Фабантэмор

      ༄

             — Нет, все, я так больше не могу! — крепкий парнишка, застрявший в соленой лазури, раздосадовано ударил раскрытой ладонью по поверхности воды. — Минги, моя чешуя скоро обуглится и прожжет мне щеки!              — Думаешь, так легко прокормить целую свору едва разлепивших глаза волчат, Сан? Им нашего улова на один укус, — прикрикнул Минги в ответ, загребая когтями толщу воды, но вот неудача — на его пальцах задержались лишь пару изумрудных морских вьюнов. — Давай, нам нужно выловить что-то покрупнее.              — Мы могли просто поохотиться на чернильных кабанов сегодня, чем заниматься вот этой… ерундой! — Сан даже насупился и стал тереть костяшками темные чешуйки на своих скулах. — Или я мог наловить этим бездельникам упитанных кроликов, заодно поучились бы! Ну, хорошо я придумал?              — У них лапы извиваются похуже ливневых змеек, не глупи, рано им, — остановил поток его восхитительных идей Минги. — К тому же, у нас сегодня рыбный день…              — Глупость он, твой этот рыбный день, — бесцеремонно фыркнул Сан.              И пусть ловить рыбу дважды в декаду было идеей Сана, сам он не так уж и яро любил этим заниматься. Особенно, клык бы его, на таком пекле! Обычно прохладная вода сегодня казалась горячее Эльфийской бани, а населявшая ее рыба, кажется, осела на зяблом дне.              — Давай договоримся, Мин… Ой! — Сан, попятившись в сторону, внезапно оступился и громко взвизгнул. — Эй, Минги! Тут… Тут что-то очень странное!              Недолго поразмыслив, Сан нырнул под воду. Что-то, коснувшееся его ступни только что, было крупным на вид и не двигалось, потому Сан, не приметив опасности, принялся разрывать цепкие вьюны, добираясь до своей находки.              — Только взгляни, что у волчат сегодня на ужин! — победно рассмеявшись, Сан попытался уцепиться за ткани, которые успел нащупать, и вытащить неизвестное на поверхность. Незнакомое существо, впрочем, имело тот же размер, что и сам Сан, но в силу исключительной способности второго справляться с любым весом, легко оказалось поднятым в воздух за шкирку — точно новорожденный волчий помет. — Я не чувствую никакой магии от этого, значит, оно безопасно?              Минги, едва сделавший шаг в глубину, нахмурился и мотнул головой, рассматривая Санов улов. Впрочем, уловом то назвать было трудно — с рыбой оно имело мало сходства. Как и с любым другим существом, населявшим водный простор.              — Мы не будем это есть, — Минги подплыл ближе, опасливо тараня существо, все еще болтавшееся тряпичной куклой прямо перед ним, очевидно пытливым взглядом. — Оно хотя бы дышит? Может, лучше бросим его здесь?              — Ну уж нет! Смотри, сколько на нем мяса! — Сан ущипнул чужой бок, облепленный напитанной водой тканью. И вдруг закричал, разжимая кулак от испуга: с глухим плеском существо, не имея больше поддержки, плюхнулось ко дну. — Оно дернулось, Минги! Дернулось!              Сан кричал, широко раскрыв глаза, и крик его сливался в один продолжительный животный писк. Визжа, он поспешил спрятаться за широкой спиной Минги, занявшего оборонительную позу и навострившего уши.              — Чешуей клянусь, оно двигалось! Давай отнесем его Феям! — и затих.              Зарычав, Минги вертко дернул прокушенным плечом — Сан зашипел недовольно и, побоявшись упасть, вцепился в раздутые мышцы своими мелкими коготками; а затем, неуклюже расцарапав Минги обе трапеции, свернулся у него на запестрившем шерстью плече.              — На обед сегодня, — бухтя лишь ради приличия, Минги с легкостью поднял их с Саном находку на руки. — Зажаренная с листьями брусники ласка, да, Сан?              А существо, почти утопленное среди вьюна и жемчужных раковин в морской чаще, упало точно в кипящий, жалящий по стопам песок — когда Сан озлобленно прокусил Минги основание шеи.       

      ༄

             Деревушка Фей, густо засаженная тонкими стволами и раскидистыми кустами, скрывалась за небольшим оврагом всего лишь в паре десятков гектаров от границы величавого темного леса. В их поселении вечно душило всевозможными полевыми цветами и сочной травой, грушевым соком и совсем на кончике носа — тонко вилось маковой пыльцой. Соседи из Фей вышли покладистые — громких празднеств не устраивали, крылья в чужие дела не совали, помогали по надобности и исключительно чтили все условия, установленные Мирным Договором.              Но, в общем-то, дружбы с Перевертышами Феи не водили. И потому Есан, точно не удивленный внеочередному появлению на своем пороге двух Перевертышей, лишь многозначительно вздохнул, стоило васильковым колокольчикам на двери звучно дернуться в преддверии гостей. Удивило его другое: давно выученный по шрамам Волк на своем горбу принес ему неизвестное и будто бы безжизненное. Резво скинув тело со спины, Минги уселся на мшистый дощатый пол и прижал длинные уши к голове, ожидая.              — Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — Есан, отставив кружку с кислым настоем крапивы, незаинтересованно водил пальцем по ее сколотому ободку.              — Тебя должно было напрячь, что оно не пахнет магией! — уже приняв человеческий облик, Сан подвязывал шнуры на своих плечах и вычищал колючки из волос. — Мы выловили его в море, но оно совсем не похоже на рыбу.              Есан прислушался, вытянув шею: на фоне терпкого травяного аромата ярко выбивалась морская вонь, соленая и резкая. Окажись существо Ундиной, то было бы в порядке вещей — правда, будь существо и впрямь Ундиной, оно бы давно высохло, сморщилось и испустило дух. Но от существа пахло жизнью, и вовсе не магической.              — Это слегка пугает, — начал издалека Есан, оседая на корточки поближе к занявшему его ковер из мха существу. — Даже наши животные имеют магический след, но сейчас…              — Тебя это пугает только слегка?! — бурно разошелся Сан в нетерпении, и от его возгласа с книжных полочек на стенах осыпалась золотистая пыльца. Минги громогласно чихнул, вскинув уши.              — Сан, полынь тебя дери, — шикнул Есан, встряхивая позолоченными локонами. — Меня это пугает не меньше твоего, но, может, не столь бурно… К тому же, что ты вообще от меня ждешь? Думаешь, я рад, что ты притащил мне Человека?              Сан на миг запнулся, а затем совсем уж страшно выпучил удивленные глаза.              — Кого, повтори?              — Эй-эй, я только предполагаю! — Есан замахал аккуратными ладошками, вымазанными зелеными пятнами. — Если бы ты читал побольше, то и сам предположил такое!              — Ну уж нет! Будь оно человеком, ты бы давно увидел это в пророчестве, да? Это ведь важное событие, Есан!              Уже было начавший возмущаться Есан замер и, похлопав ресницами недоуменно, обернул голову к Сану. Сан развернул свою ладонь, одним жестом предложив Есану изъясниться.              — Я думал, что отравился янтарной пылью в прошлый раз, когда принимал роды, — прошептал Есан, схватившись за волосы. В его глазах смутно блеснул изумрудный оттенок боязни. — Увидеть не перегри, а живого Человека…              Внезапное перевоплощение Минги, по всей видимости изголодавшего по человеческим конечностям, напугало Есана так сильно, что тот одной мыслью успел стянуть крепкие лозы на двери, перекрыв вход в хижину. Минги только напряженно рыкнул, пока его густая шерсть затягивалась обратно в кожу.              — Понял, никаких резких движений, — Минги оборонительно выставил крупные ладони перед собой, защищаясь от льняного мешочка, которым Есан грозился поколотить его. — Ты нам объясни лучше, почему он в себя не приходит? Был бы он перегри, свалили бы на то, что он мертвый… но он живой?              — Его тело только адаптируется, — кивнул Есан. — И вам, шерсть вашу за ногу, повезло, что он живой! Всем нам придется обновить заклинание, если мы собираемся иметь дело с… этим.       

      ༄

             В книгах Есана ответ все не находился: на выцветших морщинистых листах струились буквы и слова, не имеющие смысла в их ситуации; а в старинных сказаниях, успевших застать Людские времена, не упоминались даже перегри. Перегри, впрочем, были больше легендой, чем явной действительностью — духи умерших Людей, скитающиеся по священной магической земле и не имеющие выхода обратно в свой родной мир. А вот второй — Человеческий — мир, от которого Утэлис отрекся так давно, существовал вполне реально — в толстых, сшитых костью и солнечной нитью писаниях предшественников Фей и Эльфов.              — Мне не хватает пары Эльфийских книг, — пробурчал Есан под нос, задумчиво перегоняя виноградную ягоду из одной щеки в другую. Он подпирал кулаком подбородок и водил ногтем по золотым острым буковкам. — Его должно было разорвать в пространстве между мирами, так как он попал к нам живым?              — Может, если дырка протерлась слишком огромная, — Сан, проигнорировав все наставления, бесстрашно тыкал так и лежащего Человека под ребра пальцами и бессвязно шептал все, что приходило на ум. — Но, если дыра большая… Это ведь плохо?              — Наши миры закрыли наглухо не просто так, — и, пока двое занимались очевидно важными вещами, Минги только срывал синий виноград с двери Есановой хижины, собирая его в кучку на своей ладони и периодически отвлекаясь на пару фраз. — Что делать будем?              — Нужно подать заявку на аудиенцию к Сонхва, он должен знать, как нам поступить, — Есан потер взмоченный от излишних раздумий лоб и стал искать письменные принадлежности в широких листьях под столом. — Он спустится через полторы декады, думаете, успеем?              — Полторы декады — слишком долго. Не проще ли написать Юнхо, чтобы он передал все Сонхва? По-моему, наше дело отлагательств не потерпит.              Сан, обратив внимание к распахнутому круглому окошку, лучисто заулыбался и оставил свое прежнее увлекательное занятие, а Есан и Минги, синхронно обернув головы, вздохнули в разной тональности.              — У тебя слишком большие уши, — в довесок Есан ущипнул за кончик острого вытянутого уха спрыгнувшего с подоконника парня. — Когда это стало твоим делом, Уен?              — Эй, ты собирался скрывать от меня целого человека, лучший друг? — уперев кулачки в бока, Уен нахмурился. — И ты думаешь, Сан не рассказал бы мне все это вместо обычного «привет» за столом вечером? Я тебя умоляю!              — Нет, уж «привет» бы я сказал! — Сан, упав задницей на мох, ладонью подозвал Уена к себе. — Смотри, кого мы выловили с Минги сегодня у побережья.              Уен себя ждать не заставил: оставив звонкий поцелуй на чешуйчатой щеке Сана, он примостился рядом и, оглядев человека с головы до ног, тоже поспешил ткнуть его пальцем в бока. Есан, ужасаясь, наблюдал за их бездумными действиями и стучал по кончику аккуратного носа пушистым пером.              — Уен, давно мы наложили твое заклинание? — спросил он, отвлекая Уена от переворачивания бессознательного тела со спины на живот. — В прошлом месяце?              — Прошло уже шесть декад, мы накладывали длительное, помнишь? — Уен постучал по своему локтю, на котором понемногу стирался оставленный магией ряд черных точек. — Но я не чувствую покалывания в пальцах от прикосновений к нему или тошноты от нахождения рядом, как это случается вблизи с перегри… Может, все в порядке?              — Я предпочту держаться подальше, — оборвал его Есан. — И вам советую. Это не выдумка, что Человеческое влияние на Утэлис всегда разрушительно.              — Или ты просто боишься, — пожал плечами Уен и неспеша перевернул человека обратно на спину. — Он не хочет проснуться там, не знаю? Мне уже надоело пытаться его растрясти!              Уен резво поднялся на ноги и, подхватив человека подмышки, потянул его наверх, порываясь переложить тело на импровизированный гамак из толстых веток в дальнем углу комнаты. Сделать это оказалось трудно — парень был неподъемным для Уена, не привыкшего таскать чего-то крупнее плетеной корзинки с яблоками. Однако силился Уен с таким рвением, что его узкие крылья распахнулись и напряженно взмели вверх.              — Не надрывайся ты, — жалобно насупился Сан и поспешил помочь, но Уен остановил его одним лишь взглядом. Метафорически. — Я слышу, что твое сердце колотится, как проклятое. Давай, он не проснется от этого быстрее…              — Все у меня в порядке с сердцем, — фыркнул Уен. — Бьется, как обычно, — и снова рывок.              Сан нахмурился, переглянувшись с Минги, что так и застыл с сочащейся на его пальцы мягкой ягодой у губ. Шерсть на его щеках снова вылезла, устремилась к волосам и вниз по шее — к груди. Ягода отлетела на пол и закатилась за колючий мох. Все бы ничего, да только Есан, кажется, осознал эти изменения совсем скоро — в нос Сана, наблюдавшего за всем с излишней внимательностью, плотным облаком забился щербатый душок пыльцы. Сан чихнул и по инерции его когти, едва начавшие вытягиваться, тут же впились в щуплые плечи, за которые он держался. Сердцебиение, гудящее в ушах, что застряло в горле пульсирующим комом и не желало скатываться вниз по трахее, прервалось на секунду и сбилось. А после возобновилось со звонким вскриком, поразившим все чувствительные перепонки в хижине Есана.       

