Мир, которого нет

      Невыносимый. Наглый. Одним словом, охотник.       Эвтида могла бы подобрать около тысячи эпитетов, которые бы даже вполовину не смогли бы описать все эмоции относительно эпистата, посмевшего посягнуть на ее собственность.       И сдалась ему накидка?       Злостно упав на широкую постель, Эва вскрикнула, но даже это не помогло избавиться от мурашек, что сохранялись на коже после его касаний. Стоило мужчине приблизиться — рассудок мутнел, словно она вдоволь хлебнула ибоги, уносящей проклятую шезму в мир, где царствует аромат белой кожи эпистата… Как наркоман, она сторонилась дозы, но, завидев поблизости, позволяла зависимости охватить себя с головой, плескалась в ней, чтобы после уверять себя в том, что это никогда не повторится. И так по кругу, снова и снова…       Очередной вскрик.       Нет, пора заканчивать этот странный спектакль, где Амен подвесил ее над пропастью, а она делает вид, что под ногами по-прежнему есть земля, что тембр его грубого голоса не отправляет ее прямо в опочивальни богов.       — Хватит!       Резко поднявшись, Эва подошла к двери и шагнула в темноту, что уже стала пристанищем, давно покрывающим помыслы таких, как она. Ее поступь была тяжелой, сандалии оставляли глубокие следы на земле. Девушке стоило бы пробираться к его дому скрытно, но ее проклятием всегда были эмоции, слишком часто дурманящие разум, позволяя раз за разом совершать безрассудные поступки.       Вот и сейчас.       Она идет прямо к дому эпистата, а в голове лишь фразы, которые Эва вывалит на него, прежде чем непременно лишится головы. Шезму не успела понять, как в считанные минуты оказалась перед дверью самого дорогого и крупного здания в поселении, и уже занесла кулак, чтобы постучать, но тут девичья храбрость дала сбой и рука так и замерла перед куском древесины. Былого запала хватило лишь на то, чтобы пронестись по земле, подобно песку, подгоняемым ветром, и застыть здесь. Глупо, очень глупо.       Эвтида успела сделать лишь краткий шаг назад перед тем, как дверь открылась под напором сильных рук Амена, вышедшедшего к ней в одних штанах.       — Опять ты, Эва, — он осмотрел девушку, а после — улицу позади нее. — Опять ночью.       — Уже ухожу, — пролепетала Эва, разворачиваясь в попытке улизнуть.       — Стоять, — низким тоном приказал он, и тело шезму, словно повинуясь незримой силе, замерло на месте. — Зачем явилась? Я же сказал не шастать тут по ночам.       Действительно, зачем? Хотела бы Эвтида знать ответ на такой простой на первый взгляд вопрос. Ей нужны были деньги, которые не заработать без накидки шезму. Недавний опыт напоминал, каковы последствия работы без экипировки.       — Мне нужна моя накидка, — она развернулась, ища в глубине себя отголоски былой храбрости. — Отдай, а за наказанием я приду завтра.       Амен закрыл глаза, пытаясь совладать с эмоциями.       — О, Боги, хорошо. Отработай наказание сейчас и уходи. Накидку возьмешь завтра утром.       — Она нужна мне сейчас.       — Ты наводишь меня на плохие мысли, Эвтида, — Амен сделал шаг навстречу ей.       — И на какие же, эпистат?       Эва подняла голову, чтобы взглянуть на него своими темными, как у самого Анубиса, глазами. Она смотрела прямо в душу, словно намереваясь забрать ту с собой. И если бы это позволило избавится от треклятого охотника, не потеряв накидку, она бы это сделала.       — Упрямая девчонка, — он наклонил голову набок. — Я не хотел этого делать, так и знай. Пять ударов.       Девушка сделала еще один маленький шаг навстречу, оказавшись вплотную. Грудь тяжело вздымалась, а пухлые губы слегка приоткрылись, дабы насытить легкие кислородом, который стремительно заканчивался в этой лачуге.       — С ума сошел? Плетью, и за обычную тряпку?       Амен видел, как ярость плескалась в женских глазах, и впервые ощутил, что это не раздражает, а интригует. Словно злость Эвтиды – зверь, вышедший на поляну, и охотнику только предстоит понять, стоит ли бояться. Эта девчонка с первой минуты не давала ему покоя; чутье кричало, что по ночам она прячет точеные изгибы тела в балахон, а лицо — под маску Осириса, но эпистат никак не мог позволить себе обвинить ее. Будто стоило это произнести вслух — и слова преобразятся в правду, которую уже невозможно будет отрицать.       