Seviyorum

Триада ― единство, образуемое тремя предметами, понятиями или частями, членам. Например, три ребенка. Три новых члена семьи Винчестера. Дети Татьи и Дина Винчестера. Первого ребенка ― девочку ― они даже не планируют. Татья думает, что вампиры не могут иметь детей, Дин думает так же. Тем удивительнее узнать было, что она в положение. Это не произошло каким-то удивительно-необычным образом, сам Господь не сошел, чтобы возвестить благую весть. Это происходит спустя пару недель после того, как Дин снова становится человеком и возвращается из прошлого со знанием того, как читать Книгу Проклятых. Они с Татьей отходили к психиатру, и у них все хорошо. Татья начинает хорошо спать, Дину почти не снятся кошмары ― и они находятся рядом с друг другом без нервных срывов. У них период временного затишья и спокойствия, и никто пока не спешит срываться с места, когда происходит это. Об этом вампиру говорит Ровена. Рыжая ведьма кладет руку на живот Татьи и улыбается. — Это девочка, ― говорит она. ― Ты не знала? Татья не знала. И как сказать Дину не знала. Татья думала, что вампиры стерильны. Ровена объясняет: у женщин-вампирш низкая фертильность, но их организм работает. Их тела заживляются как обычные тела, только в ускоренном режиме. Если бы у простых людей была такая мгновенная регенерация, то несчастных случае было бы в разы меньше. Вот мужчины-вампиры стерильны, а женщины вполне могут иметь детей. От человеческого мужчины, с тем, чьи гены схожи с их собственными. Случай, конечно, один на миллион… Как, например, Винчестер и вампир. Татья хранит это в себе долгие две недели. Она знает, что Дин иногда думает об этом ― о спокойной, размеренной жизни, где у него есть хорошие мать и отец, счастливый брат, любимая женщина. Возможно, дети. Как логическое продолжение их с Татьей брака и любви. Но приводить детей в тот мир, где они живут на самом деле, Дин не хочет. Татья это знает. Дин говорит ей, что он был бы в ужасе, будь у него ребенок, за которого ему надо нести ответственность, который зависит от него так сильно. Дин, конечно, замечает беспокойство своей жены. Пару раз пытается завести разговор, но Татья пресекает, заверив, что все хорошо, и Дин просто… сдается? Ну, он знает, что Татья во всем ему доверяет, и вероятно, она просто пока не нашла слов, чтобы рассказать ему. он просто спрашивает, не угрожает ли это жизни Татьи. Татья говорит «нет». Дин немного успокаивается. Татья думает, как сообщить Дину. Как-то романтично? Как в фильмах. Положить тест на беременность или узи в красивую коробочку ― хотя у нее ни того, ни другого. Или устроить романтический ужин и подарить какую-нибудь футболку вроде «Самый лучший папа», или кружку ― хотя Татье не нравится такая идея сама по себе, не для них это, не для их семьи. Или просто сесть и поговорить. ― Сесть и поговорить, ― выдыхает Татья, направляясь в комнату к Дину. ― Сесть и поговорить. Дин сидит и смотрит программу про животных, но взгляд его скользит мимо экрана, вообще не сосредотачиваясь на том, что происходит. Впрочем, ничего удивительного ― вряд ли Винчестеру действительно интересно, как строятся семья у гиббоновых, или маленьких человекообразных обезьян, семейства приматов, обитающих в Юго-Восточной Азии. ― Дин, ― говорит Татья. ― Нам надо поговорить. Дин быстро выключает телевизор, садится ровнее на кровати и смотрит на жену. Выжидающе уставился на свою супругу. ― Да. Давай поговорим. Татья садится на кровать, поджимает ноги. Молчит. Неловко разминает свои пальцы. Смотрит на Дина, потом на свои пальцы, снова на Дина. Винчестер ждет две минуты, потом берет Татью за руку. Татья вздрагивает. ― Дорогая, если ты не собираешься сказать мне, что ты со мной разводишься, то меня вряд ли что шокирует. Татья глубоко выдохнула, и сжала его руку. ― Дин, вампиры не стерильны. Я не стерильна, ― ее губы дрожат. ― Я беременна, Дин. Дин каменеет. В его зеленых глазах застывает паника. Ему требуется три минуты, чтобы собрать мысли в кучу. ― Ты… ― Да. ― Я… ― Будущий