      ༄

             Сан зажимал шерстистой ладонью разбитый нос и его брови, казалось, могли заслонить глаза в попытках сползти все ниже на веки.              — Чего ты размахался?! — гаркнул он на Человека, успевшего припечатать его нос своим каменным лбом. Тот нервно и тяжело дышал, раскрыв рот в изумлении, пока по обеим сторонам его в крепком захвате держали Уен и Минги. — Подумаешь, оцарапал, это нормальная реакция на что-то страшное!              — Страшные здесь только вы! — Человек все переводил нетвердый взгляд с одного Перевертыша на другого и пытался вырваться из окольцевавших его рук. — Не знаю, что за косплей-фестиваль у вас здесь, но это уже переходит все границы!              — Косп… Чего? — Есан, не выносивший столь громких криков, зажимал руками уши.              — Для Хэллоуина рановато, вам не кажется? — Человек не унимался, теперь изучая всех присутствующих прыткими блестящими глазками. — Мне есть, за что заявить на всех вас! Где я вообще? Да вы меня украли!              — Успокойся, полоумный, мы просто достали тебя из моря, — зашипел Сан, соблюдая безопасное расстояние. — Эй, Есан, что это вообще было? Тебя тоже окатило?              — Выброс магии как защитная реакция, — Есан, развернувшись в пол-оборота, мягко гладил свои побледневшие крылья, чтобы успокоиться. С потолка все еще спадала пыльца, и выглядело происходящее поистине волшебно — будто здесь, в этой маленькой хижинке, разорвались тысячи бутонов сразу. — Мог и не спрашивать.              Притихший Минги вдруг ослабил хватку и почти оттолкнул Человека от себя, не позволив и Уену держать его дальше. Парень чуть не упал на Сана, но вовремя сохранил равновесие.              — Магия, феи, оборотни… что за чертовщина у вас здесь происходит? — выругался он.              — Я Пикси, а не Фея, — показал ему язык Уен, привалившись к грубым корням на стене позади себя и успев сложить крылья. — Что за слово такое «чертовщина»? Что-то плохое?              Человек оглядел его возмущенным непонимающим взглядом и скрестил руки на груди. С ним будет трудно.              — Ты, — их гость из другого мира кивнул на Есана, до сих пор вытряхавшего крупные пушинки пыльцы из волос. — Выглядишь в своем уме. Сможешь объяснить мне все это?              — Это уж вряд ли, — хмыкнул Есан и чуть загудел, осознав, что его локоны склеились от осевшей на них патоки. — Но мы тебя не крали. Ты сам у нас очутился.              Его собеседник отчего-то заливисто рассмеялся, указав на себя пальцем.              — Я-то? Как я мог оказаться здесь, в этом хлипком шалаше в лесу, когда живу в мегаполисе? Объясните мне уже, какого черта я здесь делаю!              — В пророчестве было лишь твое появление, — шепнул Есан, умоляя человека тоже перейти на пару тонов потише. — Мы не знаем, с какой целью…              Со стороны леса — с севера — раздался протяжный, отчаянный вой. Минги, будто по щелчку, навострил взъерошенный хвост и стал обрастать шерстью со спины.              — Что-то случилось? — встрял Уен, встревоженно наблюдая за его порывистым превращением.              — Юнона плачет, — прорычал Минги, прежде чем обернулся в волка полностью и зимним муссоном выскочил в распахнутое Есаном окно.              — Что-то с волчатами, — проглотил слова Сан, поджав короткие уши. Его чешуя стремительно потеряла свой блеск. — Что-то плохое…              — Ну же, милый, — Уен схватил его ладони в свои и на манер замка приложил их к губам. — Хочешь, мы полетим сейчас к ним? Думаешь, ты тоже должен быть там?              — Это дела Волчьей стаи, — Сан зажмурился и, стиснув губы плотно, глубоко вдохнул. Ему точно не хотелось говорить того, что он собирался сказать. — Позволим Минги разобраться с этим… может, наша помощь и не понадобится?              К тому же, отметил Сан, у них здесь не менее серьезная проблема — и это Человек, вновь потерявший сознание и шумно встретивший поврежденным лбом крученый ивовый корень.       

      ༄

             Человек представился Хонджуном. И, с большой вероятностью убежденный лишь превращением Минги и пережитым шоком, придя в сознание, Хонджун оказался более вежливым и покладистым, чем в первый раз. А может, то был настой ромашки в жуткой дозировке, которым Есан для пущей уверенности напоил Хонджуна с ложки.              — Так ты говоришь, Есан — пророк, и он уже видел в пророчестве мое появление? — Хонджун лакал молоко из кружки с трещинкой, любезно предоставленной ему вышеназванным Есаном. — И что я первый человек, что очутился в этом мире спустя несколько столетий?              — Мы больше любим слово «век», — Уен отобрал у него кружку, расплескивая желтоватую жидкость на стол. — Не поверишь, но для нас происходящее тоже… дико. Мы и знать забыли о Людях, только в книгах о них читали, а тут! Испугались страшно!              — Я и вовсе предложил тебя зажарить в качестве ужина, — Сан раздосадовано потер нос, вляпываясь подушечками в густую травяную массу, размазанную Есаном по его переносице. — И мне стоило это сделать!              Хонджун промычал и, взглянув на Сана, потер свои раненые плечи, вымазанные в той же субстанции.              Три чашки крапивного отвара разделяли начало их бурного обсуждения с его очевидным завершением. Три чашки крапивного отвара — и все для Есана, порядком уставшего от разговоров на повышенных октавах и чересчур заведенного Уена.              — Вот видишь, вариант с Юнхо куда более убедительный! — Уен выводил траекторию листопада на бурой шее Сана, обросшей жесткой шерстью. Сам Сан, поникший после ухода Минги, лишь изредка отзывался в согласии или, наоборот, начинал что-то безучастно отрицать. — У тебя еще остались аргументы против?              — Он мой учитель, а не друг! — возмутился Есан так, что даже колокольчики на стиснутой лозами двери встревожились.              — Он и учитель, и друг, — продолжал напирать Уен. — К тому же, у нас нет права откладывать все это до аудиенции! Думаешь, нам спустят с рук то, что мы будем скрывать, опал его дери, живого человека целых полторы декады?              Есан изможденно уронил бледное лицо в пропахшие перетертой травой ладони, а после с глухим стоном поднял голову — на его лбу и висках плясали травяные кляксы.              — Хорошо, — Есан кивнул больше самому себе, ведь Уен больше его не слушал. — Хорошо, я напишу ему.              Пусть Юнхо, его вечно занятой учитель и близкий друг, скорее всего даже не откроет его письма, помеченного исключительной магической меткой. Есан не расскажет Уену о том, что Юнхо, в общем-то, ни разу не давал ему ответа.       

      ༄

             К вечеру Феи, утомленные собственным безрассудным трудолюбием, имели обычай собираться на тенистой поляне близ лощины за не очень-то и питательным, но традиционным ужином. За длинным столом все те, кто уже покончили со своей работой, рассаживались на траве и стрекотали о благодарностях сегодняшнему дню. Обычно среди блюд теснились тарелки с собранными утром плодами и небольшие широкие чаши с крепкими цветочными настоями — на готовку и выдумку чего-то более изощренного времени у Фей категорически не хватало. Посещение ужинов не было обязательным, однако ценилось всеми в равной степени — пару раз в декаду, все же, появиться стоило.              — Вы совсем не умеете ве-се-лить-ся! — причитал Уен, выдергивая подгнившие лепестки у ромашек, переплетенных на голове Есана в венок. — И что ты будешь делать с Хонджуном? Просто приведешь его на ваше застолье?              — А что мне остается делать с ним, Ву? — Есан отодвинул друга от себя, чтобы заглянуть в разбитое временем зеркало. — Вы с Саном улетаете в лес и потеряете его быстрее, чем обогнете три дуба!              — Просто оставь его здесь, — вскинул плечами Уен и развел ладони в стороны. — Его появление встревожит всех, а вы, Феи, уж больно впечатлительны.              Наблюдавший за их незначительной перепалкой Хонджун игрался с брусничной ягодой, найденной у Сана в нагрудном кармашке.              — Чем скорее обо мне узнают, — вмешался он. — Тем быстрее вы получите свои ответы, так ведь?              — В таком случае тебе стоило остаться в море, — Сан отобрал у Хонджуна ягоду и раздавил ее меж зубов. — Ундины обожают сплетни.              Без сомнений, Есана мало чем прельщала идея приобщать Хонджуна к их традиции, но прятать его или слепо надеяться на увлеченность Фей работой он не мог. Хонджун не пах магией и по негласным меркам внешне походил, разве что, на Сатуэля. В самом деле, будь Есан менее значимым для этой деревушки, то спокойно бы оставил Человека под своей крышей! Вот только ответственность, возложенная на его пестрящие родинками изящные плечи, так уж велика, что он чувствовал, будто обманет всех и каждого. Пусть Феи и не отличались недюжинным любопытством.              — Предлагаю его усыпить! — торжественно огласил Уен, вздернув нос. — Так тебе не придется волноваться за то, что он имеет скрытые мотивы или попытается, скажем, обворовать тебя.              — Не предлагай мне того, что сделал бы сам, — проворчал Есан, отказываясь от радикальной идеи, свойственной Пикси. — Юнхо открутит мне крылья, если прознает, что я прятал Человека у себя в хижине. Человека, Ву! Мне не следует оставлять его без присмотра.              — Что ж, если ты до сих пор не увидел в своих пророчествах того, как Феи массово изливаются пыльцой от шока, может, все не так уж и плохо? — скучающе промямлил Сан. Кажется, он хотел завершить этот разговор поскорее. — Оставь Хонджуна где-то неподалеку, но в поле зрения, и вечно захмелевшие Феи вряд ли вообще его заметят.              Высказанный Саном вариант больше пришелся Есану и его осторожности по вкусу. За спиной Есана Хонджун, отстраненный и будто бы незаинтересованный в совместном выяснении обстоятельств его перемещения, болтал своими маленькими человеческими ногами и чуть раскачивал корпус, не участвуя в разговоре. Что, несомненно, делало его подозрительным настолько, что можно было выдвинуть очевидное предположение: может, он что-то знает? Взмахнув кистью в незавершенном магическом жесте, Есан потряс головой и уставился на Хонджуна в странном желании отыскать шаловливые крупицы правды на его лице. Но лицо Хонджуна выражало лишь скупую, пакостную грусть, нависшую плотной вуалью. И Есан, сколь бы не пытался, не мог прочесть ничего более.              — Что ты только что пытался сделать? — Уен, смиренно наблюдавший за другом, аккуратно дотронулся его замершего плеча. — Есан?              А что пытался сделать Есан?              — Что ты имеешь в виду? — опустив до сего приподнятую влажную ладонь, Есан обтер ее о плотную штанину.              — Если ты попробуешь нарочно прочесть его судьбу, Есан, это убьет тебя, — вместе с тем, немой вопрос искорежил черты Есана. — Подожди, ты… Ты сделал это неосознанно?              И правда.              — Ты знаешь, Ву. Я бы не стал делать этого, — твердо ответил Есан.              Он не соврал.              Так почему заклинание, что он так усердно старался забыть, вдруг тревожно заскребло по горлу? Хотел ли сам Утэлис того, чтобы Есан прочел уготованное Хонджуну будущее уже сейчас?       

