Seviyorum

Они знают, что это произойдет. Ни Сэм, ни Татья себя не обманывают, когда узнают от Кастиэля, что умерев с меткой Каина, Дин стал демоном. Это, конечно, ужасно. Они смотрят друг на друга, и первая их мысль: «Что мы будем с этим делать?» Потом лицо Сэма бледнеет, он становится испуганным. ― Он придет за тобой, ― говорит Сэм. Татья кивает. Она знает, что это правда. Дин всегда ищет ее, Дин всегда идет к ней, Дин всегда стремиться быть с ней. У нее уже был опыт общения с Дином-вампиром, и тогда его одержимость ею стала почти неудержимой, он даже после смотрел на нее другими глазами. Сейчас все будет хуже. Потому что демоны зачастую хуже вампиры ― ну, допустим за редким исключением. Вампиры могут выбрать, быть монстрами или нет. Демоны, проведшие в аду сотни и тысячи лет, искалеченные и сломленные души, не имеют такого выбора. И Дин иметь не будет. Он будет делать все, что он хочет. А хочет он Татью. Татья смотрит на часы. Дин демон уже час. Он, вероятно, ищет ее последние минут сорок. ― Не будем ему мешать, ― отважно выдыхает Татья. Сэм хочет что-то возразить, но невестка не дает. ― Сэм, он придет за мной, и встанешь у него на пути ― Дин убьет тебя. Пока мы будем там с ним, у тебя будет время решить, что с этим делать. ― А если он с тобой что-то сделает? Татья криво усмехается. — Это же Дин. Даже если Дин-демон. Он все равно любит меня. Хотя по итогу Татья решает, что «любовь» ― слово не совсем подходящее. Дин был в Аду сравнительно давно, и его смерть и превращение в демона не слишком сильно изувечили его сознание, поэтому, когда этот Дин появляется, он лишь осматривает Сэма ничего не выражающим взглядом, и смотрит на Татью. Его черные глаза загораются. ― Я за тобой, моя прелесть, ― говорит он. ― Дин… ― Сэм выступает вперед, пытается что-то сказать, но Дин шипит. ― Отрежу язык, ― обещает он. Сэм замолкает. Татья вздыхает, смотрит на Сэма, будто говорит: «Все нормально, не переживай, это же Дин, я справлюсь с ним, я всегда справлялась с ним, разве нет, а ты действуй по нашему плану». Сэм не кивает, но смотрит так, чтобы Татья поняла ― он понял. Поняв это, Татья подходит к Дину. Ее рука чуть дрожит, когда Татья хочет прикоснуться к нему, но Дин куда смелее. Хватает Татью за руку и исчезает. Сэм выдыхает. *** Дин-демон это… ну, почти такой же Дин. Только со съехавшей нормой морали, чести, честности и совести. Он пользуется своими новыми силами на полную катушку, получая все, что он хочет получить. Он поет старые песни в караоке, пьет и не пьянеет, ест все что хочет, мотается по всей Америке, занимается, буквально, грабежом и разбоем на демонический лад. Но все это пустое. Самое важное ― это Татья. Демон трахает ее несколько раз в первые же часы после того, как забрал от Сэма. Он смотрит на нее то зелеными глазами Дина, то своими черными, и требует, чтобы она была с ним. Дин держит ее за шею так, чтобы Татья смотрела на него. Татья подчиняется ― им обоим потом будет легче от того, что она не калечила Дина, а демон, взамен ее послушанию, не калечил ее. Когда Дин снова станет прежним, он оценит такой подходит. Кроме того, не похоже, что демон так особо хочет причинить ей боль. Просто он хочет, чтобы она была рядом. И… восхищалась, что ли? Улыбалась? Он смотрит на нее каждый раз, когда что-то делает, как Дин, и ждет ее одобрения. Татья быстро понимает это. Демон ждет, что она будет влюбленно мурлыкать, жаться к нему, целовать. Татья не может. Она не мешает, когда он сам подходит к ней и сам целует, сам обнимает, сам тянет танцевать в самом неподходящем месте. Но и первая сделать это она не может. Ему не нравится, когда она отворачивается во время секса. ― Ты не со мной, и мне это не нравится, — его хриплый голос, словно вязкое вино, вливается в уши, и, вздрогнув, Татья возвращает расфокусированное