Сны — это иные реальности

      Шэнь Цинцю еле успевает пошатываясь зайти в свой дом и запереть дверь, прежде чем падает плашмя без сознания.       Во сне всё снова трещит по швам. Смерть накладывается на смерть, жизнь вытесняет жизнь. Так забавно умудряться строить такие разительные отношения с одними и теми же людьми. В одной враждовать до крови, в другой любить до дрожи.       Цинцю бы начал отрицать. Это не я, ответственность не моя.       Но люди ведь те же, хочешь не хочешь, а начнёшь задумываться о своей склонности доводить всё до крайности. Хотя о своей ли, тоже ведь вопрос. Некоторые вещи продолжают случаться в независимости от того, как он собирается поступить.       Может быть дело как раз в этом?       Чтобы что-то изменить нужно сильно постараться. Настолько, чтобы перевернуть всё с ног на голову, ведь середины не предусмотрено.       Шэнь Цинцю не трудно сказать, что он предпочитает. Вовсе нет, проблема в том, что ему нравится именно то, что невозможно иметь. Нейтральная полоса. Ни ненависти, ни любви. Перспектива тихой размеренной жизни его всецело устраивает.       Сон кончается явью, в которую уже даже верить странно. Жить, дышать, просто продолжать этот фарс совсем не забавно. Но деваться некуда совсем, приходится подчиняться правилам мироздания или как оно… Судьбе?       Злоба ползёт по позвоночнику Цинцю холодным змеем. Снова пленник, снова раб. Впору смеяться, как же так? Из раза в раз, та же песня, только на новый лад.              Цинцю поднимает обессиленное тело с пола и тащит себя ближе к двери. Ему нужно разузнать информацию, что бы там с ним не творилось, факт наличия предателя или лазутчика в рядах придавал достаточно сил, чтобы что-то с этим сделать.       По дороге он по несчастливому стечению обстоятельств наткнулся на своего ненавистного ученика и застыл, как вкопанный. В груди что-то протестующе заныло, когда он поспешил отвернуться и пройти мимо. Эти сны портили его восприятие, мешали быть равнодушным к возможной смерти Лю Цингэ, а от мысли самому избавиться от Ло Бинхэ его и вовсе практически наизнанку выворачивало, настолько крамольной она казалась. Настолько неприятной и болезненной.       Это было ужасно. Мало того, что Ло Бинхэ был тем, кто в одной из его жизней изувечил его до безобразия и сломал всеми доступными способами, так ещё и был его учеником. Это было попросту неправильно. Противоестественно.       Сердце разум не слушало, мысли портила скверна, некоторые картины из другой жизни практически выжигались в воспоминаниях, приклеивались намертво, становились яркими настолько, что порой он чувствовал фантомные прикосновения на собственной коже.       Проще было бы будь это просто порочное желание. Извращённые мысли и похоть, но это были не они. В душе пугающим, ужасающим огнём разгорались чувства к тёмному созданию. И останавливаться на достигнутом они не собирались, продолжали жечь нутро, отвоёвывать неприступные, холодные уголки разума. Не ломали, — плавили Цинцю. Люби его, шептали картины из снов. Смотри на него, заботься о нём, спасай, не отпускай, не предавай.       На шее словно ошейник красной нитью с каждым сном затягивали, а конец поводка висел на руке мальчишки незамеченным. Никого, кроме него.       И даже ненавидеть за это не получалось, вот же дрянное проклятье. Только и оставалось, что стыдливо прятать выдающие всё глаза. Потому что как раньше не получалось. И Цинцю знал, кидая тайком больные взгляды в чужую спину, что никогда больше не получится. Насмешка судьбы.