Работа над ошибками

***

      Каким бы Киллиан не был логиком и реалистом, подготовить себя ко всему он попросту не мог. Где-то глубоко внутри зов холодного разума предупреждал – будет очень больно, потому что последние четыре года его любимая Амала постоянно мучилась с болями в сердце, пила горы таблеток и несколько раз попадала в госпиталь с инфарктом.        «Какой, мать вашу, инфаркт?! Ей 39, а не 70!» – одинаковые диагнозы, из раза в раз появляющиеся в медкарте Амалы, казались Лайтвуду полной чушью. Он смотрел на врачей, как на идиотов, постоянно препирался с ними, будто это могло что-то изменить, орал и материл всех, кто пытался убедить его в том, что его солнцу – его самой родной и близкой Мале – осталось светить совсем недолго. Доктора в ответ лишь разводили руками: инфаркт – вещь непредсказуемая и жестокая, может и двадцатилетнего накрыть.       А внутри все аж клокотало от злости и несправедливости. Да плевал Киллиан на этого абстрактного двадцатилетку, пусть они все хоть пачками дохнут, ему важна лишь она.       Сотни фунтов на врачей, лекарства и дурацкую терапию, от которой Амалу по итогу лишь мутило, атташе отдавал с завидной скоростью. Он не собирался принимать то, о чем ему вторили все вокруг, ведь, по ощущениям, только вчера закончилась командировка в Калькутте, только вчера он женился на лучшей женщине в мире, только вчера обрел свое счастье и все наконец-то стало хорошо. А по факту прошло 14 лет.       Хм, а это «целых 14 лет» или «всего 14 лет»? Много это или мало?       Определенно недостаточно.       Амала держалась, как настоящий боец. Она совсем не жаловалась, улыбалась мужу и уверяла, что все не так уж и плохо и она скоро придет в себя. Но Киллиан видел, как ее все еще молодое, едва ли тронутое морщинами лицо бледнело, как на нем отчетливо виднелся отпечаток такой тяжелой, совершенно неестественной усталости, как руки ее дрожали и как она глубоко втягивала в себя воздух, почувствовав очередной колющий спазм в сердце.        А еще глаза. Ее зеленые глаза потускнели, и почему-то Киллиана это разбивало больше всего. Как будто, даже несмотря на заверения и почти наглую ложь о том, что все наладится, она сама в это ни капли не верила и готовилась к худшему, причем уже очень давно.        Лайтвуд не показывал этого при Амале, но наедине с самим собой он чуть ли не выл от жгучей смеси злости, усталости и отчаяния. Вечером он стоял под ледяным душем, чтобы хоть ненадолго заглушить роящиеся без конца мысли, ходил несколько раз в неделю в зал, до физического изнеможения отбивая грушу, и косо смотрел на лезвие бритвы, привычно собираясь на работу по утрам.        К тому же, последнее время Киллиан почти каждую ночь видел странные кошмары, в которых Амала кого-то убивала. С садистским наслаждением, бессердечностью и жестокостью, свойственной или отморозкам, или прожженным наемникам. Свойственной скорее ему – Киллиану, а не этой хрупкой больной женщине, которую Лайтвуд любил до невозможности. Но кошмары были такие яркие, такие отчетливые, так упрямо казались реальностью, что просыпаясь рядышком с любимой, мужчина невольно пугался того, что Амала вот-вот схватит нож и полоснет ему по горлу.       Но она лишь нежно обнимала сквозь сон своими ослабевшими руками.       Киллиан чувствовал себя полным кретином. Как вообще можно было подумать, что Амала способна на убийство, ведь она не давала ему ни единого повода для таких мыслей: в каждом ее действии, слове и поступке была лишь любовь. Ни йоты жестокости или злобы.       Они оба держались изо всех сил, чтобы не сорваться в депрессию, уверенно расхаживающую на крыльце их дома, но голову Лайтвуда все чаще и чаще посещала едкая мысль: не станет Амалы – он останется совсем один. Киллиан редко позволял себе так думать, считая, что сейчас обращать фокус внимания на себя – это верх эгоизма, но сопротивляться вечно этому мыслительному потоку он не мог.       Он думал о том, что его жизнь снова превратится в беспощадный и бессмысленный квест с дурацким названием «Собери себя, если сможешь». Беспощадный, потому что дать Киллиану все, о чем он мечтал, и отобрать, попутно причинив столько боли и страданий – поистине жестоко. А бессмысленный, потому что, как бы мужчина потом не изворачивался и не старался, собрать себя он все равно не сумеет.       Он думал о том, что ему совсем будет не за чем жить, ведь детей у них с Амалой не было. Они пытались много раз, но, к сожалению, ничего не выходило: еще одна кривая строчка с диагнозом «бесплодие», как приговор, нарисовалась в медкарте женщины.        