внимание на мужское лицо. Глаза Дина полностью затмила дымка возбуждения, а в свете луны его образ был богоподобным. — Это же лицо, которое ты так любишь, да, моя прелесть? ― Да, ― соглашается Татья. ― Но ты ― не совсем Дин, не так ли? Демон хмыкает. ― Я ― лучше! ― заявляет он, и мгновенно начинает злиться, когда Татья усмехается. ― Не совсем, ― повторяет она. Демон размахивается и бьет ее по лицу. Татье не больно, но жест, как всегда, получается до ужаса пренебрежительным, и они оба знают ― Татья на него не ответит. Ее тело заживет, а Дину в этом теле еще жить в будущем. Поэтому она просто обращает гневный взгляд на демона. Тот хмыкает, рассматривая крошечные темные синяки и засосы, покрывающих ее грудь и внутреннюю поверхность бедер. ― Чем больше ты сопротивляешься, тем больше я хочу овладеть тобой, прелесть. Он делает это каждую ночь. Если он приходит к ней в хорошем настроении, то проявляет нежность. Но если у него было ужасное настроение, то в нем просыпается жестокость. Татье иногда кажется, что демон внутри Дина думает, что это и есть настоящее занятие любовью. Демон знает, что Сэм Винчестер и ангел Кастиэль что-то делают, но пока Татья с ним и не пытается уйти — это не важно. У него есть самое главное. Татья. То, что есть демон… Это не Дин. Или, вернее сказать, не совсем он. Дин-демон владеет всеми воспоминаниями Дина, всеми его мыслями и чувствами, просто в более требовательном и извращенной манере. Все его мимолетные мысли извращены до нельзя, все те крохи, которые когда-то проскальзывали в голове Дина Винчестера ― сделать так, чтобы Сэм всегда был в безопасности, чтобы Татья всегда была рядом и у них было бы больше времени…. Если Сэм сдохнет, в гробу он будет в безопасности, а Татья всегда будет рядом, потому что Дин ее наручниками к себе прикует, если надо. Что-то внутри него понимает ― что-то не так, но демон игнорирует это чувство. Ему кажется… только кажется… что так поступать с Татьей он не должен. Но это наваждение проходит быстро. Никак «так» он с Татьей не поступает. Она просто рядом с ним, и они хорошо проводят время. Если бы еще эта сука больше улыбалась… Демон вздрагивает, даже в таком состояние испытывая недоверие к тому, о чем думает. Татья ― не сука. Далеко не сука. И он ее л ю б и т. Просто его злит, что она выглядит такой несчастной. С чего бы? Они живут так же, как и до этого, просто Дин стал сильнее и неуязвимее. И он может жить вечно, быть с Татьей вечно ― неужели она не рада? Дин бы разозлился, но знает ― это неправда. Татья любит его ― или того, кем он был ― и будет рада провести с ним вечность, или как быстро они там устанут от бессмертной жизни. Она просто еще не привыкла. Если бы Татья стала вампиром внезапно, будучи в жизни Дина смертной, ему тоже нужно было бы время. Он даст Татье это время. И она поймет все плюсы и возможности их нового положения. Они живут в дорогом отеле, на Аляске. Дин пытается быть галантным по отношению к Татье, поэтому выбирает самый дальний североамериканский город. Барроу может похвастаться почти тремя месяцами без заката. Всего восемьдесят четыре дня, в период между маем и августом, солнце находится выше горизонта. Дину тут хорошо и спокойно, он даже устал от долгого мотания по всем Соединённым Штатам Америки. Да и Сэму Винчестеру к Аляске сложнее подобраться. Татья, вроде как, привыкает к нему. К новому нему. Она разговаривает с ним спокойно, смотрит фильмы ― спокойно, даже неуверенно над чем-то улыбается. Не пытается взывать к его человеческой натуре, и хотя демон чувствует, что что-то происходит, он слишком очарован Татьей, чтобы пытаться что-то выяснить. Он знает, что его не убьют ― ни Татья, ни Сэм, ни Кастиэль. Попытаются исцелить ― да. Но пока есть возможность быть с Татьей, Дину все равно, что будет завтра. ― Эй, ― говорит Татья в один