Он, несомненно, бы мог взять плеть, но та оставит шрамы из-за силы его удара…       — Рукой, — безэмоционально ответил Амен.       — Что? — ее глаза слегка округлились от удивления.       — Пять ударов, Эвтида, моей рукой.       — И после я заберу накидку, — указательным пальцем Эва ткнула в его широкую грудь.       Ответом стал одобрительный кивок головы. Что он делал? Никогда до этого момента Амен не совершал столько абсурдных глупостей за раз. Но что-то рвалось из него, перекрывая рационализм, присущий с рождения. Это становилось его слабостью.       — Что нужно делать? — спросила она.       Амен подошел к столу, на котором покоились свитки, и аккуратно убрал их в первый выдвижной ящик, а Эва уже начала дрожать. Реальность обрушивалась, вынуждая мурашки забегать по телу, а сердце — выбивать неизвестный ритм. Она, шезму, в доме эпистата требует черную накидку, по которой и так уже можно догадаться о ее профессии. Особенно лучшему охотнику всего Египта. Недаром говорила Дия, что ее излишняя импульсивность однажды сыграет против нее самой. И сейчас Эва четко ощутила, что “однажды” уже здесь.       — Упрись руками, — сказал Амен, указывая на свой рабочий стол.       Но Эвтида замерла на месте, словно ноги увязли в иле великого Нила. Лишь включив голову, она вспомнила, что по-прежнему стоит в ночном одеянии. Однако эпистату словно было плевать. Он смотрел ей в глаза, и девушка замечала, как медленно, будто песчинки на ветру, улетучивалось его терпение.       Эва подошла и сделала, как он велел. Оголившиеся из-за натяжения ткани бёдра охладило легкое дуновение ветра из приоткрытого окна. Ветра Фив будто пытались прикоснуться к ней первыми, пытались помочь расслабиться. Однако осознание, что мужчина стоит позади и смотрит на ее ягодицы, лишь заставляло нутро трястись.       Эва услышала, как Амен вздохнул. Тяжело и глубоко, словно они не в доме, а посреди песчаной бури, где возможность сделать вдох — благословение. Она тоже вздохнула. Прерывисто, даже не ощутив кислорода в легких.       — У меня тяжелая рука, Эвтида.       Она не понимала, зачем эпистат это сказал. Наверное, желал отвлечь ее, ведь следом последовал шлепок. Звонкий, как трель птиц по утру, и аккомпанементом ему стал ее собственный испуганный вскрик. Было не то, чтобы больно. Скорее с ударом весь накопленный стресс вышел, оставляя после себя лишь саднящую кожу.       — Я буду считать.       Эва ничего не хотела отвечать. Желала сосредоточиться на ощущениях, избегая думать о том, как выглядит сейчас в мужских глазах. Мысли сконцентрировались в одной точке… Точке их соприкосновения.       Удар.       Слабее предыдущего, словно Амен жалел ее, не хотел делать больно. И эта мысль углубила ее дыхание и отдалась пульсацией между ног. Шезму больше не пугали его удары, она начала ждать следующего, чтобы вновь ощутить касание его ладони там, где в эту секунду температура тела стремительно росла.       — Два.       Амен не знал, куда деть глаза. Она стояла перед ним, сверкая оголенными ягодицами, которые слегка покраснели от шлепков; тонкая, словно стебли папируса, талия приковывала взгляд. Охотник не хотел больше наносить удары. Вместо этого голову, подобно рою скарабеев, заполонили мысли о том, как нежна девичья кожа, как мелодичен вскрик и… как он хотел бы почувствовать вкус, услышать аромат ее тела.       — Три.       Вместо крика из уст Эвы вырвался стон, который она и сама не ожидала. Стон, едва отличимый от глубокого вздоха, но Амен не был наивен. Он достаточно был с женщинами, чтобы знать разницу. Эвтида обернулась и посмотрела на него мутным взглядом, и чем дольше он смотрел ей в глаза, тем сильнее становилось желание к ней прикоснуться. Иначе. Так, как того требовали назойливые мысли в его голове.       — Продолжай, — прошептала она.       Ее пухлые губы приоткрылись, окончательно сведя мужчину с ума. Он не мог шевельнуться.       — Четыре.       