Seviyorum

― Pam-pam-pam et il neige dans le vent. Она напевает что-то на старофранцузском, и Дин, заслушавшись, даже откладывает заметки по очередному делу. Откидывается спиной на стул, наблюдая за ходившей по кухне вампир. Ее темные волосы отдают серебром, похоже на седину, но Татья никогда не стареет, и Дин наслаждается тем, что видит. Через несколько минут песня сменяется простым мурлыканьем, а еще через несколько секунд она тихо смеется, и Дин понимает, что его раскрыли. ― Разве ты не должен заниматься делом? ― спрашивает его вампир, мягко улыбаясь. Вопреки своим словам, она обвивает шею Винчестера руками и прижимается к мягким, еще влажным после душа, принятого минут двадцать назад, волосам. ― Сэм будет бурчать. ― Бурчал он когда мы только начали встречаться, ― усмехается Винчестер, целуя ее в холодную щеку. ― А сейчас он любит тебя больше меня. Вампир смеется. Охотник по имени Гордон Уокер когда-то сказал ему, что в их работе нет оттенков серого, только белый и черный, и копаться в них не надо. Встретил нечисть ― убиваешь, и все на этом. Но она… Она была не такой. ― Дин, о чем ты так думательно думаешь? ― спрашивает вампир с интересом, смотря на него своими серо-голубыми глазами. ― Думательно думаю? ― хмыкнул Винчестер, и глаза вампира сверкнули. ― Думательно думаешь. Дин щелкает ее по тонкому носику, целует в ухо. ― О тебе. Дину было восемь, когда он узнал о ее существовании. Они с отцом остановились в каком-то мотеле, потому что у Сэма была температура. Джон не искал дело, но дело нашло его, и он не стал убегать от него ― Сэму полегчало, и Джон мог оставить младшего ребенка на старшего. Только вот когда он вернулся ― потрепанный, уставший ― Дин узнал, что отец столкнулся с чем-то новым, совершенно неизвестным для него. Тогда отец приготовил ужин сам, накормил их, проследил, чтобы Сэм выпил таблетку, и даже посидел с ними, пока они не заснули. Было три часа ночи, когда в дверь постучали. Дин знал время, потому что он всегда просыпался в три, чтобы попить воды. Он бы не услышал стука, если бы отец не встал с места, и не затопал к двери. Точнее, он не топал, но диван, с которого он встал, громко скрипел, а старые половицы жалобно трещали под сильным телом. Дверь открылась. Отец поздоровался, но что ему ответили Дин не слышал. Ведомый любопытством, Дин тихо подошел к двери и заглянул в небольшой просвет между дверью и стеной. В таком обзоре он видел только кресло, на котором сидел отец, и часть маленького деревянного столика, поэтому гостя он не видел. И не слышал ― тот передвигался бесшумно, точно ветер. ― Я ждал тебя, ― спокойно сказал отец. Гость, пришедший к ним, рассмеялся, и Дин с удивлением понял, что это была женщина. ― Ну, ты же звал, ― таким же полушепотом ответила она. ― А ты не зовёшь по всякой мелочи. Что случилось, Джон? Отец молча придвинул к ней по столу стопку документов, с которыми работал в течение дня. Это были документы по его делу, и Дин никогда не видел, чтобы отец делился наработками с кем-то третьим. Дин увидел, как к ним протянулась женская рука ― с длинными, бледными пальцами. Наученный отмечать детали, Дин заметил, что ногти женщины были покрыты лаком, длинные и островатые, а на среднем пальце сверкало раритетное золотое кольцо с сапфирами и мелкими бриллиантами в виде небольшого цветка. Это не были руки охотницы. Это были руки нежной женщины, которая не сражается с кем-то. Дин решил так. ― И что? ― спросила женщина, когда прочитала. ― Знаешь, что это? ― немного нетерпеливо спросил отец. Он всегда становился таким, когда был близок к разгадке, но спотыкался в шаге от решения ― нетерпеливый и раздражённый. Дин знал, что нельзя к нему лезть в таком настроение, и не давал ―Есть предположение, ― задумчиво проговорила женщина. ― Думаю, это бурубуру. ― Бубру… Что? Дин не видел, что сделала ночная гостья, но Джон протянул ей свой дневник. Та взяла его и пролистала, потом взяла протянутую Джоном ручку и начала что-то, видимо, писать. Джон ждал, хотя Дин видел, что отец в нетерпение. ―Бурубуру — японский призрак, дух страха, ― сказала женщина. У нее был странный, высокий голос. ― Как правило, им становится человек, не просто умерший насильственной смертью, а ещё и испытывавший неимоверный ужас перед и во время смерти. После смерти он становится призраком, способным инфицировать людей призрачной болезнью. Уничтожить бурубуру можно так же, как и любого другого призрака. Так как бурубуру — порождение страха, то страхом его можно убить. Другими словами, необходимо напугать призрака до смерти. Джон криво усмехнулся, явно позабавленный тем, что призрака надо напугать до смерти. Напугать уже мертвого так, чтобы он умер. Бред, конечно, но Винчестер-старший не стал спорить. Он встал и исчез из поля зрения Дина. Пару минут отец ходил по комнате, беря какие-то вещи, пока женщина удивленно не окликнула его. ― Ты идешь на охоту сейчас? ― Я обещал Дину, что мы завтра уедем, ― сказал Джон. Дин помнил про это обещание, но думал, что отец не предаст ему значения, поскольку охота не закончена. ― А если я не буду сдерживать обещания, то почему мои сыновья должны это