из вечеров. ― Я голодная. Раз уж ты можешь появиться то там, то здесь, может утащишь мне из местной больницы несколько пакетов крови? Татья вынуждена просить, потому что Дин не выпускает ее из номера отеля, где они живут. ― Мы можем ночью выйти на улицу, и ты убьешь кого-то, моя прелесть. Татья морщится. ― Если у тебя крыша поехала, у меня еще нет, ― говорит она и замолкает. Дин знает, что она больше не попросит. Она снова смотрит на экран телевизора, где идет какой-то тупой фильм ужасов, и больше не улыбается. Демон почти жалеет, что отказался. Татья не просила его ни о чем до этого и, очевидно, не попросит больше. А чем меньше она просит, тем больше она проявляет самостоятельности, тем больше она делает сама. Тем больше она от него независима. Дин-демон все еще стратег и реалист, и он понимает, что, если Татья захочет встать и пойти украсть кровь, или встретиться с кем-то, кто эту кровь продает ― она так и сделает. Он может пытаться удержать ее, но, если он не хочет по-настоящему переломать ее, он ее не удержит. Татья сломает ему несколько костей и оставит заживать, пока найдет, где достать кровь себе на пропитание. Она не искалечит его сильнее, чем когда они занимаются сексом, но все-таки искалечит ― потому что она вампир, и у нее свои потребности. Нет, пусть лучше будет зависима от него, чем будет самостоятельна. Дин-демон исчезает на пару минут, а когда возвращается, Татья все еще сидит на диване, только переключила канал. Дин кидает в нее около десятка пакетов с кровью самым пренебрежительным жестом ― точно кость оголодавшей собаке. ― На, ― высокомерно выплёвывает он. ― Жри. Татья проглатывает гордость и берет один пакет. Спокойно его выпивает, и Дин с удовольствием отмечает, как ее кожа становится светлее, лучше, как волосы становятся гуще, как глаза загораются по-новому. И обещает себе кормить ее лучше. Так его Татья выглядит прекраснее. Ему нравится смотреть, как ее глаза слезятся во время секса. Дакрифилия относится к сексуальному удовольствию или возбуждению от того, что вы видите слезы или слышите звуки плача. Татья, конечно, не всегда доставляет ему такого удовольствия, но в те ночи, когда Дин-демон трахает ее раз за разом, у нее сдают нервы. Тело дрожит от перевозбуждения, от смеси боли и удовольствия, а душа рвется наружу от осознания того, кто и что с ней делает. Дин видит, как Татья плачет, и насмехается. — Ой. Хватит крокодиловых слез. Его рука легонько касается ее щеки на мгновение щиплет, глаза слезятся еще сильнее, горло сжимается, а сама Татья сжимается вокруг него. Звук, который он издает, звучит так, будто его выбили из него, и, если бы Татья была любым другим человеком, она бы подумала, что он ненавидит ее с тем, как Дин смотрит на нее сверху вниз. Его зеленые глаза, которые поминутно становятся бездонно-черными суживаются, а губы кривятся. Дин-демон из тех, кто говорит. Он не хочет, чтобы Татья просто была там, в этот момент, он хочет, чтобы она вся посвятила себя тому, что происходит между ними. Это означает: широко распахнутые и заплаканные глаза, заполненная изнутри, большой палец одной руки неумолимо давит на клитор, а пальцы другой сильно сжимают соски. Время от времени убирая руку с ее груди, чтобы легонько шлепнуть Татью по лицу под видом того, чтобы заставить сконцентрироваться. О нет, Дин-демон, несмотря на свою славу и известность, получает удовольствие, видя, как щеки его жены блестят от слез, глаза краснеют от слез, губы надуты и дрожат. Получает удовольствие от того, что его хорошенькая жена сжимает его, как тиски, липкие стенки пульсируют и пульсируют вокруг него, пока Татья не оставляет красивое белое кольцо на его члене с каждым толчком; получает удовольствие от дыхания, криков и всхлипываний его имени. Потому что это звучит приятно, не так ли? ― Дин. Руки Татья