Вновь со мной, дорогая

Ну вот. Только приехал, уже снова вещи паковать. Не удалось в родном Ленинграде пробыть и две недельки, но… Но как будто Саше не очень-то и жаль. Если уж честно, «родной» и «Ленинград» никак не совместить. Родным ему был, есть и будет только Петербург. А его больше не вернуть, как не повернуть времени вспять. Оно только вперед течет, назад — нельзя. Не повернуть назад и пароход, отчаливший с залива. До Германии, там поездом. Миша сказал, так до Парижа проще. Что еще Миша сказал, лучше не вспоминать, не то возвращаться не захочется. Сошел с ума, ага. Переборщили большевики, ну-ну, а ты только понял. Как малолетка, конечно, будто недавно первая сотня стукнула. — А билеты все равно достань? — Господи, заладил… — Ну Миша, тебе же несложно! Я так часто, что ли, прошу?! — Лучше б чаще просил, но не такую хрень! — Сам ты!.. Хрень и так далее, да. Надо должное отдать, все-таки билеты достал. Четыре штуки, без имени, как заказано. Показалось ненадолго даже, что Миша… непонятно, чему, но чему-то в душе рад. Наверное, тому, что не будет никто целый месяц грустно на кухне в окно смотреть. В окно не будет, это да, радуйся сколь влезет. Саша теперь смотрит на город с верхней палубы. По-хорошему, не стоит на ветру стоять — хоть февраль, не в пример январю, и теплый нынче, а продувает все равно, — но уходить не хочется. Петербург. Залив. Холодный, мерзкий морской ветер. До того сильный, что задувает под пальто. Почти как раньше. Если глаза закрыть, да еще представить вместо пальто мундир. Или легкую куртку — как давным-давно, когда ходил под парусом. Или без паруса, в простой плоскодонке — не все ли равно, если хотелось просто в море? Саша, вообще-то, с рождения море любил. Сам не помнит, но говорили, что даже впервые появился на верфях близ залива. Не во дворце, не на набережных, не в садах или усадьбе. Там, откуда и начался город, с тем, кто основал. Саша появление свое, конечно же, не помнит. Остались в памяти лишь отцовские руки, широкие и теплые. И взгляд — светлый, счастливый, ласковый. И тихий, почти неслышный шепот. Ну, здравствуй, маленький парадиз. Как отец был рад его рождению, наверное, словами не сказать. Верный сын, какого бог ему не дал по крови, любимое творение. Царский наследник, защитник империи, петровский рай, великолепный парадиз. И как, должно быть, разочарован теперь. Не осталось больше парадиза. Нечего больше защищать. Видать, потому и не жаль покидать снова город. Хочется «своим» назвать, но лгать не хочется тоже. В Сашином городе было не так. Отцовский парадиз покидать никогда не хотелось. Всегда чуть-чуть, да жалел, что не увидит родных дворцов, балов, высоких шпилей. Расстанется, пусть ненадолго, с близкими, с семьей, что всегда ждет. И каждый раз в отъезде приятно было думать — вернешься в Зимний, а там встретят… Больше не встретят. Пробирает от этой мысли дрожь. — Вы не замерзли? — А? — Саш, пойдем в каюту. Вы тут стоите с полчаса уже, так простыть недолго! Аня. Очаровательное создание, сама забота. Хоть и бестактное, стоит признать. — Нет, я… спасибо, не замерз. Не беспокойся. — Не в первый раз? — резко меняет тему. Так резко, что не поймешь, о чем она. — Что не в первый раз? — Вы на море не в первый раз, — уже не вопрос, утверждение. — Смотрите так, будто вернулись. Вернулись к чему-то, о чем так скучали… Она встает рядом, бубнит что-то под нос. Перебирает в руках кулон, будто говорит — хотела бы и я, мол, о чем-то так скучать, как вы. Не искать и не гадать, а хотя бы помнить. Пожалуй, права в чем-то Аня. Такой судьбе и Саша не позавидовал бы. Не знать родных в лицо, не помнить имен-фамилий, но все равно искать вчерашний день, ведь никак иначе. Цепляться за все ниточки, какие только есть, пусть даже рвутся в пальцах. Отказаться от всего, что дают приютским, — какие-никакие, но блага, — и только ради призрачных надежд, у которых воплотиться нет и шанса… Не найдешь. Не сказал, но читалось во взгляде. Или Саша отражение собственного видел в Мишиных глазах. Не надейся зря. Больнее будет. …Не позавидовал бы, верно. Но понял бы слишком хорошо. — О чем задумались? О морях? Поразмышлять, если рядом Аня — задачка на грани фантастики. Хуже