И наконец, он думал о том, что ему очень страшно. Страшно до скрипа в зубах, до головокружения и до ужаса. Казалось бы, Киллиан пережил и смерть отца, и Ирландию с наемничеством, и даже блядскую Калькутту, а в итоге все это было ничтожно с этим всеобъемлющим страхом потери любимой. Той, которая показала, что его сложное прошлое не определяло его будущее, не определяло того, кем он являлся сейчас. Она была рядом, слушала, обнимала, целовала так нежно и страстно одновременно, что в голове не оставалось ни единой мысли, смеялась над его шутками, принимала со всеми недостатками и никогда не осуждала. Они редко ругались, а если это и происходило, то очень быстро заканчивалось: ни у Амалы, ни у Киллиана не хватало сил подолгу злиться друг на друга из-за бытовых неурядиц. Это такая мелочь, ей-богу, уже через минут 20 после ругани в их доме можно было услышать или тихие разговоры, или звонкий смех. Или громкие стоны. Когда как.        Они часто ходили на свидания, выставки и концерты: в 85-ом, когда миссис Лайтвуд еще была здорова и единственной болезнью, которая хоть как-то могла омрачить ее будни, была банальная простуда, они вдвоем даже попали на Live Aid , и словно заново влюбились друг в друга. Киллиан никогда не видел Амалу такой счастливой, так ярко улыбающейся, с таким щенячьим восторгом наблюдающей за любимыми исполнителями. Он танцевал, держа ее за талию, сажал к себе на плечи, как маленького ребенка, и, на граничащей с чем-то безумным, эйфории целовал. Целовал смазано, сквозь улыбку, пытаясь одновременно и смотреть на сцену, и подпевать Фредди Меркьюри, и как только умел, танцевать, но все это было так искренне, что 13 июля 1985 года навсегда осталось в памяти ярким воспоминанием, захватив в сердце Лайтвуда особенное место. Мысленно он возвращался в этот день каждый раз, когда было тяжело, и все вокруг ненадолго, но становилось лучше.        А у Амалы внутри снова, прямо как в первую встречу, заплясали бабочки, когда она услышала, как Киллиан, даже вернувшись домой, напевает "Love of My Life". Ее муж – объективно не самый искусный певец, но казалось, что она могла вечно слушать его сбивающееся, часто совсем не попадающее в ноты, пение.       Они танцевали на кухне в свете холодильника, устраивали пикники в Гайд-парке, завели двух собак и каждый вечер отправлялись с ними на прогулку к пруду у дома. Они были счастливы: тихо, спокойно и размеренно, несмотря на все невзгоды, страхи и ужасы прошлого. Все эти 14 лет были лучшими в их жизни.       Амала умерла в 1994 году от сердечного приступа.       Было и правда очень больно. Настолько, что после тихого, но проехавшегося по ушам, будто танк, "Мне очень жаль" от врача Амалы, у Лайтвуда напрочь отшибло все эмоции и чувства. Еще 20 минут назад он дергался от любого шороха в пропахшем дезинфектором коридоре больницы, а сейчас остолбенел. Не знал, как себя вести, поэтому и выбрал единственный сценарий поведения, который знал и к которому привык с детства.        Собраться. Закрыться. Не ныть.        Все знакомые удивлялись, как он мог с такой холодной головой решать все дела, касаемые похорон его любимой жены, и хотя Кэролайн забрала к себе собак, и вместе с Лимой они приходили каждый день, поддерживали, помогали по дому, со звонками и подготовкой, через часа два Киллиан всегда отправлял их домой. Он справится. Всегда справлялся и сейчас прорвется, тем более, похороны устраивать ему не впервой: ирландский конфликт отнял у мужчины ни одного друга.       Сами похороны Киллиан почти не помнил. Он напился так, что проснулся лишь к вечеру следующего дня.       В окно пробивались закатные лучи. На улице смеялись дети, а зеленые деревья приятно шуршали на ветру. У соседей из проигрывателя громко пел уже (тоже) покойный Фредди Меркьюри, а Киллиан слушал все это и что-то в нем ломалось. Он смотрел в потолок их с Амалой своей спальни, а внутри с грохотом, будто подорванные мосты, рушились все надежды, мечты и желания. В уставших красных глазах налились слезы, и холодная соль, непривычно защипав щеки, залилась в уши.       Киллиан снова косо посмотрел на лезвие бритвы.

Любовь моей жизни, не оставляй меня. Ты украла моё сердце, и теперь бросаешь меня... Любовь моей жизни, неужели ты не видишь? Верни его, верни его, Не забирай его у меня! Ты ведь не знаешь, Что это значит для меня. Queen – Love of My Life.

***