злостно, мстительно царапают его грудь, а ресницы мокрые и распухшие, слипаются друг с другом. «Да. Да!» — думает Дин, пытаясь перевести дыхание. Вот и все. Это то, что он любит слышать. — Еще немного. Вот так, моя прелесть, — ворчит он, радуясь на мгновение, что ее глаза закрыты, потому что румянец, разливающийся по его щекам, и открытый рот не для Татьи. В каком-то смысле ему неловко признавать, что кто-то может оказать на него такое глубокое воздействие. Легче общаться через прикосновение, будь то взъерошенные волосы или его голова на ее ногах — не так просто, когда речь заходит об этом. Еще хуже, когда ему приходится насильно заставлять Татью делать это ― ложиться к ней на колени, берет ее руку и убирает в свои волосы, говорит, что и как делать, просит сделать приятно. Значит, он в этом не признается. Никогда. Он будет вдавливаться в нее, пока глаза Татьи не наполнятся слезами, будет возбуждать ее, пока она не заплачет, умоляя о том, в чем Татья даже не уверена, что справиться. Он позволит своему животу приятно скручиваться, когда Татья шмыгает носом и бормочет его имя, глаза остекленевшие; он кончит, прижавшись бедрами к ее, и имя Татьи на его языке, сладкое-сладкое. И все это время он будет притворяться — для блага жены больше, чем для своего, — что он не такой ужасный, кошмарный, неопровержимо далекий, как она. *** У Татьи едет крыша. Каждый день, проведенный рядом с мужем, который стал демоном, у нее едет крыша. Каждый день ― на сантиметр. По сути, они не очень различаются, два Дина, и Татье тошно это признавать. У них те же желания, те же способы повеселиться, те же потребности. Она ― самая главная из них. Просто способы получения всего этого безумно разные. Ее Дин берет то, что он хочет уверенно, но игриво и с минимальным вредом, а этот Дин разрушает и разрушает. В первую очередь ― разрушает Татью. Демон не называет ее по имени почти никогда. Только моя прелесть. Это обращение отдается какой-то мерзостью на языке, но Татья не понимает, почему. Задыхаться от физической боли было намного проще и привычней, после каждой травмы она вставал с новыми силами, вытирала кровь с рук и коленей, отряхивала вещи и с новыми силами шла вперед, не останавливаясь, не обращая внимания на обжигающие слезы обиды и несправедливости от того, что такая маленькая девочка выгрызала себе путь в будущее зубами. Со временем многие чувства атрофировались, оставляя лишь базовые инстинкты. Татья давит в себе проявление каких-либо эмоций по отношению к новым, незнакомым людям. Задыхаться от эмоциональной боли было в не столь новинку, сколько Татья уже забыла ― кого это, но теперь готова голову под меч положить, чтобы доказать, что это ощущалось намного хуже. Эту боль не пережить просто, отряхнув колени, не избавиться, как от надоедливого пятна, не стереть, как грязь на снегу. Она чувствует, как каждый новый день с этим Дином, словно острый клинок входит в открытую рану и остается там как напоминание о том, что происходит на самом деле. И лучше бы демон действительно её убил, нежели использовал так откровенно и пошло, пока она из последних сил сдерживала горячие слезы. Она теряет счёт времени к тому моменту как Сэм с помощью Кастиэля мысленно связывается с ней и сообщает, что они знают, как вернуть Дина. Татья сообщает им, что они находятся на Аляске, и ей остается только ждать. Они с Дином посещают все ночные клубы Барроу, которых не так уж и много, на самом деле. Татья заботится о том, чтобы выглядеть хорошо. Будь она проклята, если появится в виде уставшего беспорядка. Она действительно хочет немного расслабиться, отдохнуть, в своем полупрозрачном платье, красивая, рядом с красивым мужчиной. Демон выглядит куда более дружелюбным, чем обычно, он делает ей комплименты, улыбается ей ― но именно эта улыбка и не дает забыть, что