Ты помнишь, Чуя?

Год их дружба была поистине прекрасной. Мелкие побеги (вечно успешные благодаря невнимательности старушки-воспитательницы, уже не способной уследить за двумя пятнадцатилетними парнями), мелкие ссоры и такие же мелкие примирения скрашивали их пребывание в приюте. Но в один день всё изменилось. Напряжение в воздухе витало с самого утра, каждый угол медленно разваливающегося здания тревожно что-то прятал, а доски на полу почти перестали мучительно скрипеть, словно старались поддерживать тайну. Лес, обычно оплот безопасности, спокойствия и единения, теперь стоял грозной стеной вокруг поляны приюта, которая, кажется, стала ещё меньше. Ели заискивающе нагибались, а листва застыла в нервной и безветренной тишине. Кора стала темнее, стволы стояли плотнее и таили в себе тьму сомнений, что-то прятали, как и всё вокруг. И, действительно, кое-чего не хватало. Дазай проснулся в комнате один, но противоположная кровать, небрежно застеленная, будто давно пустовала. Вопросительно изгибая тонкие каштановые брови, он несколько минут смотрел на мутную серую простынь и немо искал ответа в её положении. Почему она просто лежала? Разве под ней ничего не должно быть? Первые крупицы сомнения, словно насекомые в этом деревянном приюте, начинали ползти у стен сознания в поисках нор, что должны были вести глубже. Взгляд карего глаза, единственного не закрытого бинтом, скользнул к хлипкому подобию двери, которое явно не было предназначено для проёма, ведущего в комнату. Он встал пораньше? Но зачем? В этом ведь совершенно нет смысла здесь, в дощатой тюрьме посреди леса. Осаму пугало то, что Чуя был единственным изменением, единственной «потерей», и все вели себя так, будто эта «потеря» была необходимой жертвой для всеобщего спокойствия и забвения. У кого-бы ни спрашивал забинтованный, каждый отвечал односложно и пожимал плечами: «Чуя?». Даже немощная воспитательница, сидя на своём трескающемся деревянном стуле ответила так же. Голоса начинали сливаться в один бескрайний поток: — Чуя? — Чуя? — Чуя? — Чуя? Пульс медленно, но верно заставлял Дазая услышать себя в ушах, разум подталкивал мысли вперёд, а мысли, в свою очередь, цеплялись за воздух в лёгких, делая дыхание поверхностным и почти не ощутимым. «Я придумал его?» — он нервно сглотнул и попытался отогнать эту мысль, нелогичную, глупую, совершенно необоснованную. В следующую минуту Осаму успел пожалеть об этом, потому что новое суждение уже имело основание, причины и происходящее вокруг было следствием. «Они забрали его? Правда?» Утопая в собственной тревоге, он всё утро скрывался от чужих глаз в комнате. Взгляд всё так же взыскивающее смотрел на кровать в поисках зацепок. Он ушёл в лес? И Осаму уже хотел подняться с пыльного деревянного пола, хотел встать и уйти искать друга среди лабиринта деревьев, но густой тревожный воздух придавливал его к земле, лёгкие тяжелели, и он был готов поклясться, что смотрел уже не на койку Чуи, а в пустоту, точнее в стену, в единственное светлое пятно в потемневшем от зрении. Так и прошла первая половина дня: она медленно, мучительно тянулась, отдавая в рассудке нервным скрежетом мыслей, метавшихся из стороны в сторону от ударов рассудка, что, будто бейсболист с битой, гонялось за врагами своего благополучия. С первого этажа приюта прозвучал зов. Обед начинается. Но Дазай не мог встать, не мог пошевелиться, ведь что-то кричало внутри, что, если он это сделает, рассудок споткнётся, упадёт и мысли разорвут его на куски, продолжая скрипеть своими дрожащими от тревоги зубами. Организм же в свою очередь яро требовал пищи, вся энергия ушла на борьбу в разуме и Дазай уже с трудом слышал как голоса внизу, так и жалобное урчание собственного желудка. Тело вышло победителем в крошечном и немом сражении, забинтованный не с первой попытки встал и попытался сделать пару глубоких вдохов, что должно было помочь унять ту незаконченную игру в догонялки рассудка и мыслей. Редко пошатываясь, он вышел из комнаты, половицы как обычно заскрипели под ничтожном при его росте весом, будто утром ничего не менялось. Углы перестали что-то тревожно скрывать, а лес, видимый из щелей в стенах первого этажа, вновь выглядел дружелюбно и манил ветвями, способными укрыть от всего мира. Когда Дазай, наконец, добрался до столовой, ему не составило труда понять, почему всё вернулось на круги своя. Вот же он, сидит там же, где всегда, с краю длинного, вечно грязного стола на жёсткой лавке и рыжие волосы не дают обмануться. Мелкая дрожь в теле унялась и Осаму, не желая обращать внимания на то, что на него даже не обернулись, беззаботно сел на своё место напротив Чуи, по-дурацки улыбаясь. — Чуя! — он тихо хихикнул, подпирая голову рукой. — Я тоже рад тебя видеть. — ответ прозвучал неестественно, сухо. Накахара не отрывался от еды, а его взгляд даже не скользнул хотя-бы немного в сторону Дазая, отчего тот наигранно изогнул бровь, будто ничего не