отец. Дин шумно сглатывает. Он крепче сжимает руку Татьи, наклоняет голову. Он приоткрывает рот, словно воздуха, который поступает ему через нос, недостаточно. Потом с силой трет свободной рукой переносицу. Татья молчит, дает ему время. ― Ты беременна, ― повторяет Дин. ― Ровена сказала об этом, ― говорит Татья. ― Я долго думала, как тебе сказать. Я сделала тесты, и… да, я беременна. ― Ты беременна. Татья снова кивает. — Ре-ребенок… мой ребенок... ― проговаривает Дин, будто эта новость станет от этого еще более реальной, чем она уже есть. Татья кивает, стараясь сохранить спокойный взгляд. ― Ты… действительно хочешь от меня детей? ― спрашивает Дин, наконец проговаривая вслух, рассказывая жене о том, что терзает его все эти минуты. ― Наша жизнь… она не то что не сахар… ― Я знаю, что у нас за жизнь, Дин, ― отважно выдыхает Татья. ― Мы с тобой два травмированных существа, которые пережили такое, что на сотни жизней хватит. И я знаю, что мы не думали о детях всерьез, ― она прикладывает руку к своему животу. ― Но теперь это есть. И мы должны понять, что с этим делать. ― Татья, ― говорит Дин. ― Я… я не хочу… не хочу избавляться от него или… бросать его. Жизнь не сахар, и мы два травмированных существа, которые пережили такое, что на сотни жизней хватит, но мы… мы любим друг друга. Если я что-то и знаю о семье, то, что детей дают за любовь. Не хотелось изначально говорить так много, но Татья, смотревшая на него все время ответа в глаза, заставляет сказать столько. Это же Татья, его жена. Его взгляд становится мягче и уязвимее. Татья хорошо знает Дина. Для него счастье —мирская, мирная маленькая совместная жизнь. Не без охоты, конечно, но и не со смертельной опасностью вроде дьяволов, концов света и всем таким. ― Красиво, ― Татья впервые за весь разговор робко улыбается. ― Дин, мы… мы с тобой будем… ―… родителями, ― говорит Дин, и тоже улыбается своей жене. ― Я не знаю, что делать, ― признается Дин. Татья смеется. ― Я тоже. ― Ты дала действительно хороший совет. Я люблю тебя, ― фыркает он, но не врет ни одним словом. Татья подмигивает ему. ― Обращайся. Они смотрят друг на друга, а потом Дин начинает громко смеяться, подхватывает свою жену на руки, стараясь все-таки быть аккуратным, слезает с кровати, и кружит ее. Татья визжит и смеется, смеется, обвивая Дина руками и ногами. В какой момент Дин останавливается и смотрит на ее плоский живот. Дин прижимает жену ближе к себе, ощущая ее живот своим, замирает, будто прислушиваясь к тому, как под ее сердцем зарождается их ребенок. ― И сколько нам уже? ―Точно не знаю, ― Татья смущенно пожимает плечами, проводя ногтями по шее Дина. Дин смеется. ― Думаю — меньше четырех недель. ― Удивительно! ― в зеленых глазах Дина стоит восторг, который невозможно описать словами. ― Ровена говорит, что это девочка. ― Девочка, ― повторяет Дин. Их собственная маленькая девочка. Татья прижимается к Дину так сильно, как только может. ― Вы чего визжите? ― спрашивает Сэм, заходя в комнату, и с приятным недоумением смотря на то, как Дин кружит Татью на руках. Татья и Дин переглядываются. Потом в один голос заявляют: ― Мы беременны! Это не была особенно сложная беременность, почти обычная, если не считать того, что тело Татьи становится почти человеческим. Раны заживают не так быстро, крови можно пить не так много ― она ребенку не особо нужна ― и побольше кушать. Татья забавная с этим большим для ее телосложения животом, ходившая, как пингвиненок. У нее нет токсикоза, но она становится куда более капризной. Сэм покупает много одежды для новорожденных, памперсы, смеси. Дин покупает игрушки. Они все втроем ходят на УЗИ, и Сэм даже почти пускает слезу. Когда срок ее беременности переступает порога в шесть месяцев, Сэм требует ответа. ― Вы точно знаете, что это девочка, ― говорит Сэм. ― Как вы ее назовете? Ведь наверняка что-то придумали? Татья и Дин переглядываются. Татья берет Дина за руку. ― Скажешь ему? Дин улыбается и смотрит в глаза брату. С любовь, преданностью и