происходит на самом деле. Дин, настоящий Дин, так не улыбается. Татья старается закрыть на это глаза. Если она не расслабиться прямо сейчас, она взорвется, и этот взрыв будет иметь огромные последствия. Что-то подсказывает ей, что к ее нервным срывам демон не будет относиться с тем же пониманием, что и ее муж. Она напивается. Не пьянеет, но пьет так много, что тело расслабляется ― такой порцией алкоголя можно свалить с ног слона, но что до этого вампиру. Демону тоже все равно, но Дин с каждым новым глотком смотрит настороженнее, пока Татья расслабляется. ― Что ты пытаешься сделать? ― спрашивает он. Татья оттирает губы большим пальцем. ― Забыться, ― честно говорит она. Демону ответ не нравится. Ровно до того момента, как Татья встает и протягивает ему руку. ― Я хочу танцевать. Пойдем? Демон не пьян, но Татья отпускает себя, а это значит откровенные телодвижения и физическую близость. Она прижимается близко-близко, старается отрешиться от запаха серы от шеи Дина, и просто танцует рядом с ним под какую-то глупую, клубную подростковую музыку. Демон напряженно держит ее в своих руках, видимо ожидая, что она вот-вот вцепиться ему в кадык, но Татья и не думает этого делать. Она прикрывает глаза и отдается моменту. Иначе она спятит. Она даже не спит толком. Каждый раз, когда демон засыпает за ее спиной, она смотрит в стену. Она поджимала колени к груди, словно защищая себя таким жестом, пока не ощущала, как горячая мужская рука опускается на бедро, притягивая ближе к себе. Желание отодвинуться от него росло в геометрической прогрессии. Но Татья смиренно лежала на месте, ощущая, как обжигающие слёзы обиды и досады душили её. Столько вопросов было в голове по поводу того, ради чего демон так поступает, и что всё это значит, а ответов не было. Ночная тишина поглощала всевозможные звуки, оставляя только девушку, уютно свернувшуюся под боком у самой смерти давившуюся беззвучными слезами. Татья запрещала себе дрожать, прекрасно зная, что он мог заподозрить что-то неладное, поэтому молча все ночь лежала с открытыми глазами, взглядом гипнотизируя стену напротив, изредка ощущая, как во сне демон вертит её в своих руках, как какую-то куклу. Вампирам тоже нужен сон. Днем ей спать не дает демон. Ночью она слушает спокойное дыхание Дина. В сумме она не спит уже больше трех недель, и вот-вот спятит от усталости. Но сегодня все будет по-другому. Она выпьет столько, что ей будет все равно. Демон явно озадачен ее поведением, не понимая, что с ней происходит, и это заставляет Татью громко хохотать в танце. Дин бы понял. Дин бы убил ее за то, что она так вредит себе, но демон не заботиться о ней настолько. Он лишь следит, чтобы внимание его женщины были обращено только на него, и она была сыта, чтобы выглядеть красивой. Все остальное его не волнует. И Татье бы радоваться этому, что хоть кто-то кроме Сэма ею дорожит, но забота демона грубая, собственническая и какая-то дикая. Она понимает — от него не нужно ждать чего-то другого, но сердце, это глупое сердце, жаждет большего. Хочет вернуть своего Дина. Но демон двумя руками втискивает её в свою жизнь, и этими же руками переломает кости при первой удобной возможности. Татья никогда не имела привычку обвинять себя или кого-то во всех грехах. Она всегда старается быть объективной, анализировать все ситуации, в которые когда-либо попадала, пытается понять где оступилась. Но в тот вечер она просто признается, что идиотка. Она должна была знать, что такое произойдет рано или поздно, и странно, что не произошло до этого. Когда демон отходит, чтобы взять еще напитков ― настороженный, следящий, но по-своему довольный ее поведением, к Татье подходит мужчина. ― Пока твой ушел, может, потанцуем вместе? ― спрашивает он, хмыкая в предвкушение. ― Убирайся, ― недовольно рычит Татья. Она бы и при