понимал. Отчаянная ложь себе, ведь ему, Осаму, не составляло труда понять, нет, великой трудностью было принять и мысли, страшась этого испытания, продолжали цепляться за ничтожную надежду на лучшее. Но такого не существовало. Это «лучшее» было придумано воспитательницей, чтобы хоть как-то объяснить детям их нахождение здесь, среди глуши деревьев, а не холодных улиц и грязных картонок в переулках. Забинтованный собирался что-то сказать и уже было открыл рот, но рыжий друг бесцеремонно и пренебрежительно его прервал: — Через час идём в лес. Дазай лишь тихо хмыкнул и кивнул. Руки начали слабо дрожать, ведь знание того, о чём пойдёт разговор постепенно прокрадывалось в разум, подкрадывалось со спины и душило виной. Лес только усугубил контраст. Если листва таила в себе безопасность, хотела укрыть и согреть, то суровый вид Накахары источал неиллюзорную угрозу. Руки продолжали дрожать и, кажется, всё усугублялось с каждым шагом в немую древесную глубь. Это было неожиданно и больно. Чуя резко развернулся и его кулак небрежно ударил под рёбра Дазая, заставляя дыхание забиться в горле, а тело согнуться пополам. — Как ты мог?! — рыжий крикнул и, схватившись за воротник чужой рубашки, прижал товарища к дереву спиной. В голубых глазах читалась ярость и горечь обманутого. И Дазай не сопротивлялся, даже потакал этой жестокости друга, выражая через взгляд и дрожащие губы своё сожаление и ничтожность. — Всё это время! Ты знал! — звонкая пощёчина заставила голову Осаму податливо отвернуться. — Ты знал, что они вкалывают нам всякую дрянь! Ты знал, что они делают! Ты знал, что мы лишь подопытные! Ты знал, что каждый из нас рано или поздно попадёт на этот стол! — каждый крик сопровождался ощутимым ударом позвоночника о дерево, — Ты знал как это больно! Ты знал всё! — мир на мгновение остановился, словно только для того, чтобы Чуя притянул виноватого за измятый белый воротник и ожесточённо оскалился, процеживая слова сквозь зубы: — И ты. Ничего. Мне. Не сказал! — он рвано прорычал и с злостью откинул чужое тело на землю, не переставая шумно дышать от гнева. Рука потянулась к шее и сорвала бинт, открыв мутному взгляду Дазая ярко красный шрам от аккуратного хирургического надреза. По тому, как неровно дышал Накахара и как он старался делать меньше движений головой было ясно видно, что режущая боль ещё одолевала тонкую кожу шеи. Слёзы начали течь из глаз обоих, но по разному: у Осаму слёзы скапливались в уголках и оттуда тонкими и жалкими струйками стекали к земле, в то время как у Чуи они беспорядочно и гневно падали целыми скоплениями, с трудом добираясь до подбородка. Он сжал руки в кулаки и ногти почти повредили кожу ладоней, когда рыжий, собрав всю свою досаду, разочарование и веру пнул Дазай в живот с хриплым вскриком: — Я тебе верил, идиот! Вздох забинтованного превратился в небрежный глоток воздуха и забился в горле, не позволяя следующим проникнуть в обжигаемые болью лёгкие, отчего голос нападавшего становился всё менее слышен, а глаза, и так заполненные слезами вины, перестали видеть чужой силуэт. Осаму просто лежал на холодной земле, неистово дрожа, задыхаясь то ли от боли, то ли всепоглощающего чувства ничтожности. Губы тряслись и изгибались, отчаянно, но без звука произнося слова, повторяя одно и то же, что было невозможно услышать. Лишь рваные вздохи с колкой болью прорывавшиеся к лёгким придавали каплю звука. «Прости» — он беспорядочно повторял, хотя уже знал, что остался один среди деревьев. «Прости» — произносил слабый высохший голос, трясущийся от жгучих слез и непреодолимой боли. «Прости» — лишь смятому телом мху было дано услышать это раскаяние. «Прости» — Дазай начинал медленно жалеть, что не ел сегодня, сознание начинало ускользать. Почему он не сказал Чуе о мафии, что ставила эксперименты на беспризорных детях, запертых в приюте посреди грозных вековых деревьев? Почему мафия ждала больше четырёх лет, чтобы наконец забрать Чую? Почему он, Дазай, в попытке уберечь друга от всепоглощающей боли стальных игл и скальпелей, от разъедающих изнутри препаратов, сейчас лежал избитый им же? Почему вина тяжёлым и душным одеялом накрывала его, хотя он не сделал ничего? Это потому, что он не сделал ничего? Солнце давно покинуло небо и не оставило даже своего следа на горизонте, когда Осаму, шатаясь, дополз до комнаты и открыл жалкое подобие двери, совершенно расходившееся и цветом, и размерами с аркой. В комнате его вновь встретила пустота мутно-белой простыни, на фоне которой небрежно сложенная бумажка казалась идеально белой. Он обессиленно упал на кровать Чуи и подобрал новую для этой комнаты вещь, явно кусок, вырванный из последней, обычно пустующей страницы какой-нибудь детской книги. Пальца, не переставая редко вздрагивать, развернули записку и слова своим значением ударили в пустой, тупящийся взгляд Дазая, нещадно пробивая последние укрепления разума и вновь призывая слёзы: «Не ищи меня»