слепым обожанием, радостью от того, что Сэм у него есть, что Дин не был один в самые темные времена, что Дин спасает брата, что брат Дина жив. Дин всегда так смотрит, но обычно эти чувства спрятаны под другими, спрятаны под чувствами определённого момента. Сейчас Дин не скрывает этого. ― Саммая, ― улыбается Дин. ― Саммая Мэри Винчестер. Сокращено буду звать Сэм. Сэм делает вдох, с трудом выдыхает. И все-таки пускает слезу. Даже не одну. ― Спасибо, ― говорит он. Татья тянет к нему руки, и Сэм обнимает их обоих. Дин смеется, что у огромных и длинных лапищ Сэма есть неоспоримые преимущества, и Сэм тоже смеется. Они все счастливы. У Дина теперь новая привычка ― устраиваясь на кровати рядом с Татьей во время просмотра фильма или просто разговора, он кладет руку ей на живот. Тот растет. Медленно, но растет. Дину, конечно, сложно осознать, что он будет отцом. Все эти многочисленные разговоры с животом Татьи, УЗИ, покупка детских вещей ― их дочь должна где-то спать, где-то нужно хранить ее вещи, одежда, бутылочки, соски, детская косметика для купания, молокоотсос, стерилизатор и устройство для подогрева бутылочек, запас памперсов, которого на пока неопытный взгляд Дина может с лихвой хватить на целый детский сад, небольшая детская рядом с их комнатой и огромный ремонт по этому поводу. Дин даже читает несколько книг по психологии детей, и смотрит на Ютуб видео, где бывшие заключенные или преступники рассказывают, как взаимодействуют со своими детьми. Дин, конечно, ни то, ни другое, но у него жизнь не проще, если сложнее, и ему надо знать, что и как говорить своему ребенку об их жизни. Но это не помогает Дину понять, что у него скоро будет ребенок. Что он будет отцом. Это все еще кажется таким… нереальным. Татья надеется, что он поймет хотя бы тогда, когда ему дадут поддержать малышку на руках. Они смотрят какой-то фильм, и на фоне играет какая-то музыка из тех, которую очень любит Дин. ― Я пойду принесу еще поесть чего-нибудь, ― говорит Дин, по привычке чуть хлопает по животу Татьи, и задерживает руку, пока встает. И тогда происходит это. В его руку кто-то толкается. Татья смотрит на Дина полным радостного восторга глазами. А он может только сглотнуть непрошеный ком в горле. Кажется, что он просто забывает все слова. Этот толчок, такой быстрый и такой сильный. Удивительно — это первое ее проявление. Ее характер, ее эмоции. Их малышку может что-то радовать, пугать, она может чего-то хотеть и эти толчки — ее способ показать все это своим родителям. ― Эй, Татья, ― говорит Дин хриплым шепотом, и его голос чуть подрагивает от слез. ― Это… мы будем родителями, да? ― Да, Дин! ― смеется Татья. ― У меня есть самый лучший в мире брат, ― в какой-то прострации бормочет Дин, не отрывая руку от живота жены. ― Прекрасная жена. Любящая меня семья, преданные друзья. И скоро будет она, наш ребенок, ― он поднимает взгляд на Татью. ― Кажется, у меня есть все. Дин наклоняется, целует Татью в живот. Потом целует ее. Пряди завитых волос соскальзывают по ее плечам, окутывают фигуру Татьи, но она и не думает убрать их, снова откинуть за спину. Рука охотника будто сама ложится на щеку вампира, скользит назад, запутываясь в длинных прядях черных волос, а оттуда ― вниз на ее шею и несильно тянет на себя. Губы Дина прижимаются к ее. Татья тихо выдыхает, и Дину кажется, что это вздох облегчения. Срок родов плавно подходит за всей суетой и временным отпуском. Дин заканчивает собирать детскую кроватку, которую оставлял до последнего момента, а Сэм гладит пелёнки, одежду, детское постельное белье, и они делают это в одной комнате, потому что так приятнее, когда вампир заходит и довольно громко объявляет, что у нее, кажется, начинаются схватки. Над ней тут же начинает хлопотать Ровена, у которой за месяцы материнства потеплели отношения с Татьей, но которой все еще не доверяет Дин. Поэтому он преданно и взволнованно крутится рядом, пока его жена рожает, пока Татья не заставляет его уйти, и не просит Сэма убрать уже мужа от