делать? Женщина хмыкнула. ― Понятно. ―Побудешь здесь до моего возвращения? Женщина фыркнула ― Дину показалось, что она была не довольна такой просьбой, но все-таки «мх» было согласием. Отец поспешил уйти. Женщина так и продолжала сидеть, и Дин решил, что надо тихо отступать в кровать. Ночная гостья встала и открыла их небольшой холодильник, доставая что-то из него. Потом выключила свет. Дин как раз лег в кровать, как вдруг больше почувствовал, чем услышал, что женщина направилась в их комнату. Он повернулся спиной к двери и крепко закрыл глаза. Дверь открылась. Женщина пару минут стояла, смотря на них спящих, потом подошла к Сэму и погладила его по волосам. Потом присела Дину за спину, наклонилась к его уху и сказала: ― Я знаю, что ты не спишь. Но Дин упрямо не открыл глаза. Ему было восемь, когда он узнал о ее существовании, и было пятнадцать, когда увидел. Отец взял его на охоту на оборотня, а эта женщина была у них на подхвате. Дин узнал, что ее зовут Татья. Она была безумно красивой ― особенно в сознание пятнадцатилетнего пацана. Выглядела она молодой ― не старше двадцати пяти, темноволосая, с кварцевыми глазами, кожа была светлой, а сама Татья была стройной и грациозной. А еще она была вампиром. ― Но разве можно ей доверять? ― спрашивал Дин отца. Да, он был очарован, но в его сознание было слишком крепки отцовские убеждения в том, что вампиры ― чудовища, которых надо истреблять. Да, Татья была красивой. Но она была вампиром. Как отец мог доверять ей и подставлять спину. ― Ей можно, ― ответил отец. Он был недоволен тем, что Дин знает о вампире, и, кажется, он знал, что в ту ночь лет семь назад старший сын не спал. ― Она однажды спасла мою жизнь, Дин. Да, она не святая, но она не убивает людей, а питается кровью из пакетов. Она лучшая среди худших. И Дин ей доверял. Даже когда она исчезла за несколько месяцев до пропажи отца. Даже когда появлялась то тут, то там, следуя за ними в самые разные дела, помогая своими многовековыми знаниями. Она была неуловимой, как тень, просачивалась сквозь пальцы как дождь, когда Дин хотел найти ее, растворялась в первых лучах солнца, сливалась со светом луны… Дин не знал, пришла бы она, если бы он не был близок к смерти. В Брокен Боу, Небраска, они охотились на ровхеда. Выстрелив в него электрошоком, Дин не учел, что сам стоит в воде. В больнице врачи Сэму сказали, что Дин пережил серьёзный сердечный приступ и на то, что он выкарабкается, можно не надеяться. Он пару раз приходил в сознание, снова вырубался, а когда проснулся в очередной раз, Татья сидела на его больничной кровати. Сначала он чувствует нотки папайи, отличающийся умеренной сладостью и больше кислотой и сочностью, свежестью без фруктовой приторности. Дальше ― нероли, амариллис, белая кувшинка и нежный нарцисс. Совсем не навязчивый, но интересный и необычный аромат. С пятнадцати лет Дин узнавал его до мельчайших подробностей, разбирался в этих «нотах сердца», «верхних нотах» ― потому что это было частью Татьи. ― У вас Винчестеров есть инстинкт самосохранения? ― хмыкает Татья. Ее прохладные руки скользят по его лицу, ласково оглаживая. Золотистый браслет чуть царапает его щеку, но Дин будто не замечает. ― Если надо умереть, чтобы ты пришла ко мне, то это не самая худшая смерть. Татья наклоняется, целует его в уголок губы, и кокетливо проводит рукой по дернувшемуся кадыку. ― Ты не умрешь. Дину двадцать семь. Он влюблен в нее, и верит, что это навсегда. Или так долго, как продлится его жизнь. Больше Татья не уходит. Она переживает с ними все ― смерти, сделки с дьяволами, расставания братьев. Даже когда Дин становится чертовым Рыцарем Ада, Татья следует за ним. Она никогда его не оставляет. В бункере им всем хорошо. Они втроем, иногда вчетвером ― если Кастиэль откладывает свои ангельские дела. Татья вкусно готовит, красиво поет и шутит про конец света. Сэм называет ее своей сестрой, Кастиэль ― близким другом, но для Дина Татья ни то, ни другое. Для Дина Татья ― все. В двадцать восемь Дин понимает, что не влюблен в нее. Он любит ее. И это навсегда. По делу он так и не продвигается. Ему просто хорошо держать Татью на своих коленях, перебирать ее темные мягкие волосы, думать о ней и слушать, как она тихо мурлыкает песню на французском. Вечером Сэм находит невестку на кухне. После их с Дином спальни — это любимое место Татьи. Она напевает какую-то веселую песенку ― хотя Сэм не может утверждать, потому что плохо знает французский, но мотив вполне бодрящий ― заваривает черный чай с какими-то ягодами, и улыбается, когда он входит. ― Сэм, ― приветливо кивает Татья. ― Привет, Татья. Как у вас дела с Дином? Нашли что-то по нашему делу? Татья смеется ― словно перезвон колокольчиков. Она никогда не скрывала свою сверхъестественную природу, но только теперь оба брата Винчестеры любят это. Прошло время, когда Дин не доверял ей, и давно прошло недоверие Сэма. Теперь Татья была членом их семьи. ― Сегодня у твоего брата воспоминательный день воспоминаний. Сэм усмехается. ― Воспоминательный день воспоминаний? Татья подает ему кружку с крепким черным чаем и подмигнула. ― Воспоминательный день воспоминаний.