обычном Дине так среагировала, а тут ― демон. Да он сейчас этому незадачливому ухажеру все кости переломает. ― Да ладны, не упрямься, ― он тянет руку к ней, пьяный, возбужденный. Ему представлялись ее жалобные уговоры, как она будет умолять. В легком подпитие он не предполагает, как далеко может зайти. Татья уже собирается ударить его кулаком в нос, как вдруг чувствует запах серы и слышит голос. ― Дама сказала «нет», ― мягко и обманчиво. Его взгляд странный, испытующий. Татья видит, как что-то плещется на дне его глаз, но не успевает разглядеть что именно, потому что маска холодного и яростного демона возвращается на свое законное место. Проходит меньше трех минут, прежде чем незадачливый приставала оказывается далеко от бара, и Татья смотрит на то, как он, окровавленный, ползет по траве, стараясь уйти от нападавшего. Татья стискивает зубы и подбирается. ― Дин, да ладно тебе, ― говорит она. Демон вопросительно мычит. ― Посмотри на него, он уже свое получил. ― Он возбуждается от чужого ужаса, ― говорит демон. ― Посмотрим, как понравится ли ему охота, когда добычей станет он. Посмотрим, как он отнесется к моим охотничьим повадкам, ― его голос хриплый от ненависти и жажды крови. Татья внимательно смотрит на то, как демон крошит и вырывает зубы этому мужчину. Тот еще пытается отбиваться: — Извини! Я не понял, что она твоя женщина! Я больше никогда к ней не прикоснусь. Его нос был сломан, он указывал под ненормальным углом, а челюсть должна была быть как минимум сломана. Кровь текла по его лицу от ударов по голове. Дин опускает металлическую биту ему на лицо, слышится тошнотворный хруст, когда он кричит от боли. Это по-своему мерзко, но Татья смотрит и анализирует. Дело не только в ней, верно? Демон сам любит наблюдать за ее затравленным взглядом, за ее протестом, а сопротивление возбуждает его. Но тут дело в другом. Не только в том, что мужчина попытался коснуться Татьи, ту, которую так любит ― и которой так одержим ― демон. Он делает это, потому что мужчина плохой. Татья была далеко не первая. Дин видит в мыслях неизвестные, размытые, стертые память о других подобных девушках. «Дин бы тоже так поступил, ― вдруг с острой тоской думает Татья. ― Он бы не позволил обежать кого-то слабого, девушку или ребенка, и даже бросился бы в уличную драку, чтобы спасти того, кто бился в одиночку». Демон делает тоже самое. Просто другими методами. Татья снова думает про это. Но Дин никогда не был по-настоящему жесток. Особенно с людьми. Но сейчас он перебирает все ужасы, которые насмотрелся за свою жизнь охотника, выискивая самые мучительные из них, чтобы применить сиюминутно. Он никогда не подвергал никого пыткам, как бы они этого не заслуживали ― конечно, если речь шла про людей ― но этот человек другое дело. Он поплатится. Он платит за ошибку прямо сейчас. Корчится в агонии. Этой смерти демон жаждет так дико, что от этой потребности у него звенит в ушах, перед глазами плывет туман, на языке ощущается горечь. Мышцы сжимаются от этой настоятельной, страстной жажды ― надо убить его. Разорвать медленно, по частям, сдирая кожу, потому мышцы с костей… Татья садится на поваленное дерево, подставляет лицо лунным лучам и старается расслабиться. Забыться. Дин успокаивается, когда разбирается с ним самым кровожадным способом — лишает мужчину конечностей, а напоследок отрезает ухо, губы и нос. ― Все? ― устало спрашивает Татья. ― Все, ― демон, весь в крови, довольно улыбается и подходит к ней. Хрустит костями, рассматривает лицо Татьи. Ей хочется спрятаться от него под семью замками, убежать на край света, лишь бы он никогда больше не смотрел на неё и не имел в постели, как какую-то девку. Хочется позорно сбежать ровно до того момента, когда ее Дин наконец-то вернётся к ней. Однако она прекрасно понимает одну простую истину — если