постели. Дин почти жалеет, что уже собрал кровать. Ему надо чем-то заняться, пока Татья рожает. Татья рожает тихо. Без криков, без воплей, без особой боли, и довольно быстро. Дин просто сидит под дверью, где рожает его жена, и Сэм сидит напротив, и они грают в города, но просто ходят по кругу со своими «Колорадо ― Оток». Когда Сэм наконец говорит «Кунгур», Дин молчит, и Сэм снова говорит: «Колорадо», Дин говорит: «Оток». Дин вдруг осознает, что не может восстановить в памяти никаких подробностей этих девяти месяцев. События переплетались, сталкивались, смещались во времени, как в тяжелом сне; они кажутся нереальными, лишенными смысла. Он закрывает глаза, с силой трет их, и прислушивается к тому, что происходит за дверью. Татья шипит: «Проклятье». Ровена говорит: «Давай, тужься, девочка». Потом, в какой-то момент, он слышит громкий восклик все той же Ровены. ― До чего же она хорошенькая! А когда вырастет, станет просто красавицей, ― и куда тише, но также ощутимо слышно. ― Одна беда, что любому мужчине, который вздумает за ней ухаживать, придется иметь дело с этим Винчестером. У них рождается девочка. С зелеными глазами отца и темными волосами матери, бледная, стройная и изящная. Дин мало что понимает в младенцах ― как и Татья, как и Сэм ― но Ровена говорит, что она очень красивая, и они в это все верят. Потому что малышка Саммая и вправду красивая. Татья все эти месяцы носила ребенка, не испытывая никаких неудобств, роды протекли, на диво, легко, и оправилась она после них так быстро, что вызвала доброе неодобрение Ровена: благородным дамам положено, мол, мучиться дольше. Но Татья лишь смеется, обнимая свою малышку. У нее нет грудного молока, но Ровена говорит, что это нормально. Саммая в любом случае не привередлива. С появлением ребенка они прерывают свою охоту ― не до конца, но теперь у них есть кое-кто другой важный. Дин осознает, что он отец, но в ранние часы, когда он встает, чтобы покачать малышку, на пару минут он теряется. Каждое утро в полудреме, предшествующей пробуждению, он чувствует только приятную тяжесть от головы Татьи на его груди, ее легкое сопение, прохладу ее тела. А потом раздаётся жалобный крик крошечного существа, звавшего отца, и всякий раз в первый миг только удивление, и мелькает мысль: «Что это ― у нас в доме ребенок?» И тут же Дин вспоминает: «Да это же моя дочь!» Саммая маленькая. Она размером с половину его руки. Ее вес не больше трех с половиной килограммов. У нее длинные красивые ресницы Татьи, и озорная улыбка Дина. Дин много разговаривает с дочерью, хотя и не понимает, почему. Ей чуть больше месяца, едва ли она понимает, о чем он говорит. Едва ли она понимает, кто он вообще такой. Но Татья говорит, что Сэм-младшей нравится звучание его голоса, и Дин продолжает это делать. Когда он разговаривает с ней, Саммая выпускает много слюней и, кажется, улыбается одними деснами — у нее еще нет зубов. Она — удивительная смесь их двоих. Часть его испытывает любопытство, думая о том, какой она вырастет. Она играет с отцом и постоянно отдыхает с матерью, но Дин вовсе не расстраивается, что в основном дочь бодрствует рядом с ним. Они с Сэмом работают, но в разы меньше, чем до этого. Дин даже преступно думает о том, чтобы открыть свою автомастерскую, но в тот же день они спасают подростков от группы вампиров, и когда взволнованная и испуганная пятнадцатилетняя блондинка благодарит его за спасения, желая всего самого лучшему ему и его семье, Дин понимает, что не может оставить то, чем жил долгие годы. Он ― охотник, этого не изменить. Но, возможно, это даже не плохо. Они достаточно хорошо спрятаны, чтобы Саммая была в безопасности, кроме того ― ее семья всегда рядом, а быть охотниками так или иначе судьба Винчестеров. Дин отбрасывает мысли о «нормальной» жизни. Она у него и так хорошая ― брат, жена, дочь. А монстры… ну что же, кто-то должен. Главное не устраивать больше Армагеддоны, и все будет очешуенно. Он внезапно говорит об этом Татье, и она смотрит на него своими