Очередной стон. В этот раз Эвтида сделала это намеренно. Рассудок затуманился окончательно, и все, о чем она могла думать, — это лишь всеобъемлющее желание, заставляющее белье бессовестно мокнуть. До этого момента глупая шезму и не понимала, как сильно ее влекло к охотнику, каким возбуждающим могло быть наказание, когда каратель — он.       — Остался последний, — хриплым голосом сказал Амен и сделал шаг к ней. Последний шаг, после которого он оказался к Эве вплотную.       Взгляд упал на ее ягодицы, и, словно в дурмане, он провел ладонью по ним. Резкие удары не позволили ему понять, насколько нежна кожа Эвы, что в действительности напоминала греческий шелк. Девушка выгнулась сильнее, будто вместила в себя всю грацию Бастет, и окончательно начала замещать все его мысли. Барьеры в голове эпистата рушились так стремительно, что он не поспевал за собственными руками, которые вовсю начали поглаживать полушария. Большим пальцем он задел ее нижнее белье и почувствовал на нем влагу.       — Эвтида, — прошептал он, и девушка обернулась. — Чье это наказание?       — Наше.       Пропасть. Они упали в нее вместе в ту же секунду, собственноручно разрушив все преграды. Пальцами Амен скользнул под небольшой кусочек ткани между женских ног и круговыми движениями начал массировать, а Эвтида тут же запрокинула голову назад, издавая мелодии, которые он будет вспоминать каждый день до скончания веков.       — Амен… — прошептала она.       Его умелые руки отключали в ее голове разум, оставляя лишь ощущения. Сотни нервных окончаний в теле оголились, чтобы не дать ей прийти в себя и остановить все, что происходило в эту минуту. Стоны лились, заглушая все рациональные мысли. У рассудка не было шанса перед ним… Аменом, выводящим узоры на ее клиторе.       Охотник ввел палец внутрь и медленно начал доставлять ей удовольствие, словно музыкант, играющий на ее теле, как на инструменте. Он вводил его глубже, и шезму вскрикивала, останавливал — и она молила о продолжении. Через пару минут все почему-то резко оборвалось, но лишь на секунду, которую мужчина потратил на то, чтобы сорвать с нее все одежду одним мощным рывком.       — Я хочу, чтобы ты не замолкала, Эвтида, — Амен шлепнул ее по ягодицам. — Мне нравится слушать тебя.       То, что произошло в следующее мгновение, навсегда останется с ней, даже если она обратиться к шезму в попытке избавиться от воспоминаний. Главный охотник Египта, ужас всех черномагов, опустился на колени и припал губами к ее изнывающей промежности. Языком начал выводить иероглифы, которые она тут же интерпритировала в крик, словно театральная кукла.       Еще ни разу Амен не хотел прикоснуться к кому-то так, как делал это сейчас. Он чувствовал на губах ее выделения, которые напоминали о спелых фруктах из столицы, и желал больше… Словно они отравляли его разум, тело, мысли, но то наслаждение, которое приносили, стоило того, чтобы отдать ради этого все. Сойти с ума. Исчезнуть. Но попробовать вновь.       — Амен, — взмолилась Эвтида.       Он добавил к языку два пальца, которые моментально погрузились в нее. Темп ускорялся, а потом оборвался, оставляя после себя лишь призрак былых ощущений. Резким движением эпистат поднялся на ноги и, схватив девушку за талию, развернул, притянув к себе.       Их глаза встретились. Тьма и лунный свет. Дочь Сета и сын Амона Ра.       — Что ты хочешь, глупая моя? — прошептал он практически в женские губы.       И она потянулась к нему. Амен и Эва замерли в миллиметре от соприкосновения, прежде чем остервенело впились в губы друг друга. Языками они исследовали полости внутри, зубами прикусывали нежную кожу снаружи. Они дышали поцелуем. Словно стоило оторваться хоть на секунду — и все, что было, исчезнет, как мираж посреди пустыни.       Молча рукой Эвтида начала скользить по его торсу, задерживаясь на маленьких шрамах, некоторые из которых были особо чувствительными. Она вела рукой медленно, нарочито дразня, но вскоре пальчики все же коснулись мужского органа, демонстративно выпирающего из-под белых хлопковых штанов. Ладонью она обхватила его через ткань и слегка сжала, слушая, как дыхание охотника становилось еще глубже, а руки на её талии сжимались сильнее.       