Дин-демон захочет, то вся земля во всём мире будет перевернута, каждый дом обследован вдоль и поперёк, но свою беглянку он вернёт назад. С того дня проходит ещё несколько дней, а душевное состояние Татьи только ухудшается, потому что с каждым днем потребности демона растут, а её нежелание находиться с ним в одном помещении и здравый рассудок пропадают полностью. Татья ощущает, как неприятный комок поселился в груди толкая её на необдуманные поступки, как сидящий внутри нее самой демон кричит и требует пойти к Дину и начать диктовать свои правила и устои, чтобы её мужчина не смел поступать так, как он поступает. Ее Дин не наслаждается видом ее слез. Ее Дин не калечит людей просто так. Ее Дин не упивается тем, как сильно к нему привязана Татья. Ему, без сомнения, нравится это. Но он не натягивает эту связь так, что она врезается Татьей под кожу, в кости и заставляет истекать кровью. Но оплеухи от реальности всегда самые болезненные, особенно. Татье остается лишь бессильно сжимать и разжимать кулаки. Ей хочется вырвать себе сердце. Татья ощущает, как внутри что-то громко трескается, раскалывается на миллион маленьких осколков, а душа впадает в летаргический сон. Возможно, Дин Винчестер мог бы стать её героем, но это была не сказка со счастливым концом. Его слова и поступки приносят боль, он не станет защищать и спасать её. По-настоящему не станет. В тот день она остается одна ― демон оставляет ее совсем ненадолго, чтобы что-то обсудить с Кроули, и Татья обнаруживает, что сил у нее не осталось. Она опускается на ковер, прижимается щекой к излишне мягкому ворсу. Вновь притрагивается к лицу поздно понимая, что её накрывает настоящая истерика. Громкий всхлип разбившегося сердца срывается с её губ. Ногти до кровавых борозд раздирают кожу у сердца, оставляя глубокие царапины. Ей хочется взять клинок охотника и вонзить себе в сердце, чтобы оно больше не болело. Чаша её души переполнена, и она накрывает голову руками, жалея, что клинок не оказывается в ее груди. Татья мечтает, чтобы все это просто закончилось. Татья ощущает, как что-то касается ее сердца и неприятно сжимает. ― Татья, ― он появляется прямо над ней и смотрит. Его хриплый голос приятным спазмом отзывается в сердце, и она проклинает себя и этот орган за столь радостную реакцию при встрече с ним. ― Т а т ь я, ― цедит он ее имя по буквам, и вампир слышит в голосе коктейль из гнева, боли, страха и отчаяния. ― Что ты делаешь? Он переверчивает ее и смотрит своими черными-черными глазами. Татья опускает взгляд на свою грудь и понимает, почему демон не дернул ее сильнее. Ее пальцы вошли в грудь, сквозь ребра и держа сердце. Любое резкое движение ― и полый фиброзно-мышечный орган окажется снаружи. А без сердца даже вампиру не прожить. Демон это знает тоже. А он слишком сильно одержим Татьей, чтобы убить ее так неаккуратно. Татья видит, как его взгляд медленно и пристально перемещается от груди к глазам и обратно, как там вспыхивают огни ярости и злости, которые даже не скрываются за его усталостью. Татья злобно усмехается, когда демон невесомо проводит пальцами вдоль её царапин, не касаясь повреждённой кожи. И резко дергается в сторону от его ладони, которая практически опускается на плечо — она больше не собирается давать демону никакого права на то, чтобы притронуться к ней, да и была бы её воля она точно приказала ему более не смотреть на неё. Сжатое собственными пальцами сердце мягко сжимается, Татья шипит. Демон замирает. Она хочет Дина. Не того, кто выглядит, как он. Она уверенна, что Дин поймет, если она переломает ему в руке пару костей, потому что она больше не может терпеть его прикосновения. Это было необходимо для того, что у Сэма и Кастиэля было время ― упиваясь своей властью над Татьей, демон не думает о том, как тихо ведет себя брат Дина Винчестера