голубыми, всепонимающими глазами. Дин вновь крошечную ножку Сэм-младшей и целует ее пятку. — Не могу представить, что проведу хоть какое-то время без нее. Она такая красивая. — Да, — Татья улыбается еще шире. — Только посмотри на эти сладкие щечки. Я целую ее каждую минуту. — Материнство тебе к лицу. — Дин проводит указательным пальцем по лицу Саммаи. Она ему улыбается. Дин обнаруживает, что он хороший отец. Ему нравится возиться с дочерью, кормить ее, купать. Сэм с Татьей лишь улыбались. Ну, кто бы мог подумать, что из всех людей именно он будет столь открыто, столь бесстыдно гордиться своим отцовством? И новизна отцовства не стиралась. Когда кто-то надолго уходил ― например, Кастиэль отлучался, или Ровена заходила с визитом ― Дин рассказывал, как на диво быстро развивается малышка, даже не предваряя это. Он считал свою дочку чудом ― разве можно ее сравнить с другими детьми, и плевать он хотел на тех, кто думал иначе. Сэм замечательный дядя. Дин не думает, что после рождения Сэм-младшей может быть счастливее. Она же такая чудная! Пока Татья не говорит это. ― Это нормально, что я хочу еще одного? Татья хорошая мама. Она спокойная, в меру строгая, бесконечно нежная. Дин знает, смотря в глаза своей дочери, что она понимает ― ее любят так. Просто за то, что Саммая была. Это, пожалуй, самое важное, что должно быть у их ребенка, Дин благодарен Татье за это. Быть отцом ее детей, воспитывать их детей ― непередаваемо. Саммая дремлет между ними. Дин и Татья собираются сегодня на свидание, оставляя дочку ее дяде-тезке и Кастиэлю, потому что Дин ― любой Дин, Дин-вампир, Дин-демон, Дин-отец ― хочет иметь время, когда жена только его, и когда он только ее. Дин молчит какое-то время. — Ты снова беременна? — Нет, — Татья тихо хихикает. Саммая с интересом смотрит на них. Она улыбается, тянется к нему, и они целуются. Так и случается. Саммая Мэри Винчестер исполняется полтора года, когда ее мама снова беременеет. В этот раз шока меньше. Но волнений ― больше. Винчестеры заставляют Ровену выяснить, как и почему это происходит, и почему это происходит именно сейчас, ведь Дин и Татья столько лет вместе. Ровена копается в этом с интересом, как настоящий профессионал и мастер своего дела. ― Возможно, что-то изменилось в самом ее теле, ― наконец говорит Ровена. ― Все эти ваши постоянные стычки, испытания, а тело вампира, оно работает не так, как у людей. У вампиров усилены природные инстинкты, базовые ― инстинкт самосохранения, сексуальный инстинкт и инстинкт власти. Вслед за этим ― размножение. Так что если тело Татьи долго было в покое, оно могло решить, что пора размножаться. Из-за этого малый шанс при низкой фертильности и сработал. Сэм понимающе кивает. Татья чуть хмуриться, но понимает тоже. Дин мало что понимает ― магические практики не его. ― И как долго это будет длиться? ― спрашивает он. ― Может, я не знаю, нам надо… предохраняться.? Ровена морщится. ― Оставьте меня без подробностей. Но так или иначе, Ровена считает, что Татья беременна сейчас, и может после родить еще раз ― она делает такой вывод из-за того, что увидела внутри Татьи. Дин просто верит Ровене на слово. Во второй раз паники меньше. Конечно, Дин все еще в шоке ― он будет отцом во второй раз ― но в этот раз не так страшно. Он знает, что он может быть хорошим отцом, то, как Саммая широко улыбается, видя своего отца, это лишь доказывает. Эта беременность… другая. Не сложная, но другая. Если Саммая почти не беспокоила свою мать, лишь иногда мирными толчками напоминая о себе, и Татья помнила о своем положение лишь из-за чуткого вампирского организма и увеличившегося живота, то этот ребенок постоянно крутится, вертится, икает, и почти не спит. Дин удивлен тому, что Татья, оказывается, чувствует, когда ребенок икает или кашляет внутри нее. Ребенок не сильно беспокоит Татью, но весьма ощутимо напоминает о себе. Татья на третьем месяце, когда вдруг объявляются Аббадон, дед Винчестеров ― который, кстати, бросил Джона ― и она чуть не теряет ребенка. Не