Впервые шезму ощутила власть, чувствовала, как в эту секунду способна управлять тем, кто в силах ее убить прямо здесь. На этом месте, и все, что для этого ему было нужно, — одно признание. Ее признание.       Плавно, игнорируя силу стиснутых на ее теле мужских ладоней, она начала опускаться перед охотником на колени, не отводя взгляда от голубых глаз Амена, который следил за каждым движением, подобно стервятнику, ищущему пропитание в безжизненной пустоши.       — Что ты делаешь? — хрипло прошептал он, но тут же умолк, когда Эвтида спустила с него штаны.       — Плачу той же монетой, эпистат.       Пухлыми губами она прикоснулась к головке члена, дразня и наблюдая за мужской реакцией. Амен запрокинул голову назад и издал сиплый вздох, который Эва расценила как стон и взяла в себя больше плоти.       — А-а-х, — протянул мужчина на выдохе.       Нет, вот это было стоном. Протяжным, хриплым, идущим из самого нутра. Она продолжила движения, помогая себе рукой, то ускоряя, то замедляя темп. Эвтида играла с Аменом так же, как он позволил себе играть с ней. На выдохе впускала его глубже и глубже, пока орган не уперался в заднюю стенку горла, а после языком ласкала его начало.       Но лишь одного не учла: терпение охотника не было вечным.       Одним движением он поднял Эву с колен, развернул и толкнул на стол. Она успела вновь опереться руками о древесину, прежде чем ощутила, как членом Амен провел по клитору, продолжая начатую ими двумя игру. Игру, что располагала их сердца к друг другу; игру, которую они никогда не смогут оставить в прошлом; игру, что шла против всех мыслимых и немыслимых запретов.       — Пожалуйста, эпистат, прошу.       — Что ты просишь, Эвтида? — он продолжал дразнить ее, водя головкой вдоль: от клитора, между половых губ и обратно. — Хочешь, чтобы я сделал это?       — Да, прошу, да, — взмолилась она.       И Амен выполнил просьбу. Эва выгнулась и застонала, чувствуя, как он заполняет все пространство внутри. Стоны сменились криками, стоило охотнику начать двигаться. Сначала плавно, но с каждым новым толчком все грубее, все отчаяннее, словно он действительно вспомнил о наказании. Но кого наказывал? Самого себя, ведь чем громче становились женские крики, тем быстрее нити судьбы плели из их душ узоры, разорвать которые было уже невозможно.       — Своенравная, — толчок, — упрямая, — толчок, — потрясающая, — шептал охотник в процессе.       Ногтями Эвтида цеплялась за древесину, оставляя на той вечные отпечатки сегодняшних событий. Она чувствовала, как с каждым вхождением Амен приближал ее к развязке. Оргазм бродил где-то в ее теле, уверенно собираясь в одной точке. Он ощущался искрами на кончиках пальцев, пульсацией вокруг входящего члена и глубоким дыханием, которое никак не могло восполнить нехватку кислорода.       Шлепок.       Амен ударил ее по ягодицам, после чего нагнулся ближе к уху, провел языком по мочке и хрипло прошептал:       — Пять.       И оргазм настиг девушку огромной волной, унося ту к богам, что завороженно наблюдали за ними. Эвтида выкрикнула и закрыла глаза, чувствуя, как каждая мышца в теле сначала напряглась, а после расслабилась. Веки дрожали от мощного наплыва чувств, а конечности сковал тремор. Амен закончил вместе с ней, после чего облокотился руками о стол рядом, глубоко дыша, а она медленно начала сползать на пол.       Сил не осталось, и Эва была готова упасть на пол, но крепкие руки обвились вокруг талии, не позволяя этого сделать. Она ощутила, как Амен поднял ее и уверенными шагами отнес в постель, мягкую и чистую, но сам почему-то намеревался уйти обратно в комнату.       — Останься, — устало прошептала шезму.       Она не открывала глаз, но почувствовала, как промялась солома под массой его тела, а после — как рукой охотник придвинул ее к себе.       Они не говорили. Не пытались обсудить то, что произошло. Просто уснули вместе, оставив тяжесть будущих решений на утро, позволив себе еще ненадолго остаться в иллюзии, где она не шезму, а он не лучший убийца черномагов.       В мире, где кот не хочет поймать мышку, стоит той высунуть из норы свой нос.       В мире, где от Амена не исходит угрозы.       В мире, которого нет…