      ༄

             — Значит, мне просто нужно не привлекать внимания?              В отличие от Есана, знавшего каждую тропинку в этом пролеске и имевшего легкую поступь, Хонджун спотыкался о всякий камень и кротко возмущался, стоило его ноге провалиться на излишне мягкой почве под весом тела. Шел он, впрочем, достаточно бесшумно — перед выходом Уен рассказал ему о чувствительном слухе Фей и предупредил о скором провале их плана в случае, если Хонджун станет слишком уж громким.              — Ты можешь остаться в лощине и не ступать на поляну, — протараторил Есан, убирая с пути тонкие ветви, хлеставшие их со спутником по лбам. — Там есть несколько деревьев с внушительными стволами и, если постараешься, то сможешь спрятаться за ними.              — И все-таки, мне совсем-совсем нельзя посмотреть на ваш праздник? — отчего-то Хонджун, не очень и заинтересованный в происходящем прежде, зазвучал совсем умоляюще. — Может, они и…              — Это не праздник, — Есан оборвал его на полуслове, выражая недовольство. — И мой ответ — нет. Я взял тебя с собой только потому, что не доверяю. Я не могу обрекать собственную общину на такой риск.              По-животному фыркнув, Хонджун заложил руки за спину и отвел блеснувшие любопытством глаза в сторону. Есану не удавалось даже предположить, что же могло крутиться у Человека на задворках ума — в один момент тот светился искренним интересом пуще начищенного медного корыта, в другой — затухал, подобно хиленькой свече. Был ли Хонджун расстроен тем, как с ним обошлась Судьба? Или принятие и смирение постигли его так скоропостижно, что сейчас он, наступив на горло этой самой Судьбе, уже учился выживать в новом для себя мире? Человеческие мысли оказалось постичь труднее, чем разобрать Эльфийские закорючки в пыльных дырявых книжках.              Однако в том, что Хонджун вынужден приучить себя к обернувшейся боком жизни, Есан сомнений не находил. Его появление значимо, как календа или весеннее солнцестояние. Как законы, предписанные Мирным Договором; как переход от Солнца к Луне, и от Луны к Солнцу. Пророчества — вот чем привык руководствоваться Есан. И его пророчества, весомые или не очень, значили одно — грядет что-то, на что не повлияет ни одно заклинание. Предначертанного невозможно избежать. И предначертанное, включающее в себя Человека, не несло в себе спасения для Утэлиса. Люди — живые, мертвые, разложенные в земле или разгуливающие рядом, — таили в своем существовании опасность и упадок. Хонджун — наивный, боязливый, любопытный — сам того не зная, навлек на них беду.       

      ༄

             Боль, стянувшая плечи Хонджуна в тугие копны, выступала тем единственным фактором, заставлявшим его соглашаться с реальностью происходящего. Иначе — полет больной фантазии, извращенный кинематографом сон и излишне выдержанный в соку безумства разум. Феи, Перевертыши, Ундины… Какая из этого правда? Хонджун бы скорее ударился в религиозный фанатизм, чем поверил в существование потустороннего мира, населенного разношерстными магическими тварями, имеющими людские лица. Пусть разница меж этими явлениями и не сказать, что существенная.              Нет, это точно наказание. Наказание, которое он вынесет, лишь вспоров сердце и позволив этому миру пропустить себя вдоль всего пищевода. А когда Хонджун переварится в бурлящем магической силой желудке и припадет грудой обгоревших костей к холодному дну, с которого всплыл, Утэлис, быть может, сочтет его более бесполезным и не станет измываться так беспощадно, воротив домой. С чего бы ему вообще иметь хоть какую полезность для неизвестного мира? Хонджун для него чужой. Чужой до тошноты, до злобы и искреннего расстройства. До физического недомогания и блеклого тумана промеж мыслей. В близости с Феями, с очагом их сил в таком количестве, ноги Хонджуна почти отказались сгибаться, а руки мертвыми глыбами повисли вдоль испустившего любые силы тела. Магия отталкивала Хонджуна с яростью остервеневшей матери, защищающей новорожденыша. Ему здесь не место.              — Ты совсем побледнел, — Есан помогал Хонджуну усесться у тучных корней и бегло уловил неладное в позеленевшем лице. — Что-то чувствуешь?              — Буду откровенен, меня сейчас вывернет, — плотно стиснув зубы, зашипел Хонджун. Стрекот, отбивающий метрономный ритм в его ушах, понемногу набирал громкость. — Ты знаешь, почему мое тело так реагирует?              — Отторжение, — слова Есана не обнадеживали. — Насколько мне известно, ранее сосуществовавшие рядом с нами Люди не испытывали никаких побочных эффектов от воздействия магии. Но сейчас… И твое тело еще не адаптировалось полностью, а на поляне Фей столько, что замутило бы и земного Сатуэля…              — Сатуэли — кто они? Ты часто упоминаешь их, когда речь заходит о Людях, — поинтересовался Хонджун.              — Они произошли от Людей, — несмотря на опасения, высказанные Есаном ранее, он все ворковал вокруг обессиленного Человека и очень сосредоточенно шарил по своим карманам. — И из-за отторжения, вызванного отречением Утэлиса от всего человеческого, магия чистейших существ в большой концентрации часто оказывает на них похожее действие, но в гораздо меньшей степени… Единственные, кому удалось избежать этой участи — выходцы от эльфов. Более того, эльфийского Сатуэля… Ох, подожди! Вот оно!              — Может, в этот раз обойдемся без твоей травы? — сопротивлялся Хонджун слабо, и Есану удалось уличить момент, чтобы впихнуть в его рот нечто горькое и жесткое, избежав бессильных шлепков по запястьям. — Изверг!              — Это травяной сбор, которым со мной поделился один странствующий лекарь, — от удовлетворения успехом Есан даже хмыкнул. — Он Сатуэль и, по секрету, однажды извергнул весь свой желудок прямо на наш праздный стол… А потом и выдумал этот рецепт. Через час-другой ты полностью оправишься, а пока оно выступит защитным барьером перед еще большим воздействием.              Что бы ни совместил в своем травяном сборе безымянный лекарь, которого Есан, очевидно, все ожидал повстречать вновь — дягиль, полынь, желтокорень, руту — отвратительно горькое месиво, умело сокрытое в форме безобидного леденца, оказывало должный эффект. По ощущениям Хонджуна, с момента начала его скитания по бессознательному, к моменту, когда метроном перестал пересчитывать его правое и левое полушария, пронеслась если не вечность, то добрая ее половина. И Есана, как не кстати, рядом уже не было.              В томной ночи, накрывшей усталую лощину, Хонджун видел лишь себя и свои вялые тряпичные пальцы. А вдали, на полянке, скрытой тенью полумрака, едва слышно потрескивали сахарные голоса Фей — звенели копытцами золотой лани, вспыхивали глухим смехом и на миг затихали, будто настороженно. Волшебство, успевшее изрядно измучить Хонджуна, скользило туманной вуалью, сотканной из светлячков и ярких звезд, над пестрыми макушками собравшихся за столами. Может, то и не волшебство — очередное надуманное видение, — но именно его в своем заурядном человеческом понимании Хонджун счел бы за магию, будь она видимой глазу. Поднявшись на ватные ноги, Хонджун готовился к встрече со склоном крутого оврага — Есан усадил его у дерева, росшего на краю, так, чтобы им обоим удалось пронаблюдать друг за другом, и вряд ли вымерял безопасное для ослабшего тела расстояние, — но вовремя уцепился за склонившуюся пред ним древесную руку. С высоты своего роста ему удалось рассмотреть Фей, ныне не прикрытых клубками кривых ветвей, получше. Правда, побоявшись стать так нелепо обнаруженным, Хонджун поспешил последовать наставлениям и осесть обратно — а иначе Есан, вот уж точно, накормит его горькими жуками… Или чем бы там Феи не питались.              Не зная, чем занять себя и время, предоставленное ему Есаном по вынуждению, Хонджун огляделся: в тени лощины мерно сверкало и трепетало что-то крошечное и живое. Щелочки его глаз почти захлопнулись, прежде чем Хонджун сумел узнать в игрушечного размера существах пару вполне посредственных бабочек. Отливая серебром, едва ли сбрызнутые лунной пылью по прожилкам крылышек, бабочки кружили в энергичном танце и порхали по верхушкам кустов. Их движения завораживали, можно сказать, гипнотизировали, и Хонджун невольно сморгнул подступившее к лодыжкам желание поучаствовать в их страстном танго. Что-то было не так — и это что-то пугало до мурашек и молило, лишь бы Хонджун запрятал свой интерес куда поглубже в изрытую землю. Лишь секунда отделяла их: Хонджуна и шестикрылых бабочек; Хонджуна и манящий опасностью секрет. Лишь секунда — и Хонджун уже протягивал свои сухие волнистые пальцы к вожделенному серебру, далекому и, одновременно с тем, осевшему на самом лбу. Секунда — и механический писк насекомых, пронзительный и болезненный, напитал собой воздух. Бабочки пищали, как пищит оборудование, оповещающее об остановке сердца испустившего дух пациента. Мерзко, протяжно, надрывно. Со стороны поляны Феи вспыхнули одним глухим стоном. Это не к добру.              Приглушить звенящий вой казалось невозможным. Хонджун пробовал поймать вертикрылок в ладони, но те увиливали с филигранной точностью — не удавалось даже дотронуться, и всякий раз их крылышки лишь задерживали тонкую сверкающую дорожку пыльцы. Череда неудач, дополненная обезумевшими насекомыми, не спешила прекращаться.              — Не твори глупостей, — так и застыв с переплетенными ладонями, Хонджун подпрыгнул, когда Есан за его спиной вырисовался точеной фигурой. — Ты им не нравишься.              — Послушай, я вообще не нравлюсь этому вашему Утэлису! — закричал Хонджун раздраженно. — Так какого черта я не могу просто вернуться в свой мир?!              Есан сжал побелевшие губы, втянул носом воздух и весь зарделся — меж его бровями залег эрозивный ров, выбоина, оставленная чужой злостью. Он сдерживался. Вот только от чего?              В один момент бабочки стихли. Тишина, вмиг накрывшая их, пригвоздила Хонджуна к месту, и не зря: она будто бы знала о том, что произойдет дальше. В застывшем стеклянном беззвучии, в безвоздушном пространстве хрустящими трещинами по снегу расползся вязкий шлепок. Есан, сжимая ткань рубашки с левой стороны своей вздымающейся груди, отнимал липкую ладонь от щеки Хонджуна. Тот молчал.       