из-за травмы, а потому что вампирский организм хищника решает, что ребенок в такой ситуации это неоправданный риск. ― Это как у кроликов, ― говорит Сэм, качая Саммаю, пока Татья готовит смесь. ― Они могут рассасывать зародышей внутри себя. ― Сэмюэль Уильям Винчестер! ― возмущенно говорит невестка. ― Ты только что сравнил меня с какими-то крольчихами?! Сэм смеется, качает головой и целует Саммаю, которая уже весьма основательно запутала своим маленькие пальчики в его волосах. По итогу, второго ребенка ― мальчика ― Татья рожает вскоре после победы над Аббадон. Глаза у него серо-голубые, волосы светлые, смотрит он серьезно. Он даже рождается с криками и воплями, возвещая мир о рождение нового Винчестера. Его двухгодовалая сестра удивленно смотрит на дядю Сэма, и спрашивает, была ли она такой громкой. И довольно улыбается, когда Сэм говорит «нет» ― Слушай, первого ребенка мы назвали в честь моего брата и матери, ― говорит Дин, качая своего первого сына. ― Ты хочешь дать имя нашему сыну? В честь кого-то… ― Из всех, в честь кого я могу назвать сына, это только мой муж, ― Татья устало, чуть печально улыбается. ― Так что… Дин-младший? Дин хмыкает и качает головой. ― Может, тогда… ― неуверенно говорит он. ― В честь деда? Ну, моего. Как тебе имя «Генри»? Татье нравится. Ему дают имя деда, который оказался замечательным человеком. Они быстро растут, и с каждым годом разница между ними очевидна. Саммая ― сдержанность и тяга знаний своих матери и дядей, а Генри ― непосредственность отца. Но в них обоих есть огонек, потому что Генри ― полная противоположность своей сестры. Пока Саммая прилежно делает свою домашнюю работу, слушает классическую музыку и очень сосредоточена, Генри лежит вверх ногами в кресле и спрашивает у нее: ― Как думаешь, а у звёзд есть чувства? Дину с мальчиками объективно проще, а с Саммаей эмоционально спокойнее. Когда они оба рядом, Дин счастлив. В любом случае, он тает, когда Генри и Саммая залазают к нему на колени, и Генри спрашивает: ― Папа, а ты вроде военный, да? И они вдвоем смотрят на отца жадным, требовательным взглядом. Дин не рассказывает своим детям о том, чем конкретно они занимаются. Но он говорит, что темноты не надо бояться ― потому что папа убивает тех, кто живет в темноте, и никто не навредит его двум детям. Дин не называет своих детей ни «ангелочками», ни «чертятами» ― потому что не уважает ни тех, ни других. Он просто говорит «мои сын и дочь», «мои с Татьей дети», и это значит намного больше. Третий ребенок, как и его брат, рискует не родиться ― потому что Винчестер на плохом счету у самого Бога. Но Кастиэль говорит, что Чак не может навредить малышу ― дети до семи лет невинны. Дин понимает, что до семилетия их с Татьей ребенка они должны справятся. И они справляются. К моменту своих родов, Татья и Дин наверняка знают, как назвать своего ребенка. У них, оказывается, точнее у Дина, хватает людей, которых хочется запечатлеть в памяти, про которых надо рассказать детям, что они шутят, что им надо было не двойные имена давать, а уже тройные. Но, как всегда, чем ближе день родов, тем легче выбрать. ― Бенджамин Роберт, ― говорит Татья. Дин гордо улыбается. ― Что? ― переспрашивает Сэм. ― Бенджамин Роберт, ― повторяет Дин. ― Имя твоего будущего племянника. В честь Бенни и Бобби. Трое детей — это конечно весело. ― Что такое R-18? ― как-то спрашивает Саммая. Мамы рядом нет. Дин пьет кофе и поперхнулся. Кастиэль непонимающе пожимает плечами. ― R – восемнадцатая буква алфавита, ― спокойно сообщает дядя Сэм. ― Ох? ... Ооох!!! ― говорит отец. Саммая его обнимает. Они все трое ― Винчестеры, и совершенно разные, хотя в чем-то ужасно похожие. Уже значительно позже, даже сын Люцифера вписываются в эту компашку, и хотя Джек выглядит непростительно старше, будучи непростительно младше, они вчетвером ― сгустки какой-то сверхъестественной космической энергии. ― Мы организуем Хэлоуинскую вечеринку в нашем бункере! ― предлагает Джек. ― Это должно быть великолепнее, прежде чем когда