Работа над ошибками

      Когда солнце садится над Калькуттой, Амала шумно выдыхает. Выдыхает тяжело, устало, будто испуская дух. Прикрывает глаза, в которых плещется давняя грусть и обида. Потирает затекшие запястья и снимает с ушей тяжелые украшения. Ложится на поражающую своим размером и холодом кровать и пялится в расписной потолок, чувствуя, как от мрака внутри все замирает.               Когда солнце садится над Калькуттой, Амала позволяет себе лишь приоткрыть застоявшиеся эмоции. В голове – рой мыслей, жужжащий, жалящий, потихоньку завладевающий разумом. В груди – застывшее треснувшим камнем сердце: хотя оно и бьется, качает кровь, физически не позволяя девушке упасть замертво, внутри — ледяная пустота.               Зачем-то она крепко хватается за все ранящие ее чувства и мысли, не отпуская, цепляясь за них всеми силами, будто это единственная вещь, которая может ее наполнить. Не показывает почти ни единой душе, что боль в ее сердце уже давным-давно переросла в нечто похожее на вечный спазм, хотя вряд ли кому-то из ее знакомых – Дубея и членов дюжины у девушки язык не поворачивается назвать друзьями – в принципе будет интересно выслушивать ее сожаления.               Когда солнце садится над Калькуттой, Амала действительно понимает, что ей очень жаль. Как бы девушка не заглушала в себе боль, оставшуюся после ухода Киллиана, даже со временем легче не становится. Обида, злость и страх не пропадают, каждый день оставляя на каменном сердце все новые трещины. И, казалось бы, что это она – сама Амала Басу, богатая, независимая, имеющая безграничную власть и желанная многими – страдает по какому-то английскому военному, как тринадцатилетняя девочка, которой впервые разбили сердце? Зачем убиваться по тому, кто бесцеремонно ушел, хлопнув дверью, даже не выслушав, даже не поняв? Зачем ей вся эта боль, миллиардом игл колющая сердце?               Затем, что только эта боль и держит ее. Амала знает, она это заслужила. Девушка сама виновата в том, что все повернулось именно так, даже несмотря на то, что она сожалеет обо всей пугающей жестокости, которую в ней пробудила Индия и которую Амала – на самом деле маленькая, хрупкая и неготовая к кровавым зверствам – не смогла сдержать. Не смогла, не усмирила внутренних демонов, поддалась зову богини. До жути напугала Киллиана. Потеряла его.               Никакая она не властная и не сильная. Она – глупая ведомая дура, которой внушили, будто она важна для Индии и благополучия всей вселенной. Хренова мессия, необходимая для нового цикла. Как бы не так. После ритуала, в Калькутте – да и в мире, в целом – ничего существенно не поменялось. Власть в ее руках оказалась призрачной – всем снова заправлял Дубей, а она, как английская королева, была лишь символом, марионеткой. Как иронично, теперь это единственная вещь, связывающая ее с Англией.               И правда в том, что ей действительно впервые разбили сердце. Она любила Киллиана так, как никого и никогда не любила. И больше не полюбит.               Печально то, что она знает, что ее чувства взаимны. Знает, что ему от всего этого кошмара не легче, что его сердце такое же холодное и мертвое, что в душе у него – гарь и дым, с каждым днем удушающие все сильнее.               Амала не раз просила Рэйтана показать ей Лайтвуда. Пускай они и не смогли остаться вместе, но наблюдать за ним – хотя бы издалека и не принимая никого участия в его жизни –девушка перестать не могла. Лишь эти короткие, ранящие, но такие нужные ей видения ненадолго, но помогали утихомирить бурю внутри. Эти «встречи» сглаживали боль и успокаивали: от осознания, что Киллиан жив, здоров, все так же ходит на работу, помогает маме и сестрам и изредка видится с Лимой, становилось теплее. Вот только его внешний вид каждый раз все больше и больше настораживает. Осунувшееся, заметно похудевшее лицо, впалые глаза и темные круги под ними, дрожь в руках. А самое ужасное – это глубокие порезы на предплечьях и бедрах. Чтобы никто не увидел под одеждой.               