и его друг. Он упивается Татьей. Но она больше не может смотреть на то, как нечто с лицом ее любимого мужчины разрушает ее. А то, что носило его лицо, выглядело злым и озадаченным, пытаясь понять, как ему оторвать ее руку от сердца и не убить. В мыслях Татьи грает лишь одна мелодичная фраза, что приятным спазмом разливается по всему существу. Наконец-то пропала та его язвительность, исчезла лёгкая надменность и превосходство — теперь же пред Татьей предстает обычное существо, у которого из-под носа уводят любимую игрушку. В комнате холодно. Холодно и темно. Татья ощущает себя камнем, который летит в бездонный колодец. ― Пожалуйста, ― бормочет она, закрывая глаза. ― Пожалуйста. ― Татья! Крик такой отчаянный, такой человечный, что Татья приоткрывает глаза, и в какой-то миг видит своего Дина ― настоящего ― с лицом, искаженным болью и страхом. Где-то там внутри, за чернотой демона, все еще жив ее настоящий Дин Винчестер. Который не сможет жить дальше, если она убьет себя из-за него. ― Татья! Чужой голос. Кастиэль и Сэм срывают дверь с петель, а демон слишком ошарашен тем, что довел жену до состояния, когда она готова вырвать сердце ― и все вместе приводит к тому, что его удается схватить. Сэм лишь убеждается в том, что Кастиэль справится с демоном, и падает на колени перед Татьей. Для него она сейчас важнее Дина, который не в себе, потому что Дин цел, а Татья нет. Мягко отнимает ее руку из груди, стараясь не повредить сердце. ― Не трогай ее! ― кричит демон. ― Ты сделаешь хуже! Татья кричит от боли и плачет. Сэм поднимает ее на руки и прижимает к себе, идет к выходу, не слушая крики и проклятья демона. Это все равно не его брат, пока что, а Татья с развороченной собственными пальцами грудной клеткой слишком реальна. Пока Кастиэль приводит Дина в порядок, Сэм заботится о ней. После сытного ужина в стиле Винчестеров ― много мяса, бургеры, картошка, пиво и пакеты с кровью, специально для нее ― она опять плачет, и, хотя рыдания были негромкими, остановить их казалось невозможным. Сэм вынужден дать ей большую порцию успокоительного. Татья выглядит как ребенок, ждущий с явного неба грозы или бомбежки. Дин кричит, когда Кастиэль проводит ритуал и делает его снова человеком. Татья спрашивает себя, кончится ли когда-нибудь эта ночь. Когда крик повторяется, Сэм бледнеет, а Татья затыкает уши и кричит снова. Сэму от ее крика становится только хуже, потому что крик боли Дина ― это крик исцеления, а крик боли Татьи ― крик отчаянья. Глаза ее выпучились, волосы стоят дыбом, их пересохшего горла исходят адские, ужасные звуки, означавшие конец не только всего, что она любит, но и ее собственного здоровья. Психического ― в первую очередь. Потом они сидят в молчание ― оба раздавленные и убитые. У каждого из них есть один и тот же невысказанный вопрос: «Сколько же еще испытаний будет у нашей семьи?» На столе стоит очень много еды ― кастрюля с гамбургерами, киш, консервированная ветчина, уже холодное мясо и сыр, сладкий пирог, пакет яблок и еще пирог. Сэм ничего не ел после того, как они перекусили с Татьей. Это все для Дина. Он, без сомнения, будет голоден, когда очнется. Когда Дин Винчестер возвращается в свое человеческое амплуа, и к нему постепенно приходит осознание, что и с кем он делал, он скатывается перед женой на колени и плачет, плачет, плачет. Просит простить. Дин Винчестер никогда не хотел быть причиной ее страдания. Татья кладет руку ему на голову, гладит, смотрит пустыми глаза в стену и обещает ему, что они с этим справятся ― не врет, что это не имеет значения. Себе она обещает, что все-таки сходит к психиатру. А еще она понимает, что такое дакрифилия. Она действительно испытывает почти сексуальное удовольствие от того, что видит, как Дин плачет перед ней и слышит звуки его плача. С этим тоже надо будет разобраться.