либо было! ― Кто-то умрёт, ― говорит Саммая. ― От веселья! ― заявляет Бен-Робб. ― От убийства, ― поправляет Генри. Кастиэль, слушая их, мило улыбается. ― Мы организуем Хэлоуинскую вечеринку в нашем особняке! Это должно быть великолепнее, прежде чем когда либо было! ― заявляет ангел божий. Потом переглядываются втроём и смеются. Кастиэль говорит, что Бог любит троицу. Старшие Винчестеры смеются. Троицу, Бог, может быть, и любит, а вот Винчестеров уже вряд ли. Тем более троих ― и это если считать только детей. Они все особенные. Дин не устает это подмечать. Генри, несмотря на свою молчаливость, довольно быстро соображает. Он может с легкостью решать математические задачи, а логические головоломки для него все равно, что прогулка по парку. Не только это, еще ему нравятся загадки, и он любит часто дразнить ими Саммая и Бен-Робба. Обычно это превращается в настоящие дуэли. Бен-Робб, по секрету, очень гибкий и может сделать множества таких штук, например, сесть на шпагат, убрать обе ноги за голову и тому подобное. Он может ходить на руках на длинное расстояние. Саммая быстро читает по какой-то особой методике, понимание текста девяносто процентов, и у нее просто феноменальная память. ― Очешуеть можно, ― усмехается Дин, рассматривая все эти грамоты за разные конкурсы. Он специально выделил комнату для этого. Татья улыбается, когда ее муж делает нечто вроде такого. ― У меня растет три Шерлока. Или Шелдона Купера. ― Я бы согласилась, но ты забываешь об их успехах в спорте, ― усмехается Татья. И это тоже правда. Саммая прекрасна в художественной гимнастике. Бен-Робб прекрасен в борьбе. Генри прекрасно плавает. Но то, что они такие хорошие дети в бункере, не значат, что они такие же за его пределами. Отдавать их в школу дольше, чем на год было ошибкой, страшной, и Татья с Дином даже не могут вспомнить, о чем они думали. Наверное, поддались внушению Сэма, что детям нужны друзья и общение со сверстниками. За стенами бункера дети становятся маленькой командой, и упаси Бог ― не стоит упоминать ублюдка Чака ― встать на их пути или быть против одного из них. ― Ваш сын Бенджен Робб ударил старшекурсника, сломал ему челюсть и выбил ему зуб, ― говорит директор. ― Он сказал, что моя сестра одевается как путана. Пусть радуется, что отделался одним зубом, ― фыркает Бен-Робб. Но это еще не все. ― Ваш сын Генри оскорбил учителя прямо во время урока, ― говорит директор. ― Он назвал моего отца «тупым байкером», ― бурчит Генри. Саммая не остается в стороне. ― Ваша дочь Саммая подралась с одноклассницей, вцепилась ей в волосы и выдрала солидный клок, ― говорит директриса. ― Она заявила, что мой брат Генри зануда, который ничего не добьется, ― высокомерно приподнимает голову Саммая. После пятого вызова в школу Татья больше не берет с собой Дина, а оставляет его дожидаться с детьми в машине ― потому что Винчестер не может не смеяться и не хвалить своих детей. К тому моменту, как Саммая получает аттестат, людям с фамилией «Винчестер» во все школы Соединённых Штатов путь заказан, и Генри с братом получают свои аттестаты заочно. Правда, частенько дети не ладят между собой, но на фоне всего это сущие пустяки, просто маленькие версии перебранок Дина с Сэмом. Однажды Саммая пыталась научиться собирать кубик Рубика. Генри настолько сильно раздражал шум от игрушки, что он разобрал её с помощью отвёртки, после чего собрал как следует и выбросил. Генри иногда называет Бен-Робба «Робби». Однако пытается ли он таким образом позлить его или же действительно считает милым — неизвестно. «Робби» бесится с этого. А разговоры между ними порой невозможны. ― Я кое-что сделала и мне нужен твой совет, но я не хочу осуждения и критики, ― заявляет Бен-Робб, плюхаясь на стул напротив сестры, которая перечитывает дневник деда Джона Винчестера в раз сотый, наверное. Она умная и ей нравится читать книги. Ее братья любят читать не так сильно, но любят. У всех троих разные вкусы в книгах. ― И ты всё равно пришел ко мне? ― приподнимает она бровь. Они