Господи, она его сломала.               — Амала? — Рэйтан появляется в комнате так неожиданно, что девушка аж подпрыгивает на кровати. «Странно, обычно под вечер он меня не тревожит…» - думает она про себя.               — Да, Рэйтан, - Басу садится на кровати, потирая переносицу (Амала с усмешкой отмечает про себя, что Киллиан, делал почти так же, когда уставал). — Что такое? Что-то случилось?               Глаза Вайша бегают по комнате, будто он нервничает или собирается с мыслями. Странно, вроде божество, а чувства ему как будто совсем не чужды. По крайней мере, Амале хочется верить, что для нее Рэйтан становится чуть человечнее, намеренно создавая иллюзию дружбы: после ритуала они очень много времени проводили вместе, хотя бы потому, что девушка без конца просила увидеться с Киллианом. Плюс, Рэйтан, в отличие от Амрита, хорошо умел подбирать нужные слова и не раздражаться, когда истерики повторялись из раза в раз.               — Да, случилось.               Сердце девушки пропускает удар. Больше всего она боится услышать его имя, но дурацкое предчувствие неумолимо кричит, что что-то произошло именно с Киллианом. С ее любимым английским атташе, стереотипно чопорным и саркастичным, но таким родным и теплым. С ее солнцем с невероятно яркой улыбкой, жутким ОКР и самыми крепкими на свете объятиями.              Которые Басу больше никогда не суждено почувствовать.               — Лайтвуд. Он покончил с собой.               Амале кажется, что у нее слуховые галлюцинации. Не может быть, чтобы тот самый Киллиан, которого она так отчетливо помнила, мог так легко расстаться с жизнью. Это неправда, неправда, неправда…               — Что? — она говорит это почти неслышно, на выдохе. На глазах в одно мгновение проступают слезы, а к горлу подступает гадкий ком из недосказанностей и боли. Той самой боли, что терзала и ее сердце, и сердце Киллиана. Той самой боли, которая погубила его.               — Каждый раз, когда ты его навещала, он чувствовал твое присутствие. Похоже, из-за этого он медленно сходил с ума.               По вмиг покрасневшим щекам Амалы ручьями потекли обжигающие слезы, а каменное сердце развалилось на песчинки.               Она его не просто сломала. Она его убила. Она виновата в его смерти. Она. Она. Она!               Из груди девушки вырывается то ли стон, то ли вой. Она кричит, задыхаясь от слез, и истерично сжимает в пальцах покрывало на кровати. Тело пробивает непрекращающейся дрожью, и Басу что есть силы начинает лупить себя по коленям, животу и щекам, словно хочет, чтобы снаружи было так же больно, как и внутри.        — Нет, нет, нет, нет. Этого не может быть, он не мог! — слова сложно разобрать из-за постоянных всхлипов и хрипов, граничащих с ревом. Амала хватается за волосы, смотрит вперед на Рэйтана, но почти не видит его то ли из-за пелены слез перед глазами, то ли из-за того, что ее мозг неумолимо рисует любимое лицо Киллиана.               Она наизусть запомнила каждую морщинку у его глаз, когда он радостно улыбался, каждую кривоватую черточку его татуировки, перекрывающей шрамы, каждую родинку на спине. Казалось, стоило только протянуть вперед руку, и она снова, как раньше, дотронется до таких дорогих ее сердцу плеч и крепко сожмет в своих объятиях.               Но под ее ладонями остается лишь холод шелковых простыней.              