      ༄

             — Не смей повышать голос больше, — высказался Есан. — Это никак не поможет твоей ситуации. Тебе стоит быть благодарным за то, что Утэлис вообще позволил тебе попасть сюда. Думаю, ты и сам уже знаешь, чем это могло закончиться в противном случае.              — Знаю, — Хонджун тер щеку кулаком — на ней четко застыла алая тень чужой ладони. — И все же, оно могло и не начинаться.              — Это проделки Судьбы, — похоже, Есан был отходчивым. По крайней мере, сейчас его черты лица сгладились и походили уже более на привычное Хонджуну выражение. — И мы не в силах ей противиться.              Бабочки облепили Есановы плечи. Вниз к его локтевым ямкам спадали серебряные ручейки, стекали драгоценными цепями податливые пластилиновые крылья. Бабочки шуршали, вспархивая в воздух на секунду, а после снова переставляли лапки по нежной коже. И все бы ничего — вот только Есан вмиг напрягся, насторожился, плотно сжал побелевшие губы и тут же болезненно зашипел. Почти незаметные ниточки светлой, даже рыжей крови, устремились с его плеч к кистям, и Хонджун в ужасе распахнул глаза — бабочки жадно кусали Есана и стрекотали, подобно сверчкам в густом пшеничном поле. И без того бледный Есан, запрокинув голову, весь желтел и стонал от боли, какой самому Хонджуну еще наверняка не доводилось испытывать.              — Хонджун, — просипел Есан. — В мешочке… На моем поясе, — точно парализованный, он не мог пошевелить и пальцем. — Сверток из… Из темных листов…              На изрытом венами лбу Есана собиралась испарина и пот скатывался по его посиневшей шее, оставляя за собой липкие тропинки. Бабочки же, ведомые неизвестным Хонджуну чувством, покачивали крыльями и ползли вслед за исчезнувшими каплями. Чем ближе они подбирались к клокочущей сонной артерии Есана, тем более нечеловечные звуки тот издавал. Хонджун встряхнулся, преодолевая ужас и отвращение от происходящего перед ним, и поспешил выполнить просьбу мученика.              — Что мне с этим делать? — в ладонях Хонджуна оказались с пару небольших, но тяжелых шариков из плотно перекрученных листьев. — Что это воо…              — Раз-…. Разверни, — взмолил Есан. Одна из бабочек уже лакомилась его шеей.              Пальцы у Хонджуна взволнованно дрожали. Короткими ногтями он пытался уцепиться за краешки листов, но те поддавались слабо и не слушались чужого страха. Наконец, под отогнутым листиком завиднелось нечто молочно-белого цвета, а в нос Хонджуна метко ударила приторная и тяжелая фруктовая вонь, невыносимая настолько, что ему оставалось лишь отбросить прокаженный артефакт куда подальше — терпеть запах было невозможно. Шарик, не раскрытый полностью, закатился в траву неподалеку и на едва заметном свету поблескивал зловеще. Он скалился Хонджуну отголосками жуткого душка забродивших фруктов и, казалось, насмехался — Хонджуну стало дурно.              — Извини, я… — Хонджун тараторил, вертя в руках второй шар, выуженный из мешочка, и сдирал ногтями грубые прожилки. — Я сейчас в-все сделаю… Правильно…              — Не трогай, — остановил его Есан. — Сейчас они его учуют.              Долго думать о том, кто «они» и что же эти «они» должны учуять, Хонджуну не пришлось — бабочки сами дали ему ответ. Смердящий комок, источавший восхитительно дурную амброзию, быстро отвлек их внимание, и бабочки, запищав, рванули к нему. Есан, обессилев от кровопролитного нападения, рухнул на колени к подлетевшему Хонджуну.              — Ты их разозлил, — устало прошептал Есан и отпрянул от поймавшего его человека, бойкотируя предложенную помощь. — Обычно они не пьют так много.              — Что же, они питаются кровью? — поинтересовался Хонджун.              — Нектаром, — Хонджун тянулся к израненной руке Есана, но дотронуться не сумел — Есан отсел подальше, чуть не упав. — Или сладкой кровью, но такая встречается лишь у Сатуэлей, да и у тех редко. «Кровь» у Фей, если ее можно так обозвать, сильно разбавлена нектарами из-за нашего происхождения, и мы вынуждены спасаться горькими отварами для… подобных случаев.              Понимающе кивнув, Хонджун обратил внимание к бабочкам, шелестевшим в траве.              — А что за шарик был в свертке? Запах просто ужасный, — Хонджун указал пальцем.              — Концентрат. Моей крови, если угодно.              Странную шутку Есана Хонджун не разделил.              Еще более странными, чем его юмор, Хонджуну показались действия Есана. Несмотря на искусанные руки, шею и щеки, Есан держался за голову и с силой выводил круги по вискам, будто боролся с мигренью. Может, его голова и болела от потерянного нектара, но насколько же действительно страшны шестикрылые бабочки, если они могут выпить так много? Предположение Хонджуна Есан оспорил, пусть и неосознанно, короткой фразой:              — Нам нужно к Стае. Это не потерпит.       

      ༄

             Нахождение Хонджуна рядом было своего рода проблемой: ни крыльев, ни способностей к анимагии у того не наблюдалось, а значит и путешествовать с ним приходилось не то, чтобы и удобным. Путь до перевертышей неблизкий, того и гляди сотрет все ноги и устанет к половине — смех, да и только. Будь человек пушинкой или умей он, например, превращаться в маленькое животное, подобно Сану, Есан бы в два счета доставил их к нужному месту, однако… Впрочем, от укусов нерадивых насекомых крылья его злостно чесались.               — И все же, к чему такая спешка? — задыхаясь от быстрой ходьбы, Хонджун глотал окончание у всякого слова. — Ты мне не рассказываешь, но стая… Минги ведь не просто так рванул!              — Это тебя не касается. Да и меня тоже…              — Еще как касается! — воспротивился Хонджун. — Зачем-то ты ведь меня туда тащишь! Да и вся эта ерунда… Черт с ней! Я это все вызвал!              — Слишком много чести, — буркнул Есан и остановился. Хонджун, не успев замедлиться, втемяшился носом в его крыло. — И вовсе меня не радует волочить тебя за собой повсюду! Если я брошу тебя в деревне, кто знает, может, к утру от нее ничего и не останется.              Отвечать на грубость Феи не захотелось. Да и Хонджун скоро понял — в этой дуэли ему ничего стоящего не добиться, а потому он предпочел лишь терпеливо вглядываться перед собой в надежде высмотреть пики жарников, раскинутых Стаей в честь окончания нового дня.              Лес казался Хонджуну нескончаемым. Чем дальше в глубь — тем темнее, холоднее, боязливей, и вот уже ветки видятся костлявыми конечностями мертвецов, а мшистые пролежни — зыбучим песком, что раздробит тебя безжалостно. Но было еще кое-что зловещее, и не столь пугающее, сколько вызывающее не самые радужные мысли. Вонь. Хонджун выяснил — в Утэлисе, кажется, воняет вообще все. И не привычными отходами заводов, не пылью городских дорог или хотя бы болотом. Нет здесь Человеческого влияния. Тошнотный запах источало волшебство и его потомство. У Хонджуна засвербело в носу — быть может, это только тонкий шлейф Есановой пыльцы, но вперемешку с остальными ароматами он превращался в пульсирующие узлы головной боли, слабость и острое желание напиться пресной воды до отказа.              Хонджун почувствовал, как мозолями запузырились его стопы.              «Костры для Перевертышей и Волков — традиция, как и наши ужины» — поведал Есан. «Они сжигают их, особенно праздно благодаря мир за очередной прожитый день». Когда он посвящал Хонджуна в обычай своих соседей, его губы слегка подрагивали в наивной радости — с Перевертышами дел Феи не водили, но…              — Что-то теплое мечется в груди при мысли о том, как же мы все похожи, — проронил Есан неспешно, чуть приподняв подбородок.              Задержавшись, он вглядывался в рассыпанные по небу белесые звезды. Хонджун тоже приподнял голову — и то, чего он не замечал от расстройства, заставило его вдохнуть поглубже. Звезды в Утэлисе были ярче. Ярче, больше, сплоченнее — гурьбой они собирались в разных частях бездонного неба, точно молочные капли, сбежавшие из разбитого стакана. И даже тучные облака, рассекавшие пятнистое полотно вдоль, не скрывали их света — звезды в отместку светили ярче.              — Что там летает? — Хонджун вскинул носом, заметив непонятный объект в ореоле луны.              — Парящий город, Лапур, — улыбнувшись себе, Есан вернул взгляд к земле. — Резиденция Эльфов и Верховного Судьи.              — Жесть, — небрежно выронил Хонджун, присвистывая. — Но разве нахождение так высоко не делает их… отличными от всех вас? Мне казалось, в Утэлисе все равны…              — Мы равны, — заверил его Есан. — Просто Эльфам… Известно немного больше.       

      ༄

             По обыкновению костры ведь рыжие, да? Вот и Хонджун, упершись в столп ядовито-зеленого пламени, источавшего кислый запах по округе и терзающего вихрем черного дыма небосвод, пристыл к земле бетонной колонной. Стоило перестать удивляться.              — Это нормально? — только и вырвалось из его занемевшего рта.              Как бы то ни было, Есан, которому и предназначался вопрос, выглядел столь же изумленным.              — Нет, — и, не известив Человека, он рванул вперед — на свет, на едкий дурман, туда, где костер пожирал остатки уже считанного дня. Хонджуна вновь замутило.              Плотный смог, устлавший округу, забивался в нос и уши, пепельной веялицей обгоняя дыхание. Землю под стопами припорошило, черной вязью по стволам размазал свирепый, гнилой огонь — тонкие ветви обгорели и обрушились, затрещали под нетерпеливыми ногами. Есан все продолжал бормотать себе под нос исступленно, пока Хонджун, едва сдерживая потуги, задыхался от смрада и жег голые лодыжки о тлеющие обрубки. Вблизи пожога — могучего, яростного, — желудок Хонджуна предательски пережало, и исторженное из сникшего тела более напоминало сам желудок, чем его содержимое. Склизкий кровавый сгусток, приземлившийся под ноги, наскоро впитался в прожженную землю.              — Уен! — спотыкаясь о терзавшие почву корни, Есан тянул чужое имя и позволял отчаянию срываться со своих губ. — Уен!              Хонджун, задержанный своим происшествием, не поспевал за Есаном, ринувшимся прямо к очагу. Почему тот звал Уена? Что за тайна оборачивалась сажей прямо здесь, в глухом лесу? И отчего запах, источаемый нечеловечно зеленым пламенем, так отчетливо веял смертью?              Истощенный бегом, Хонджун припал на колени, стоило стае наконец показаться воочию. Вот только происходившее здесь, умело запрятанное за эпохальными стволами и слепящим заревом странно разнилось с тем, как Есан описывал проводы дня прежде. Волки, склонив головы, припав лбами к почерневшей тверди, не пиршествовали и не рычали в восхваляющих свет песнях. Волки, окружив одну величавую Волчицу, вылизывали ей лапы и раздирали пожухшую траву беспамятно. Волки позволяли метким искрам обжигать свою шерсть и намеренно близились к пламени.              Волки плакали. И если гнетущее бессилие имело физическое проявление, то таким оно и было — воняющим, отравляющим, вязким.       