только тогда, когда с ней Дмитрий. Двое вчерашних детишек, одного заткнешь, второй проснется! Хорошо, разнимает их Влад, увольте Сашу. — Если бы, — вновь отводит взгляд, протерев очки. Почти скрылись за горизонтом ленинградские огни. — Так смотрите на город… Вспомнили о доме? Ну вот, снова. Снова взгляд «хотела бы и я, как вы, иметь дом». Саша, может, тоже бы хотел!.. — Быть может, — невесело. — Только был бы у меня дом. И ведь вправду, Саше хотелось бы. Вправду хотел бы он иметь дом, свой собственный, близкий и родной. Не Мишину квартирку на Арбате, не комнату с ордой соседей, просто… Просто место, куда хочется. Место, что тебя ждет. Не вернуть, так обрести, но не дано и того. — А что с вашим произошло? Бесцеремонное создание, этого не отнять! Но, опять же, откуда другой-то быть, кто сирот будет воспитывать. — Революция. Если одним словом. — Сожгли? — ахнув. — Ну почему. Не такие уж они варвары, — о, куда хлеще, но то не для Ани речи. — Оставили стены на память, да ошметки былой роскоши. Ну, еще дырки в полу. И в сердце тоже дырку. Размером с Зимний, да с подвал дома Ипатьева еще. — Наш… мой дом разорен теперь, принадлежит бог весть кому. Хоть и говорят, мол, дело не в доме, а в людях… Их тоже нет уже на свете. Сам не знает, зачем начал. Мог и не отвечать вовсе, мог отшутиться, но для чего-то рассказал, как есть. Не все, конечно, только не хватало. Но много большее, чем говорил другим. А потому честно заканчивает фразу, отвечает на вопросы в Аниных глазах. — Восемь лет уже как расстреляны. Вся семья, сестры, братья… Я один остался. — Как, совсем один? Ну, не один уж, с Мишей. Только разве лучше от этого? Миша… Он, конечно, его любит, не с чем спорить. Но того, что на душе, никогда не поймет. И понимал ли хоть когда-нибудь, тоже неясно, не разберешь уже. Да и, к тому же, любовь — это другое совсем. Это тоже хорошо, но… Но не семья. Еще нет, уже нет… просто нет. — Совсем, — отзывается эхом на ее слова. — Так уж бывает, совсем один. — Так бывает, Саш. Порой и мы платим свою цену, пусть даже запредельную. Не ради пустяков, а чтобы сохранить страну. Саша в него чуть не кинул чем-то. «Сохранить страну», «запредельную цену»… как будто жизни родных — товар! А в горле, как и тогда, встал ком. — Не товар, конечно. Но платим мы всегда самым дорогим. Что-то полетело-таки в Мишу — не то «Капитал», не то сборник Ленина. Это закон жизни, так… Так бывает. Приходится уступить, чтоб силы сохранить, оставить безуспешный бой. Это неизбежность, плата за вечность, за проступки, за ошибки, за… — А виновны в этом тоже?.. — Нет. Виноват я сам. — Я тебя не обвиняю, не рискну. Ты поймешь, в чем виновен, и без слов. О, Саша давно понял. Еще в ту ночь, когда известие о смерти получил. Не успел. Не понял. Не увидел, не нашел, не разыскал. Не обдумал вовремя, не спас и не помог. Не защитил. Прав Миша, понял он и без слов. Не стоило тогда, наверное, кричать. Но уж очень не хотелось при нем плакать. Миша успокоил бы, правда. Он не любит слез, особенно Сашиных слез, всегда старается тут же плач унять. Никогда не говорит, почему так, но всегда находит, чем утешить. Верные слова, пусть даже горькие. Только в этот раз, — Саша уверен, — у него не нашлось бы слов. И сейчас не нашлось бы. У Ани вот тоже не нашлись. Но она, стоит должное отдать, не растерялась. Объятия со спины — мягкие, но плотные, уверенные, — замечает Саша не сразу. Аня, несмотря ни на что, их не размыкает. — Если… нет, когда я найду близких… там, в Париже… Обещаю, я все равно не оставлю вас! Детские, наивные слова. Хочется поспорить, хоть как-то возразить. Если родные и найдутся, а это уже вряд ли, неизвестному человеку точно не порадуются, попросят аккуратненько за дверь. Или не аккуратненько, смотря какие попадутся. А может, и даже скорее всего, не найдут они никого, и останутся Саша с Аней одни… …но он молчит. Лишь обнимает Аню в ответ. Маленькая и хрупкая, но полыхает, как огонек свечи. Еле греет, но на душе тепло — только оттого, что ты кому-то нужен. Тебя не оставят, не отмахнутся и не бросят, поймут, хоть вы и чужие друг другу. И согреют на холодной палубе, хоть у самой ладошки холодны. А Саша лишь в объятиях и заметил, как замерз.