***

              Через несколько месяцев состояние Амалы оставляло желать лучшего. Всеми силами стараясь пойти по стопам своего возлюбленного, она почти перестала есть и очень сильно похудела, практически не выходила из собственной комнаты, посылая к черту всех слуг и посетителей, а в голове держала лишь одну мысль о том, как бы полоснуть себе ножом по горлу, чтобы никто – в частности, Рита Шива – не успел ее остановить.               Ей думается, что со стороны божества останавливать ее от суицида - весьма грубо. Рэйтан ведь, в целом, лишен человеческих эмоций, лишь с ней он специально становился мягким и понимающим, будто человеком. Ведь в итоге, если она помрет, то Вайш никогда не будет испытывать боль потери, буквально по щелчку выключив все эмоции, заглушив или уничтожив их полностью. Больше не надо будет строить из себя хрен-пойми-что: он просто вернется к своим вечным обязанностям аватара и, может быть, через время даже забудет о ней. А Амала умрет и найдет Киллиана где-то там, в другом мире. Всё, все довольны и счастливы.               Рэйтан лишь устало вздыхает, ведь от части это правда – он может перестать чувствовать. Вот только ничего не забудет. Такова уж его участь - вечно жить и помнить.               — Рэйтан, прошу! Дай мне уйти.               — Ты важна для равновесия, я не могу.               — Да пошел ты своим равновесием! – в очередной истерике Амала перестает что-либо чувствовать, кроме ненависти. Она ненавидит Киллиана за то, что тот ее оставил, Рэйтана за то, что он каждый раз спасает ее, ебанную Индию со всеми ее богами, и в особенности саму себя.               Это она все испортила. Она сама виновата.        Она убила Киллиана.               — Рэйтан, прошу, — девушка обмякает, сваливается на пол, сдирая кожу на острых коленях, и беспомощно опускает подбородок к груди. — если тебе хотя бы каплю не плевать на меня, позволь мне все это закончить. Я больше так не могу, это невыносимо…               Вайш смотрит на Амалу с громадным сожалением и сочувствием. Нет, ему совсем не плевать. Даже будучи холодным богом, не имеющим ни чувств, ни переживаний, он прекрасно осознает, как Амала шаг за шагом угасает, теряет рассудок, желает остаться в своих снах, где она так счастлива вместе с Киллианом. Рэйтан не может позволить ей умереть, ведь тогда чаши вселенского равновесия неумолимо перевесятся, причем не в сторону человечества. Однако, если девушка просто-напросто заморит себя голодом и сойдет с ума, вряд ли это поспособствует сохранению мира.              Амала, в любом случае, не должна умереть насильственной смертью, и это единственное, что Рэйтан знает наверняка.              На красных опухших глазах Басу уже давно не проступают слезы: они, казалось, просто закончились, лишая девушку даже элементарной возможности выплакаться, выпустить эмоции. Ее грудь сдавливают тиски, а внутри так холодно и пусто, что даже ненависть не помогает заполнить пространство, которое когда-то занимало ее сердце, полное любви к одному очень тревожному и заботливому мужчине.              — Верни его.              — Что ты сказала? — от ее внезапно похолодевшего тона Вайш непроизвольно дергается, будто ушибленный током.              — Верни. Киллиана. Обратно, — отвечает Амала, ставя угрожающие паузы между словами. Она смотрит на Риту Шива исподлобья, сидя на холодном мраморном полу. Ее маленькая, хрупкая фигура застывает на месте, а светлые глаза наливаются густой краснотой. Руки крепко сжимаются в кулаки, будто девушка того и гляди накинется на своего собеседника.              Рэйтан разглядывает Амалу сверху вниз: его лицо принимает задумчивое выражение, и он, кажется, вот-вот придет к какому-то выводу, решению проблемы.              Вернуть. Обратно. Назад.       В прошлое.              — Вернуть его, я вряд ли сумею, — говорит он, подходя к двери в комнату и запирая ее изнутри. — Но тебя… Могу попытаться.              Амала поднимает голову на Рэйтана. Весь гнев, наполнявший ее с минуту назад, куда-то испаряется, а в глазах сквозит недопонимание. Неужели… Неужели есть выход?              — Меня вряд ли похвалят за эту затею, — Вайш складывает руки на груди, задумчиво смотря на Калькуттский пейзаж в окне. — Это безрассудно и очень опасно, как для тебя, так и для меня. Скорее всего, я могу напрочь лишиться своих сил, а ты умереть, но, в любом случае, ты сама постепенно сведешь себя в могилу, если ничего не сделать, так что можно попробовать…              — Вернуть меня? Что ты имеешь в виду?              — Я могу попытаться отправить тебя в прошлое. В твой самый первый день здесь, в Калькутте.              Тиски в груди Амалы как будто ослабляют хватку, а в красных глазах появляется едва заметный проблеск надежды.              — Правда, есть несколько нюансов, последствия которых я не знаю, но чисто теоретически…              — Я согласна! — перебивает девушка, вскакивая с пола и в два шага подлетая к Рэйтану. — Я сделаю все, что угодно, Рэй, только помоги, прошу!              — Так, погоди, — он мягко берет девушку за плечи. — Успокойся. Во-первых, ты должна понимать, что для обычных людей – даже таких особенных, как ты – перемещение во времени — очень сложный процесс, который точно отразится на физическом состоянии. Я не знаю, как именно, но, предполагаю, что до старости ты можешь не дожить. Во-вторых, когда ты вернешься обратно, то я из прошлого ничего не буду помнить и в случае чего не смогу ничем помочь. Более того, никто, кроме тебя, в принципе не будет помнить прошедших месяцев. Ты точно готова еще раз пройти через весь этот кошмар?              Амала судорожно кивает, вглядываясь в черные глаза Рэйтана. Ей плевать, что она рискует своей жизнью, плевать, что снова придется заниматься расследованием, заново столкнуться с дюжиной, их ритуалами и жестокостью. Для нее нет ничего важнее того, что Лайтвуд будет жив и не будет помнить ее такой, какой она предстала перед ним полгода назад. Она все исправит, уедет из Индии при первой возможности, заберет с собой Киллиана, Лиму, и, черт бы его побрал, даже Роуза, потому что даже его она готова спасти от той кровавой участи, что ему уготовила Калькутта. Никто не заслуживает такого конца, теперь она в этом точно уверена.              Амала Басу (или уже снова Кхан?) готова на любые жертвы за шанс еще раз влюбиться в Киллиана Лайтвуда.              И спустя столько времени она понимает, что все, что произошло с ней в Калькутте – это какое-то необъяснимое помутнение рассудка, помешательство и мастерское внушение. Она почему-то внезапно вспоминает Лондон, свой маленький магазинчик и квартиру над ним. Вспоминает как потрескивали дрова в камине ее гостиной, как солнце освещало ее светлую комнату с кучей зеленых растений. В груди появляется ноющее чувство тоски по прошлому, и Амала готова на все, лишь бы заново окунуться в тот мир, где ее руки не были по локоть в крови, а на сердце единственной раной был лишь уход матери.              Рэйтан слегка сжимает плечи Басу, его лицо становится серьезнее.              — Хорошо, — мужчина подводит ее к кровати. — Когда очнешься, никому не рассказывай о том, что я сделал. В особенности, мне из прошлого. Я не знаю, к чему это может привести, так что лучше держать язык за зубами, хорошо?              Амала, не отрывая взгляда от Вайша, еще раз кивает, усаживается на кровать. Тот лишь мягко улыбается, ласково гладит ее по волосам и произносит почти убаюкивающим голосом:              — Поменяй все так, как тебе захочется. Ты будешь знать многие вещи, о которых ваша группа и не будет догадываться, так что у тебя есть все шансы обвести дюжину вокруг пальца. Будь сильной, Амала. Я очень надеюсь, что ты вновь обретешь свое потерянное счастье.       В ее глазах — водопады благодарности.              — Спасибо, Рэйтан. Я никогда не забуду этого.              Последнее, что девушка запоминает перед тем, как погрузиться в сладкую темноту — улыбка Рита Шивы и его прохладные пальцы на ее горячем лбу.       

***

      Когда Амала открывает глаза, она не совсем понимает, что происходит. Вокруг снуют и громко кричат люди, солнце немилосердно нагревает душный воздух, а саму девушку подташнивает и шатает из стороны в сторону. Голова сильно гудит и кружится и, если бы не сильные мужские руки, держащие ее за плечи, она бы уже точно шлепнулась на пыльную землю.              Как только взгляд проясняется, Амала никак не может поверить своим глазам. Перед ней — Киллиан. Ее любимый и родной Киллиан. Такой каким она его и запомнила: в рабочей черной кофте, портупее и со своим фирменным вечно хмурым взглядом. Девушка едва ли сдерживает слезы, потому что он наконец-то здесь, рядом с ней, и не в виде жутких галлюцинаций или видений, а по-настоящему тут: она чувствует его прикосновения, до нее долетают нотки его свежего парфюма, а взгляд серебристых глаз чутко изучает ее измученное жарой лицо. Ей не верится, что это правда, и она застывает на месте, боясь шелохнуться, словно так она спугнет этот хрупкий момент и Киллиан растворится в воздухе.              — Амала Кхан? — о боже, этот голос. Девушке кажется, что от счастья она может умереть. Ей так хочется разразиться слезами, кинуться на крепкую мужскую шею, расцеловать все его лицо и долго-долго обнимать.       «Нельзя, — думает она про себя. — Нельзя, иначе все старания Рэйтана будут напрасны.»       — Моё имя Киллиан Лайтвуд. Я военный атташе. Буду сопровождать вашу оперативную группу.       Сердце Амалы, даже через жуткую боль, вновь наполняется любовью.