      ༄

             Есан боязливо оглядывался — Уена нигде не было видно, а своими тягучими воплями он мог и навлечь на себя беду. К сожалению, изучение засаленных томов вместо сухих Эльфийских опусов давало ему и знание о соседских обрядах и обычаях — например, о том, к чему же стаи жгут зеленые костры, столь омерзительно душащие.              «Есан, ты нужен здесь». Шестикрылые бабочки никогда не нападали без причины — напитывая свои некрепкие тельца сладостью жертвенной крови, заточенной пастью они отравляли и мозг, передавая во владения чужих извилин сообщения, только им известные. И знай Есан заведомо, что же значили слова, произнесенные Уеном в крайнем отчаянии, он бы бросил Хонджуна в спутанных чащах без раздумий. Он мог долететь, прохудив крылья и изранив нежные предплечья, но он был нужен Уену. И Есан опоздал. Костер пред ним трещал, задирал свои верхушки насмешливо, жалил по щекам едким соком плюща. Костер пред ним пожирал невинные, не увидавшие еще своего первого новолуния, глаза тщедушных щенят, так скоро вкусивших смерть. Вот, что произошло с волчатами. Вот, почему плакала Юнона. И Есан не мог им помочь.              — Эй, Есан, — в паре метров вдруг предстал Хонджун, вырвав Есана из болотистой пучины сожаления. — Я отыскал Уена! Он там, за деревьями, вместе с Саном. Только…              Есан вспорхнул: хилым мотыльком он заоглядывался по сторонам, в надежде увидеть Уена где-то неподалеку. Не стал бы тот, в самом деле, прятаться в сырой глуши? Вот только Хонджун, как-то пристыженно скрючившись, указывал совсем в другую сторону — туда, где, по предостережениям, можно завязнуть в гнилостных глубоких болотах. Уен, помнится, рассказывал, что у них с Саном было их особенное место.              Отдалившись от прощального зарева, Есан сумел вздохнуть полной грудью воздуха, менее отравленного отходами испепеленных останков. Уход Уена в своих причинах был как день ясен — нелегко это, созерцать воочию изничтожающий всякое напоминание о молочной жизни огонь. Уен до такого излишне чувствительный. Вот и сейчас, пораженный смертью целой волоки помета, он разбивал драгоценные слезы о ивовый помост, застыв в руках Сана; а блеклый лунный свет, точно ниспослание Луны-защитницы, объял их макушки белесой насыпью. Есан притаился за деревом рядом, не решаясь нарушить момент исцеляющей близости.              Слезы Уена стыли спешно, ударялись о засученную трухлявую кору и адулярами неправильной формы скатывались с помоста в сверкающую воду. Сан, подхватив утомленное лицо любимого, успевал поймать некоторые из них в ладони. Он рассматривал их на свету, растирал в пальцах лунные камешки, а после прятал драгоценность в карман — Луна ему свидетель, советчица и опора, — а после, Уен знал, Сан переложит их в хрустальный бутылек, накроет сверху холщовым лоскутом, чтобы однажды, в звездной ночи, слушать, как гремят друг о друга украденные у Уена отголоски отступившей боли. Сан хранил слезы Уена, будто те представляли ценность, сравнимую с алмазом, хоть и являли собой хрупкие лунные осколки.              — Опять ты, — утирая уголки глаз, Уен расплескивал еще не застывшие слезинки по сторонам. Как назло, они все продолжали собираться и застилать ему обзор. — Зачем тебе их хранить?              — Они красивые, Ву, — возразил Сан. — И я хочу хранить все, что связано с тобой, разве я не говорил?              — Говорил. Тысячи раз, — согласился Уен. Уголки его губ не поднимались, неспособные даже на слабую улыбку. Все это начинало здорово досаждать ему, и Уен решился сменить тему их разговора на более насущную. — Почему вы сожгли их? Почему не могли оставить там, в земле, позволив ей впитать в себя все то, что малыши должны были дать этому миру? Это же… Это неправильно, Сан! Вы всегда закапывали тела своих, но сейчас… Сейчас позволили огню просто забрать их?              — Это было необходимо, — с горечью проронил Сан. — Минги сообщил, что никто из них не знает, отчего перестали дышать волчата. И если причина неизвестна, Стае нужно уберечь себя от опасности, что может настичь их. Что, если бы этот смутный недуг отравил и землю? Что, если бы отравленная земля поразила и остальных Волков?              — Так почему они не трогают Юнону?! — взъелся Уен, вырываясь из согревающих его обиженную ледовитым ветром кожу объятий. — Сан, она больше других связана с этими волчатами, так почему никто не спешит подозревать и ее? Ваша праведность двулична, не находишь?              — Будь я неладен, Уен! Она Мать-Волчица стаи, переживающая горе, а ты и ее предлагаешь предать огню?! — Сан не на шутку разозлился, и от внезапного порыва ярости шерсть клоками запестрила по его телу. — Извинись, Уен. Пред нерушимыми правилами, пред…              — Я извинюсь лишь перед тобой, ведь знаю, что для тебя значит Стая, — посуровел Уен. — Но от слов своих не откажусь. Мыслю я достаточно справедливо.              Нахохлившись, Уен обернулся к воде. Его губы поджимались, а в глазницах вновь стекались изуродованные обидой и негодованием драгоценности.              — Пойдем, нам нужно отыскать Минги, — Сан потянулся к пикси, выглядевшему совсем дурно. Уен оттолкнул его руку, шмыгнув носом.              — Я не смогу пойти туда, — поспешил объясниться он. — Не после того, как ты рассказал мне все это. Зря я здесь.              — Мы оба знаем, что Пикси и Перевертыши обязаны жить в мире и понимании друг к другу, — наконец сумев поймать чужие верткие плечи, Сан встряхнул ослабшее тело, обращая на себя внимание своего возлюбленного. Он низвел свой тон до успокаивающего шепота. — Но все в порядке, если ты, Ву, так и не привык к нашей иерархии. Никто не скажет тебе ни слова, ведь ни ты, ни я не расскажем о твоих доводах остальным, верно?              — Верно, — отозвался Уен слегка опасливо.              — Нам неизвестна эта хворь, Ву, но мы не можем подозревать всех и каждого. Иначе отношения меж Стаей окажутся под угрозой, — поймав понимающий кивок, Сан решился притянуть Уена поближе. — Так понятнее?              — Волчат жалко…              Обездоленный радостью помост разошелся в жалобном, тревожном вое. Все же, состраданием Уен обладал более, чем солидарностью к действиям Стаи.       

      ༄

             На пророчества невозможно повлиять. И эта заповедь — то основополагающее, что запомнил Есан с первым своим видением. Утэлис не потерпит вмешательства в установленную им Судьбу, источит до крупицы естество и оттолкнет с силой, сродни разыгравшимся в шторм волнам. Утэлис беспощаден и жесток, и воспротивиться ему — подвести себя к самой смерти. Этому учили эльфы. Этому учил Юнхо Есана, столкнувшегося с неспособностью изменить увиденного. Пророки предупреждали, давали знать о последствиях, но никогда не могли замедлить, отложить, изничтожить предначертанного. На все в Утэлисе была своя воля. Воля, неподвластная ни Луне, ни Звездам, ни магическим увещеваниям или мантрам.              Способность предсказывать фрагменты будущего — отнюдь не подарок. Она скорее яд, сказал бы Есан, отрава, грызущая кожу и слепящая глаза. Будь у него выбор, он бы, верно, предпочел родиться без крыльев и надлежащих врожденных талантов. Жить бесталанным к пророчествам значило не испытывать всей той боли, гнетущей его голову. А иногда и той, что резала по запястьям калеными кинжалами и ржавыми серпами — в прошлую календу Есан, помнится, решил, что настало его время лишиться крыльев. Как и сейчас: ему вдруг почудилось, будто мертвое глумливое пламя объяло его тело, точно волчат мгновением ранее. Есан горел, не осознавая криков, срывавшихся с его губ, и наблюдал сквозь сжатые веки, как огонь переходит на размазанные следами земли, островки прелой травы и ягодники, на подгнившие массивные корни и осыпавшиеся в недавнем урагане одинокие листья. Посреди безжалостно охватившего лес костра вырисовывалась кучка коротких, изящных косточек, обгоревших до черноты, но не истерявших еще былого очертания. Волчьи черепа, абсурдно маленькие для такой широкой пустоши, скатывались с груды и рассыпались в ноги к Волкам, в исступлении замершим вокруг. Юнона, воздев морду к небу, задрожала.              Дрожь ее скоро переросла в лихорадочные метания: лапы бились о черную землю в беспокойных шагах; глаза, заполненные до отказа мутной водой, не находили, на чем им остановиться. Юнона рычала, набрасываясь на утихающее пламя, не поглотившее ее сокровище до конца, и раскрывала пасть, стремясь выцепить то, что так долго таило в себе жарево. Ее волчата. Останки ее волчат, иссохшие и потрескавшиеся, лежали там, где языки кострища ранее плясали в обезумевшем стремлении стереть с лица Утэлиса неизведанную болезнь. Но теперь обезумела Юнона. И безумство Матери-Волчицы, безумство огромной волчьей туши, ныне пребывающей на грани меж сознанием и явным безудержным разъярением, не поддавалось никакому спасению. Они не спасут Юнону. Юнона более не спасет никого.              Есан засвидетельствовал то, как хаос, вслед за Волчицей, подхватил и остаток стаи, безнадежно принявшей рассвет своего очевидного конца. Но пророчество, сошедшее столь же быстро, как проклятая спесь настигла его голову, обрывалось здесь. Чаща вновь приобрела первозданный вид — тени полысевших крон трепетались на легком прохладном ветре, хлюпала и чавкала отсыревшая почва под ухом и не оказалось рядом ни отголоска зеленых огненных розг. Кожу Есана жгло, крылья чесались, придавленные спиной, а во рту иссохло. Спустя некоторое время он понял, что лежит в чьих-то руках. Да и голоса извне терялись за воем сошедшей с ума Волчицы, прорезавшим его разум столь отчетливо.              — …ан! Есан! — наконец различил он. — Утэлис тебя храни, ты слышишь вообще?!              Уен. Есан бы не сыскал на всех шести Лунах выхода, если б тот, кто держал его на своих коленях сейчас, оказался Хонджуном. И думать не хотелось ему о том, что Человек его докоснулся.              — Слышу, — просипел Есан. Звуки мешались в его горле с сухим хрипом. — Нам… Нам нужно отыскать Минги.              — Это было пророчество? — боязливо поинтересовался Уен. Его силуэт наконец принимал для Есана привычные очертания. — Ты не сможешь ровно ходить сейчас, даже не пытайся!              К своему отстраненному удивлению, Есан ощутил, будто ноги его стянуло медовой пленкой.              — Эй, но… — Есан часто моргал в попытке согнать пелену, застлавшую его глаза. — Мы упустили много времени?              — Пару «Песен заблудшей ромашки», не более, — заверил его Уен. — Но, правда, Есан… Не вставай. Твои ноги сильно обгорели.              — Обгорели?              Иногда, Есан знал, пророчества способны обретать физическую форму. Он сталкивался с этим ранее, однако не было на его памяти случая, когда бы видения оказывали вред и самому телу, будь то ушибы, ожоги или иные раны. И если кратковременная потеря слуха или зрения проблемы не составляла, то неспособность подняться на ноги — напротив.              — Как такое… Может быть? — подал голос Хонджун, приникший к корням неподалеку. Лицо человека подернул ужас, а беспокойные руки сжимали плечи. — Я-… Я сам видел, как на твоих ногах проступали ожоги, но никакого огня… Огня не было…              — Никто не увидит того, что вижу я, — прокашлялся Есан. С подставленным Уеном плечом он сумел принять сидячее положение. — Вот только, иногда… Видение поглощает разум. И, заставив себя думать, что я и впрямь горю, мои ощущения перенеслись в реальность.              Штанины у Есана обуглились до бедер. На поверхности икр и коленей плыли багровые пятна, обрамленные коричневатыми корками и желтушными пузырями; кожа его вздулась и почернела, а вниз к лодыжкам спадали обильные прозрачные дорожки какой-то жидкости. И здесь, рядом с озером, посреди болотистой чащи и волчьего пристанища, исходивший от него цветочный запах казался сущей нелепостью.              — Хватит трястись, вы оба, — Есан перевел взгляд с Хонджуна на Уена. — У нас есть проблемы и похуже.              — Что может быть ху…              — Останки волчат не догорят, — оборвал Есан. — И Юнону, увидевшую их, поразит безумство. Нам нужно предупредить Минги, ведь только он, обличившись волком, сумеет ее сдержать…       

