охоты на демонов. Это была ещё одна причина, по которой мне не нравилось ничего не делать. Я начинал слишком много думать и вспоминать, что совершенно мне не нравилось. Вспоминать означало окунуться в прошлое, а этого я делать не любил. Больше предпочитая жить настоящим и не сильно заглядывать в будущее. Так было проще жить, без сожалений и прочей ерунды. Когда выбор ты делаешь здесь и сейчас, ты не ограничен тяжестью прошлого и на тебя не давят ожидания будущего. Эх, когда меня уже выпустят на волю?