все проводят время вместе ― родители, дети, дяди и приемный брат. Они все в одной комнате: Генри слушает музыку в одном наушнике и играет с Сэмом в шахматы. Дин и Бен-Робб играют в «Мортал Комбат». Саммая и Джек смотрят «Игру Престолов». Кастиэль делает вид, что его ничего не интересует, но на самом деле смотрит «Игру Престолов» вместе с Саммаей и Джеком, и когда Татья протягивает ему запеченные яблоки в меду, даже не отрывает взгляд. Татья садится играть в «Мортал Комбат» тоже, и к концу серии «Игры Престолов» Дин и Бен-Робб отказываются играть с вечно побеждающей их женой и матерью. А иногда они охотятся. Редко тем же составом, но это все равно семейный бизнес. Генри ― умник как его мать и дядя, он знает все и обо всех, всех взломает, он талантливый психолог и умеет уговаривать людей. Саммая быстрая и ловкая, с двумя клинками в руках она как смертельная юла, как ее отец. Бен-Робб ее всегда прикрывает, он меткий и хорошо стреляет, да и физической силой не обделен. В такие моменты, если не опасно, Татья и Дин просто смотрят. Убийство ― плохо, но когда ты спасаешь мир, истребляя нечисть, это не страшно. Дин не учит детей получать удовольствие от охоты, но он учит их тому, что это бывает необходимо, и это не делает их плохими людьми. Татья говорит, что Дин хороший отец. У него не было детства, была охота. У их детей почти нет охоты в их детстве. Дин ходит с ними в походы, играет в баскетбол, купается в речках и может просто посмотреть какую-то старую комедию с огромным количеством попкорна, сыра и еще каких-то газированных напитков. Дин говорит, что Татья хорошая мать. Их дети все-таки наполовину вампиры, такие же быстрые, ловкие и чутки, и Татья учит их жить в гармонии с собой, природой и прочим окружением. Она мягкая, ласковая и понимающая, и если Дин готов сражаться насмерть за своих детей и учит стоять за семью горой, то Татья учит нежной любви, которая проявляется в мелочах. В том, как она готовит чай для всех троих, в том, как она закачивает их любимые фильмы на флешку, чтобы посмотреть всем вместе. Их отец Дин Винчестер, это значит ― кемпинг, грязные ботинки, уставшие глаза, растрепанные волосы, тёплые ладони, костры, сахар, чёрный чай, тосты, сильные объятия, вредный фаст-фуд, сладкие пироги, осенняя погода, большие свитера, ушибленные суставы. Их мать Татья Винчестер, это значит ― старые книги, поздние ночи, раннее утро, меланхолия, словари, коллекция марок, музеи, белое вино, капли дождя на окне, латинские слова, карты мира, жажда путешествий, кожаный диван, поцелуи в щеки. Их дядя Сэм Винчестер, это значит ― воздушные шары, колесо обозрения, музыкальные тетради, крыши домов, пальмовые деревья, тёплая и немного загорелая кожа, цитрусовые напитки, поцелуи в нос, бинты, новые начинания, символы мира, самолёты, старые футболки, молочные коктейли, оптимистические записки, стикеры на ноутбуке. Их второй дядя ангел Кастиэль, это значит ― солнечные дни, мёд, вопросы, спутанные наушники, крепости из подушек и одеял, горячий шоколад, дождливые дни, греческие скульптуры, поцелуи в лоб, школьные тетради, тёплый чай, закрытые глаза, Ван Гог, ночной город, комфортная тишина. Их названный брат Джек Клайн, это значит ― красочные кружки, размытые селфи, смех, Адидас, Кока-Кола, ром, электронная гитара, бомбочки для ванны, коллекция кукол, звёздная пыль, сахарная вата, парк развлечений, Хеллоу Китти, чаепития, Алиса в Стране Чудес, галлюцинации, жвачка, бледная кожа, звонки по скайпу. ― Татья, ― говорит Дин однажды. ― Я-Я хочу кое-что сказать тебе ― Что же? Дин выдыхает. ― Я люблю тебя! Татья поднимает взгляд и мягко улыбается. ― Наша старшая через пару дней становится совершеннолетней, а младший скоро закончит школу. Если тебе нужно напоминать о моих чувствах, я буду всегда показывать тебе их. «Всё, что я вижу в нашей родословной — много мёртвых» ― говорит Дин Винчестер Татье, когда она носит их первого ребенка. Но сейчас Дин видит в своей родословной живых детей, и готов на все ради них.