      ༄

             Что-то странное происходило. Отсутствие рядом Сана мало утешало, но внимание Минги сосредоточилось вокруг огня, чье поведение казалось неестественным даже для костра, вынужденного забрать с собой в небытие бездыханных волчат. Еще с самого начала, с обнаружения Минги сгруженных в яму более не живых тел, что-то шло совсем не так. Их грязная шерсть в этой могиле, вырытой наскоро обессилевшими лапами, казалась неправильной. Они не должны были лежать там. Вчерашние жильцы, выбиравшие пережеванное мясо вместо материнского молока, учившиеся охоте, но не умевшие даже стоять на своих восковых коротких лапах, не должны были лежать в сырой яме, задыхаясь от земли, забившейся в розовые ноздри. Что убило их? Что убило счастье Юноны в одночасье? Чем их стая, возлагавшая надежды на будущих вожаков, провинилась пред Утэлисом? Ответы, погребенные меж сцепленных до нерва клыков, никак не показывались. Ломая голову над ними, Минги отказывался мириться со свалившимся на долю Стаи горем. Кто-то проклял их? Луне не понравилось, как Стая вела охоту? Кто-то… отравил волчат? Разгадка будто бы металась совсем неподалеку.              — Минги!              В попытке отдышаться Сан — неотесанный и нахватавший в волосы репейника, — лбом втесался в плечо Минги, следившего за обрядом с некоторого расстояния.              — Огонь гаснет, — шепнул Минги в ответ и, собравшись продолжить наблюдение, обернулся против от взвинченного друга.              — В том-то и дело! — рявкнул Сан, воротив чужое лицо обратно к себе. — У Есана было видение, Минги, и у нас совсем нет времени. Огонь затихнет и явит за собой недогоревшие кости…              — Не говори только…              — Юнона увидит их. Вряд ли я должен объяснять тебе, что произойдет с ней следом, но… — Сан замялся. — Тебе нужно обернуться. Нужен будет кто-то, кто сдержит ее безумство.              Пророчества не обернуть. И Минги был бы рад узнать способ противостоять этому глупейшему правилу, ведь для чего являть неизбежное? Огонь растворится во мгле, ночь по рукам и ногам свяжет, лишь бы предначертанное исполнилось секунда в секунду. Время, как ему и следует, окажется подгаданным с дотошной точностью. И все же, разгрести последствия, зная их, гораздо проще. Сколь бы не расстраивала Минги Судьба их Стаи, сейчас ему необходимо выяснить, как же эту Судьбу облегчить. Юнона обезумеет. Юнона обезумеет, но Минги отыщет, ухватится за ту возможность, что не даст им пасть глупыми жертвами проделок свыше. На все воля Утэлиса. Если Утэлис не покровительствует, но требует с Минги смелости — он ее увидит.       От огромных легких пламени, раздувшихся прежде в высоту до крайней звезды и в ширь до макушек сосен, остались лишь волдыри язычков — мерзких, трескучих, жалящих и не жалеющих. Жалостью у них, стало быть, считалось пренебрежение — к Стае, к ее горю, к слабости матери, очарованной любовью и сраженной смертью. В остекленевших глазах Юноны искажались правдивость и, вместе с ней, неверие. И лишь по тому, сколько ярких зеленых каракатиц пересекли воды ее раздутых зрачков, Минги вдруг осознал — любая секунда, отсчитанная им, станет роковой. Не медлить, не бояться, не…              Не надеяться на благой исход.              Бутоны захлопнулись наглухо. И ветки, что томились за пышным цветением, выбрали распуститься куда краше: налились отчаянием, проскоблили клыки, горечью обогнули к подбородку. Шерсть у Минги взмокла. Серые губы Юноны затряслись в шаге к оскалу.              Сейчас.              Просвистевший над вздернутыми ушами ветер разнес по поляне пепел и тут же стих. Скрипучий скулеж, слабый и до того вымученный, вторил пеплу и устелил короткую обожженную траву в их родном, погребенном одним общим горем волчьем кругу. Юнона, сотрясаясь, сделала хромой шаг и подалась к останкам ее же крови и плоти. Черные косточки, тонкие — будто рыбьи, стуча друг о дружку и редкие камни, развалились по неглубокой яме. Рык. Отчаянное, неумолимое желание матери обрести единение с утерянным. Огонь вспыхнул вновь, едва ли устойчиво затрепыхал вокруг приоткрывшейся завесы — тайны, ужаса, скорби.              Волчица завыла. Обогнув на дрожащих лапах пламя, она, собирая в длинные когти черную землю, подгадывала секунду, в которую ринется за украденным хворью счастьем. Промеж ядовитых удавов то и дело мелькали силуэты милых ей черепков; Юноне чудились искренность и звезды, похороненные в глазах ее детей под насыпью погоревших цветов юности.              Тихий момент сожаления. Момент воссоединения матери с мыслью о первых шагах и шерсти, не успевшей напитаться молоком. Момент, что она стремилась закрепить на челюсти раскаленным намордником. Там ее малыши. Ее любовь, ее слезы, ее боль. В опустевших дырах должны были засиять глаза. Еще раз, всего лишь раз, — Юнона хотела убедиться, насытиться их светом и наполнить душу лаской. Позволить ласке, огненному ее зеву поглотить и себя вслед за павшими хрупкими… Детьми. Ее детьми.              Животный рокот завибрировал по земле. Накрыл медным куполом онемевших в незнании Волков, набатом раскрошил ребра на пары. От гула разъяренной Мати, обессиленного, но звенящего по меди и поломанным ветвям, застыл всяк наблюдавший. Минги щелкнул зубами, зарычав, и бросился рывком к Волчице, сунувшей длинную морду в отравленную пылающую зелень. Зарывшись носом и разинутой пастью в останки, Юнона терзала и разламывала натиском грубых когтей сухие кости, выла и молила, воздевая красные от жара белки к звездам. Она тряслась, крупно дрожала, пока жесткая шерсть на ее щеках, шее и грудине обугливалась от близости с огнем. Когда кровь, выкатившаяся с ее век вместе с крупной гурьбой черных слез, закапала на раздробленные угли, Минги наконец вгрызся в ее шкирку зубами. Не жалея и не уподобляясь чужому горю, но внимая буйному рычанию, он яростно вонзил крепкие клыки в напряженную твердую плоть и поволок отнюдь не податливую Волчицу в сторону, тут же откидывая безвольную тушу наземь. Юнона заскулила, поджимая хвост; черный лоск ее шерсти потускнел от земли, налипшей к поту, крови и ее больному отчаянию. На зубах Минги скрипела свежая кровь. Кровь его Матери.              Тяжело вздымая горбатую спину, Юнона приподнялась на ослабших лапах. Ее морду и бока перебивали багровые ожоги, шерсть свалялась в клочья у лап, розовеющая плоть зияла в ранах у ушей и губ. Шрамы, обретенные ей в попытке воротить то, чего так скоропостижно лишила ее Луна. В ее красных, размытых грязью, кровью и отчаянием глазах, стыла скорбь. И, разъяренная, огромная волчица бросилась на Минги, застывшего камнем у пламени и позволявшего тому опалять его враждебно напряженный хвост.              Волки, притихшие от внезапности происходящего, вдруг загремели наперебой. Вместе с Юноной они сталкивались с Минги, выпуская когти и титановые челюсти. Минги знал, чего ему будет стоить эта бойня. Совсем не пролитой крови — Волки таранили его, гавкая, скуля, вонзали в спину острия грубых когтей, вгрызались в его одеревеневшие мышцы, вязкой пенистой слюной смачивали новые и новые увечья. Раны зарубцуются, но Минги уже никогда не сольется со стаей в доверии и понимании — он напал на Мать-Волчицу. Он напал на собственную же Мать, притиснув закаленную необходимостью и ответственностью лапу к ее дряхлой, черствой грудине. Юнона задыхалась, придавленная к Земле его крупным телом, но в ее бесконечно бегающих выпученных глазах все еще метались отравленные каракатицы и шипы с обугленных стеблей. Поглощенные одним недугом Волки сплелись в общее безумство и вдруг осели на землю — выжидая, видимо, повода.              Но Минги, отняв лапы от закряхтевшей Волчицы, поджал хвост. Уходя на свою последнюю охоту, Волчий вожак наказал Минги защитить их Стаю во что бы то ни стало. Но Минги, не стерпев прокаженной угрозы Судьбы, только и сумел, что самому стать опасностью их общему благополучию.              Заскулив, он обернулся к поверженным выбросом его собственной магии Волкам — те дышали неровно, зализывая раны на боках. А после бросился в темень леса с той силой, что еще пульсировала в его раненых конечностях. Подальше от родного Дома. Туда, где никто не посмеет его винить.       

