Фабантэмор

      ༄

      Небо рычало и разрывалось на морщинистые лоскуты от грандиозной грозы, разбушевавшейся над водами пригородного моря; облака сгорали и таяли грудой вороньих перьев, рассыпались в острых электрических разрядах и сталкивались мягкими лбами. Редкие звезды мерцали мерно, точно издеваясь — язвительные глазки защелкивались за секунду до того, как молнии, стиснув челюсти, проглатывали их. Не было в этом ни капли от прекрасного — только лишь страх и пылкое желание оказаться в желудке у молнии самому.       Море вторило, разбивало свои слезы-волны о плоское прибрежье, испещренное серой галькой, белым песком и растерзанным временем алюминием. Грязное море. Оно кнутами хлестало угловатую скалу, мочило ее стопы черным, точно смола, соком, и развешивало на камнях лианы тусклых и безжизненных водорослей. Где-то на вершине скалы гаркали чайки до того нелепо громко, что даже шторм таился, зарыв голову в пушистую пену, прежде чем вновь ударить в гонг.       Близилась заря. Вдоль горизонта тянулась пряжа огненного, отчаянного рассвета. Петлями рассвет вился меж перьев, теплился по каменным сколам и оседал сладким нектаром по изощренным изгибам волн. Он растекался каплями крови в прозрачной воде, фонтанами взрывался по небу и ниспадал блеклыми слезами с расстроенной глади. Ожогами заря покрывала бледное, терзаемое удивлением и ужасом лицо: Хонджун, завязнув по пояс в гуталине, больше не ощущал грузных горячих цепей на своих лодыжках. Наконец он сможет выбраться из этой пучины — склизкой, мерзкой стороны его жизни. Он совершил грех. И он не сможет его исправить.       Сегодня море скорбело и плакало. Сегодня Хонджун поймал себя на мысли — море его никогда не простит.