      ༄

      Сверкающие слезы Уена терялись в желтой траве, когда он, согнувшись и припав на колени, зажимал рот в попытке не издать пораженного крика. Зеркало драгоценности, растерянное его глазами, более не отражало лунного света — кроваво-красная, зеленая и угольно-черная рябь теперь пришла тому на смену. Несчастье Волков, их погибель и их отрешенность от действительности искажались и преломлялись в безрассудности; верой и правдой; сердцем и пастью. Видеть то, как Стая сплелась в тугой клубок и рвет друг друга на части, оказалось сложным. Никто не виноват. Никто не прав. Сан прижимал Уена к своей груди, бледными пальцами терзая его костлявую спину и дыша лишь пыльцой, застрявшей в рыжих волосах.              — Что они… — Хонджун не понимал, отчего Волки, казалось, слушавшие Минги прежде, так отчаянно теперь рвали на нем шкуру. — Разве он не их Вожак?              — Нет, — Есан затараторил, покусывая синюшную губу. Он полулежал у дерева, не имея возможности двинуться из-за озвученной им ранее боли. Ожоги, стало быть, отзывалась у него во всех конечностях. — Их Вожак покинул стаю в прошлую зимовку, а порядки перекинул на Минги. Вот и вышло, что он обязанный. Вот только…              — Юнона?              — Юнона, — подтвердил Есан. — Мать-Волчица неприкосновенна. А он ее ранил.              Оглядев состояние ног Есана, прикрытых его же накидкой из плотного льна, Хонджун вязко сглотнул. Ужас за ужасом, ярость — непоколебимая, шумная, по существу своему животная. Волшебный мир, как же. С очередным собачьим визгом, хлынувшим по залитой сажей поляне, он крепко прижал липкие ладони к замерзшим ушам. В барахтающиеся по траве громоздкие волчьи телеса Хонджун не вглядывался — брызги смоляной крови, желтая пена, выдранные клоки шерсти и грязь, забивавшаяся в уши. Звери, сподвигнутые злостью. Вполне реальные твари, чудища, чтущие собственные порядки. Дети, не щадящие и родного брата под сломанным клыком Матери. Люди бы обозвали это патриотизмом в отношении к Родине. Для себя Хонджун обозначил это верностью. Высшим, что называется, благоговением.              Минги уже чуть дышал. Хонджун догадывался — обладание званием «Вожака» обязует иметь и силу, не сравнимую ни с одним другим твоим собратом. И волны, словно и сам Минги изнутри пылал в неистовом пожаре, испускаемые огромной озлобленной тушей, невозможно было не ощутить. Ранее Хонджун заметил, каким образом волшебство и все с ним под руку существующее влияет на него самого, что, конечно же, не выяснилось чем-то удивительным. Потому и выбросы магии Минги, сопутствующие его гневу, раздавались в Хонджуне отгласами тревожного и ненасытного чувства — слабости. Хонджун чувствовал себя слабым. Под этим широким небом, против кровавой бойни сплоченной Стаи, с пережитым на сердце и неприязнью нового для него Мира. Утэлис, будь он неладен, точно решил, что Хонджуну уж совсем скучно живется. И в этой мясорубке злостные ощущения, физическое недомогание, спутанность мысли за мыслью — превращались в копоть, какую Хонджуну ни в жизнь не оттереть с собственной кожи. Вокруг пахло жженой шерстью, гнилью и медью. Глаза у Хонджуна закатились к Луне.              Неужто Минги убьет Юнону? Ослабев, Волчица, еле переставлявшая раненые ноги, распласталась на земле. Минги возвышался над ней, и в его мутном взгляде метались сомнения, кровавые капли и раздутые до небес сожаления. Остальные Волки, прижав к голове уши, утихли в ожидании. Сейчас все решится. Сейчас непоколебимая ничем Воля столкнется с необходимостью выбора. В конечном же итоге все они, Хонджун решил, перегрызут друг дружке глотки. Ни Вожака, ни Матери. А стая без лидерства — попросту кучка растерянных дворняг.              Но Минги сделал свой выбор. Глядя на то, как поверженный не то совестью, не то братским единством Волк берет направление в темный пролесок, Хонджун и сам вскочил на ноги. Разве что не стал кричать.              — Эй, и куда он теперь? — воскликнул Человек, обернувшись на своих компаньонов.              У всех них почему-то остекленели глаза.              — Может, догнать его?              — Попробуй, — усмехнулся Есан, махнув рукой. — Он теперь предатель для Стаи, и никто не примет его обратно.              — А вы? Вы примете? — заторопился Хонджун. Отходы несправедливости застряли в его носу грубым перышком. — Сан, он ведь твой друг! Ты не думал, что с ним будет?              Сан рыкнул, продолжая гладить голову совсем поникшего Уена — единственного обернувшегося вслед беглецу.              — Друг, — повторил он. — А тебе какое дело? Ты, человек, станешь читать мне сказки о том, как поступить с другом? Он сделал свой выбор, Хон-джун, — растянув имя в долгие слоги, Сан покрепче прижал к себе Уена и оскалился. — Если хочешь быть героем только оттого, что другого нутра — беги. Беги за ним, глупый ты человек. А у нас здесь на все своя Воля.              Проглотив уже заготовленную реплику о том, что волей можно бы и поступиться, Хонджун вперился взглядом в Есана. Тот, постукивая пальцами по корням, прикрыл веки.              — Мы не собираемся тебя держать, — протянул он, чуть засипев. — Ты здесь и дня не пробыл, но, кажется, думаешь, что так уж много значишь для всех нас. И пусть я тесно связан с самой Судьбой, пусть я и был осведомлен о твоем появлении, я все еще не знаю о цели, с которой ты сюда прибыл. Стало быть, об этом известно лишь самому Утэлису…              — Опять этот ваш Утэлис, — с горечью шикнул Хонджун.              — Такой завелся порядок, — улыбнулся Есан, и его улыбка показалась Хонджуну самой искренней, какую он видел за все время своего пребывания здесь. — Но ты из Мира, где своей Судьбой распоряжаются сами. Иди, Хонджун. Может, без тебя рядом мы и освободимся от всех тех бед, что ты за собой привел. Люди… Не лучшая для нас компания.              В последний раз вдохнув прожженного воздуха — Хонджун еще нескоро сумеет избавиться от гнетущей липкости, застрявшей в ноздрях, — Человек, не оглядываясь, развернулся к лесу. Он не знал, куда идти. Как и не знал того, зачем Судьба подставила его под это неродное звездное небо. Ни правил, ни порядков — не знал. Знал лишь, что за ответы ему придется выложить палачу-Утэлису оба своих легких. И пару пальцев с ног в придачу.       

      ༄

             Хонджун бежал. Бежал по следу, оставленному широкой волчьей лапой, протоптанному во влажной почве и смердящей листве. В ночи и гуще неизученного человеком леса, куда и нога любого другого существа ступала редко — одни лишь Волки да их добыча, видно было чуть дальше носа. С трудом высмотрев и без того обрывистую дорожку, разворошенную Волком и его расстройством, Хонджун стал ориентироваться на слух. И лес совсем не молчал. Он клевал, клацал челюстями, щелкал ветвями и шуршал в дуплах. Насекомые стрекотали вокруг, сверкали крылышками; несли в лапках звезды, а в хоботках — опасливость. Ночная оживленность муровала продрогшее от прохлады тело Хонджуна в кокон из сомнений и неуверенности, вплетала в волосы и позвонки нити страха; по ушам бил морозец. Поздно.              Слишком поздно реальность настигла Хонджуна и, приказав остановиться, выудила из его печени осознание — он один. Он один в этой чаще. И он Человек.              Лес вокруг него — не подъем в Ивангсан, когда он запасся бы водой и с забвением туриста сумел бы рассмотреть всякий листочек. По звездам не разберешь дороги, а Луна наставит только палок в сбитые долгой ходьбой ноги. Хонджун поспешил в деле, не терпящем ни спешки, ни отлагательств. И все-таки, подготовиться стоило.              В отдалении гоготали чайки. Вряд ли местные зовут их чайками, но где-то там, сквозь межпространственную дыру и пару десятков километров к дому, сквозь набившую оскомину Судьбу и чужеземное Божество, — кричали точно они. Мысль о доме расстроила Хонджуна. Он скучал и, скучая, лишался всяких сил.              — Чертов Утэлис, — уныло пробормотал он. — Так уж необходимо тебе было отправлять меня в подобное место?              На его пути встретился низенький бук, укрывший землю своими тяжелыми угловатыми ветвями. Под густой листвой пестрила в траве странная ягода, будто бы брусничная, но на лунном свету тускло мерцающая синевой. В пальцах ягода тут же рассыпалась в синюю пудру, и Хонджун поспешил обтереть руку о ткань и без того замызганных штанов.              След он уже давно потерял, а в какой-то момент — и звук. Примостив спину к облюбованному ягодами и одной золотистой птичкой буку, Хонджун вытянул по траве ноги и осмотрел свои грязные колени. То еще испытание. Голову снедало отнюдь не скромное желание податься к небу — придаться злости и кричать, кричать во всеуслышание, чтобы в самом Лапуре, застрявшем тенью в диске полной Луны, слышно было. Кто-нибудь. Хоть кто-то, кто сумеет ему помочь. Разобраться, разузнать; вновь оказаться дома. Ведь тут, под скромной крышей старого бука, в окружении непривычно маленьких птиц и несъедобных ягод; в чужом, враждебном и больном Мире — ни мягкой постели, ни дружеского плеча, ни гула метро под подошвой. Ни души.              Какие у Хонджуна были проблемы? С какой мыслью он закрывал глаза вчера, выбирая удобную для сна позу? Что он ел вчера на завтрак? Он не мог вспомнить даже отдушку своего геля, — там, в его крохотной квартирке с пыльными окнами, — ведь любой запах заглушала теперь вонь волшебства, болот и крови. Где-то рядом пасло собакой. Собачьим потом, сырым мясом и водорослью.              — Ты-то здесь как оказался?              Вздрогнув, Хонджун, уже провалившийся было в настороженную дремоту, повернул голову. Огромная волчья морда со стекающей с губ слюной вывернулась на него в ответ.              — Дошел.              И, будто в подтверждение, Хонджун указал пальцем на свои ноги.              — Не долетел же, — гаркнул Волк и несмело подошел ближе. — От Людей, видимо, не скрыться. Сколько уже веков пытались… И все равно ты тут оказался.              Шаркнула трава под тяжелыми лапами. Аккуратно подогнув их, Волк опустился к земле и уместил морду на бедре Хонджуна. Поджал уши.              — Болит, Минги?              Свою небольшую ладонь Хонджун уложил на широкий лоб Волка, стараясь не задеть плеши, зиявшей точно посередине. К шерсти Минги прицепился репейник, и Хонджун стал заботливо вычищать его, откидывая колючки в сторону — туда же, где росла пудровая ягода.              Минги благодарно заскулил.       

      ༄

             Весь путь до пристанища Минги — а таковое все же имелось — Хонджун не переставал ругаться и шипеть на Волка, петлявшего меж деревьев и не применившего и доли аккуратности к пассажиру, занявшему его спину. Добираться было к самым дальним лесным рядам, и волею нежелания растрачивать еще больше времени они решили, что самостоятельно Хонджун и трех ягодников не одолеет. Уцепиться за короткую, но спутанную шерсть на загривке Минги Человек не сумел, вот и трясся весь, подобно тростинке в шторм, то и дело норовя скользнуть в бок и собрать носом болотную кашицу.              — Далеко нам еще? — поинтересовался Хонджун, уже привычным движением огладив Волка по лбу.              — Деревья уже редеют, — проурчал Минги. — Без тебя я бы оказался у моря в два счета. А теперь у нас, видать, знакомство с местными красотами. Что мешает просто стиснуть мою шею и оставить попытки вызвать у себя корабельную хворь?              — Очень романтично, — Хонджун скептично фыркнул, назло задев крупный ожог на шее Минги, еще блестящий от незатянувшейся плоти. — Вот так хочешь?              И тут же Минги звучно рыкнул, переметнулся через гряду валунов широкими прыжками и стал набирать скорость. Со страху Хонджун похолодел и напрягся, но замолчал. Теперь ночной воздух царапал его щеки куда ощутимее.              Вервольф обжил неказистую пещерку в прибрежной скале, скрытой за негустой мангровой порослью. Ранее, — поделился Минги, — деревья и вовсе росли в воде, да только после солнечного отлива в прошлую Эльфийскую оттепель море отступило от леса на добрых два китовых хвоста и образовало широкий пляж, а заодно и вытянуло воды из дупла этой самой скалы. Вид отсюда открывался прелестный — весь небесный холст на ладони. А чайки, именно так Хонджун вызвался их называть, играли в пятнашки на сверкающей гальке.              Внутри самой «берлоги» уже потрескивал костер из сабелек-веточек, выложенный по краю скошенным розоватым камнем. На продавленном тюфяке Минги расстелил тоненький войлочный матрас, а подушкой служил соломенный стог, сверху укрытый какой-то дырявой ветошью. Зато одеяло добротное — прозябший до костей Хонджун сразу в него обернулся, более не смущенный запахом, который и то источало.              — Сам простегал, — успев обернуться человеком и даже натянуть залатанные не раз холщовые брюки, Минги уселся по-турецки у костра и двинул к себе миску с чем-то, напоминавшим мясные ошметки. — Водиться с Ундинами, знаешь, дело прибыльное. Они жемчуг меняют на что попало, а что не пригодится — запросто отдают. Спросишь тоже, зачем им ткани и дельфиньи усы, раз нагие воды бороздят? Вот и они не знали, а мне — как кстати! Ваше ведь, Людей, наследие. Да и Эльфы наказали укрываться.              Хонджун развел руками, поглубже забравшись в свой пуховый кокон. Пламя отогревало медленно и напоминало слишком уж ярко о минувшем событии, но Человек так и не решался завести разговора. Навряд ли Минги вообще собирался об этом вспоминать — он как ни в чем не бывало шерился крупной ладонью в чавкающем содержимом миски и периодически вытаскивал для себя жилистый мокрый кусок.              — Будешь? — зажав в пальцах мясо, Минги приподнял его на уровень глаз. Хонджун сконфуженно скрючился. — Вот не поверю, будто так часто ваш народ подает сырого кабана. Не хочешь?              — Не горю желанием.              — За тобой миска с ягодами, их хоть погрызи. На одном воздухе ты, стало быть, долго не протянешь.              — Тебе ведь лучше. Умру голодной, но естественной смертью, — покрутив ягоду в ладонях, Хонджун неуверенно сунул ее в рот. — И мясо вкуснее будет.              — Не-е, так не сладится, — мотнул головой Минги. — Ты теперь мне компанию составляешь, раз уж… Раз уж нам с тобой обоим не рады.              И то верно.              В глухом молчании они, Волк и Человек, провели их скудный ужин. А после разминулись ко сну: Хонджун — на самодельное ложе, Минги — поджав лапы и хвост у того в ногах. Холм громоздкой спины Минги поднимался и опускался в теплых вздохах костерка, и Хонджун, слушая, как сопел и хлюпал его большой нос, сам почуял наконец отголоски сна. К его удивлению, спокойного.       

      ༄

             На пять дней ливень занавесил вход в пещеру, откуда Минги выбирался лишь ранним утром в необходимости снабдить их с его спутником хоть каким продовольствием. К концу второго дня штормом выбило пару рыбешек на скалы и лишь благодаря подобным подаркам непогоды Минги и сумел кое-как оклемать своего Волка. Кабаны и кролики разбежались, а ягода, которой Хонджун — был он придирчивее Эльфа в своих предпочтениях — все же смог питаться, вся послетала с кустов и на ее поиски теперь уходило трижды больше времени. Сухие ветви для костра заканчивались, и вечерами, во избежание глупой растраты последних ресурсов, Минги обличался Волком — тем еще мерзляком Человек оказался. Впрочем, вдвоем невзгоды переживать было проще. В одиночку бы Минги, привыкший к нахождению в своей разношерстной Стае, давно загнулся. По Сану только скучал.              — Давно твоего юркотелого не видно, — Ундина, всплывшая к россыпи каменного лотоса, куда Минги обыкновенно выбирался за прибитой рыбой, накручивала мокрый локон на палец и издевательски прикрывала голову другой ладонью. — Поссорились?              — Нет, Юци, — о том, что Стае он больше не мил, Минги выбрал умолчать.              — Это потому, что ты Человека у себя решил держать? — сложив губы трубочкой, девушка даже приподнялась на руках и подставила лицо под мощные струи.              — Давно хвостом дорожить перестала? — возмутился Минги. — Откуда такие слухи?              — Бе-бе-бе, — передразнила его Ундина, плюхнувшись обратно в воду. — Я-ябида ты, Минги! Стал бы Эльф держать к вам путь, если бы я врала? А я знала, что это Человек!              Минги опустился на колени, подозвав к себе девушку рукой. Хоть и шепот был ни к чему — любое слово, пророненное перед Ундиной, совсем скоро попадет в нужные и ненужные уши.              — Человек к нам всплыл с морского дна, — шикнул он. — Слово за слово! Какой такой Эльф к нам отправился?              — Как какой! Юнхо, кто же еще, — скуксилась Юци. — Даже сестры с моллюсковой впадины подоспели, чтобы посмотреть на него. Еще и парусник его держали, представляешь! Хотели, правда, чтобы он в шторм утоп прямо там — таких красавцев, говорят, в море редко повстречаешь. Но Сонхва бы им всем хвосты пообрубал…              Щелкнув хвостатую по лбу, Минги принял из ее бледной руки стеклянную пестрянку — вытянутую рыбку, у которой косточки проглядывали наружу, — и тут же скрутил рыбешке голову. Ливень смыл свинцовые следы его бесчинства с каменной тропки. Юци, сверкнув чешуей в неплотной пене надвигавшейся волны, скрылась в темной пучине.              И Эльфы уже прознали.              В пещере Хонджун, скобливший чьим-то клыком рисунки по отсыревшему камню, не поскупился на пару шуток в сторону вымокшего до потрохов Минги. Сегодняшний обед Человеку тоже по вкусу не пришелся — подобно мелкому грызуну, каких желтоглазые филины утаскивают в клювах в ночи, он схватился за приватизированную им миску с сытной ягодой и орешками и забрался с ногами на тюфяк. Минги встряхнулся, и капли, отлетевшие с его тела, гурьбой осыпались на босые ступни Хонджуна.              — Ты затащил кадку внутрь?              — И даже не надорвался, — хмыкнул Хонджун, заталкивая побольше ягод в щеки. — Что же сделаешь с тем, что у вас пресная вода только с неба? А мне, Минги, кроме воды и ягод…              — У Эльфов и не того отведаешь, — невпопад буркнул Минги, стянув с себя напитанную влагой рубаху. Его смуглая кожа, изрытая новыми и еще не стянувшимися ранами, покраснела. — Они, видишь ли, кроме травы ничем не потчуют…              — У Эльфов? Ты меня уже гнать решил?              Минги мотнул головой, оглядел цветы, выцарапанные Хонджуном за день, и с грохотом привалился спиной к тюфяку, задев человеческую ногу. Хонджун даже от миски своей отвлекся, чтобы подставить раскрытые ладони и позволить Минги уронить в них свой угольный мокрый затылок.              — Я виделся с Ундиной, — начал Минги. — А у них, ты уже знаешь, уши длиннее хвоста. Она и рассказала мне, мол, несмотря на погодные козни, как ты говоришь…              — Приколы.              — Они самые. Так вот, море-то штормит чудовищно, а они отправили к нам засланца. И не абы кого! Юнхо собственной персоной. Юнхо, учителя Есана.              Хонджун повел бровью. Ему это, в общем-то, мало о чем говорило.              — Он тебя заберет к себе в Лапур, — подвел черту Минги. — Я уверен, что заберет. Ты же, вроде как, опасный. Вот и станут тебя изучать. Еще бы, ты только подумай! Да не был бы Сонхва таким занятым, уж точно отправился за тобой сам. Чудо-то какое, да…              — И это говоришь мне ты, магическая псина? — хохотнул Хонджун, хоть и смеяться ему было не над чем. — Пускай наизучаются. Мне бы и самому узнать, какой вашему Утэлису от меня прок.              Поворчав, Минги расправил плечи и умиротворенно захлопнул веки. Хонджун не переставал чесать его за ушами. В отсутствии костра, в полусумраке двинувшегося на них вечера, Минги, сонно причмокнув губами, шепнул:              — Только я с тобой пойду.       

      ༄

             Наутро Хонджуну почудилось, будто бы он находился в сказке. Шум ливня утих, лишь звон разбитых о камень редких капель плескался по груди. Перебегала из уха в ухо трель стеклышек, щебет весенних колокольчиков молил у теплого трепетного Светила и его отростков-лучей, разгуливавших по разгоряченному лицу. Тянуло патокой и ванилью, кардамоном и розовым перцем. Но собачий душок, переругивавшийся с пряностью, рушил любые надежды Хонджуна на сладостное пробуждение в затопленной городским солнцем постели после вязкого кошмара. Кошмар-то наяву. Более Хонджун и не пробовал заснуть.              — Лицо у него приятное, — прожурчал незнакомый Хонджуну голос. — Он точно не оборачивается какой миловидной зверюшкой?              — Я тебя еще и учить должен, Господин Эльф? — а вот рваный бас Минги, вполне родной, различился сразу. — Растопырь ноздри пошире, раз не чуешь. Мне на твоем месте сразу бы стало понятно, что ничем волшебным от него и не пахнет!              Неохотно разлепив ресницы и отдохнувшие глаза, Хонджун смог увидеть нарушителей своей безмятежности. Одним из них, конечно же, был Минги — вполовину обращенный волком, с выставленным трубой хвостом и вздернутыми ушами. А вот вторым, облаченным в изящные струящиеся одежды и перламутровый жемчуг, пустившим длинную вязь волос через плечи к поясу и столь дивно звучащим, было существо, до сегодняшнего дня Хонджуна не интересовавшее.              — Искупался бы ты в мыльных астрах, — выругалось существо. — Ничего, кроме твоей волчьей вони и не слышу. Вот и твой этот провонял, что я бы мог принять его за Перевертыша.              — Да у вас тут все пованивает, — прокряхтел Хонджун, потирая занемевшие за ночь пальцы.              Существо — Эльф, ну точно Эльф! — натянуло любопытствующее выражение и наклонилось к Хонджуну, чуть ли не нос к носу притыкаясь.              — Ты еще и меня понимаешь? — спросил Эльф, заправляя за острое ухо выбившуюся из прически челку. Хонджун несмело кивнул, отодвинувшись к каменной стене. — Я думал, это сработает только на нашем народе! А Человек, Человек-то!              Эльф разогнулся во весь рост, улыбнулся сдержанно и статно заложил руки за спину. И Хонджун бы оценил его осанку да рост, если б знал, о чем вообще шла речь.              — Меня зовут Юнхо, — представился Эльф, и благодаря его представлению картина стала приобретать для Хонджуна определенные образы. — И то, что ты понимаешь меня — результат заклинания, что стерло языковой барьер для всего Утэлиса. Письменности тебе, конечно, не разобрать, но тот факт, что Чело…              — Заладил, черт бы тебя! — перебил Юнхо Хонджун, отмахнувшись. Тот горделиво насупился. — Хонджун. Называй меня Хонджуном, пожалуйста.              Сгладить углы вышло не очень-то и сносно — «пожалуйста» на Утэлисе, кажется, играло роль слова-паразита. А Хонджун и позабыл о том, что Эльфов здесь принято почитать. Святая земля, Священные существа… Кого-кого, а Человека это мало заботило. К счастью, одного отвергнутого Стаей Волка тоже.              — Говори, за чем пришел.              — То-то ты еще не знаешь, — резкость Минги Юнхо отзеркалил стремительно, за что тут же получил скрежет челюстей и ягоду, метко пущенную аккурат в подбородок. Поймав на лету розовый шарик, Юнхо, щелкнув ногтем о ноготь, отправил «пулю» в отличившийся прежде меткостью черный глаз и хитро сощурился. Минги только фыркнул. — Человеку на Утэлисе не место. Думаю, даже вы, Перевертыши, никогда не изучавшие историю своего мира, об этом осведомлены. И кому как не нам, Верховному Судье и Эльфам, разбираться со столь исключительным явлением? А оно и впрямь исключительное! Людей наш свет и шесть наших Лун не видывали со времен их изгнания.              Помолчав по окончании своего торжественного заявления, Юнхо стал широким шагом пересчитывать щербинки на пещерном полу.              — Не хочешь ведь ты беречь Человека до дня, когда этот Человек и станет твоей погибелью?              Минги смерил Эльфа скептичным и вполне серьезным взглядом. А после поднялся с насиженного, отряхнул ладони о бока и, вытянув шею, просипел тому прямо в точеное лицо:              — Хочу.              Юнхо растянул персиковые пухлые губы в одностороннюю улыбку, толкнул аккуратной ладонью чужое крепкое плечо и сдул с нее невидимые пылинки, как если бы не хотел и дела иметь с чумазым грозным Волком.              — Тогда отправишься с нами, как ты и хочешь, Минги. Глядишь, вывернешь все потроха бедным Ундинам на головы, — надменно усмехнулся Эльф. — А если и нет, то тебе, правда-правда, только на пользу пойдут эфирные Эльфийские бани.