Реквием горящих волн

Он был единственным из нас, кто пробовал зиму хотя бы мельком. Вместе с родителями он оказался на этом утёсе ещё до того, как я появилась на свет. Мама рассказывала о долгом и мучительном путешествии, и, думаю, именно оно отпечаталось в памяти Аякса сильнее, чем далекие снежные картины. В конце концов, именно это место, близ теплого моря и солнца стало нашей родиной по итогу. Когда и в моей памяти начали отпечатываться мгновения, Аяксу уже исполнилось целых десять. Первое воспоминание было о том, как я цепляюсь за его одежду, пока он несётся со мной на спине, как с мешком картошки. Помню, как смеялась и была самой счастливой, ведь из всех детей только у меня был старший брат. Старший брат и самый старший ребёнок на всём утёсе. Он «пас» нас, прямо как пастухи из Снежной пасли горных козлов — о них мне читала мама из сказок. У него даже была длинная палка на манер, к концу которой он повязывал звёздные ракушки на верёвочках, и те стучали, подхватываемые ветром, прямо как глухие колокольчики. Их мастерили мы, копаясь целой стайкой на берегу, провожая родителей в море. Тогда мир казался не сложнее спиральной ракушки. И будто бы до сих пор остался таким. Домов на утёсе становилось больше, да и наше небольшое детское «стадо» разрасталось постепенно. А Аякс как был старшим, так им и оставался. И не заходил дальше берега. Не помню, когда именно, но в какой-то момент, может, очередным утром, провожая отца на рыбалку, я, наконец, сумела увидеть его взгляд. Этот жаждущий взгляд — так я смотрела на разноцветные ленты матери, которыми та повязывала себе волосы на рассвете перед началом домашних дел. Именно таким взглядом он смотрел на отцовскую лодку. Сейчас понимаю, что та была не слишком-то и большой, с облупившейся краской, с прибитыми наискось досками, закрывающими заработанные во время плаваний пробоины, да и уплыть на ней было не то чтобы слишком уж далеко — всех рыбаков было видно со всё того же утёса, до горизонта им было слишком далеко. Но дело ведь было не во всём этом. В детских глазах всё недоступное и неясное становится волшебным и чрезмерно желанным. Не важно как выглядела лодка и насколько она была маленькой — важно то, что она могла держаться на волнах и унести дальше привычного песчаного берега со звёздными ракушками. Он никогда не просил об этом, по крайней мере, вслух и при мне. Я просто знала, что ему очень хотелось уплыть вместе с отцом хотя бы раз. Может, даже не на весь день, не до заката, вернуться ещё до того, как мать приступит к приготовлению обеда. Но жизнь на утёсе строилась шатко. Не все привыкли жить друг с другом, не у всех было время даже на собственных детей. Ездили торговать в Гавань, оставляя всё хозяйство на жён, и Аякс оказался единственным из всех, кто мог бы приглядеть за буйным молодняком. Вероятно, он это понимал. Оттого и молчал, ограничиваясь лишь взглядами на лодку отца. И продолжал расти на берегу, вместе с нами. А когда жизнь в нашем разросшемся городке стала легче, когда все притёрлись друг к другу, когда самой страшной вещью стала известная редким лекарям, которые нет-нет да захаживали к нам, болезнь, когда мы подросли достаточно, чтобы наших сил хватало для помощи родителям… пришёл шторм. И вынес на наш песчаный берег немногочисленные разломанные доски от лодок. Мы даже не могли понять, где чья. Кто-то смог выжить, плюясь морской водой и едва ли дыша. Однако тело нашего отца море заглотило без остатка. Вместе с обломками лодок на песок вынесло целые клубы водорослей, и всего нескольких часов палящего после бури солнца хватило, чтобы от запаха начинали слезиться глаза. Хотя и без этого, убирая их, я бы плакала. Для Аякса же, думаю, это могло стать хорошим прикрытием. Всякий раз он был тем, кто успокаивал, и тогда, на пляже, когда мы собирали остатки разбитых лодок и воняющих водорослей, он молчал. И часто-часто моргал. Через месяц ему исполнилось пятнадцать. А ещё через два наша мать, медленно зачахшая после смерти отца, родила на свет близнецов. Будто бы последнее напоминание как о нём, так и о себе. Не успели наши братья даже глаз открыть как следует, как нам пришлось готовиться ко вторым похоронам. Помню лишь треск огня и крепкую, болезненную хватку. Он стискивал меня за руку так сильно, что я уже не понимала, плачу ли от боли или же из-за утраты. Но я не двигалась, цепляясь за него столь же яростно и отчаянно. По ночам видела кошмары — темнота собственной комнаты обращалась водной, чернильной гладью, в которой я тонула и тонула, пока не просыпалась с криком и новой порцией слёз. И, конечно же, он всегда был рядом со мной, чтобы погладить по голове, напоить водой и заново уложить спать, прогнав первую волну кошмаров. Он не спал по ночам, потому что братья не спали. Или, возможно, в этом отчасти были виноваты уже его кошмары. О них он, естественно, никогда мне не говорил. Ни тогда, ни через год после смерти матери, ни через ещё несколько лет. Думаю, ему было не до того — на его плечи легла забота о нас, какие там жалобы. Когда я стала чуть старше и начала чуть меньше бояться утонуть в собственных снах, то, просыпаясь, тихо приоткрывала дверь и смотрела в щель. В тусклом свете одной свечи, под мерный звук разрезаемого ножиком дерева, он стругал небольшие фигурки. Украшения, игрушки, просто безделицы из веток и нарубленных днём брёвен, не забывая периодически покачивать отданную добросердечными соседями кроватку с сопящими близнецами. И по кругу тихо мычал под нос мамину колыбельную, какой она укачивала ещё меня. По старой привычке, видимо, и засыпала на полу, прислонившись к стене. Всё равно каждое утро оказывалась в кровати. И Аякс ничего не говорил. Однажды я украла эту его длинную «пастушью» палку. Ракушки на ней уже оцарапались и раскололись, пришлось искать новые. Немного перестаралась, и в итоге ракушки стучали друг о друга столь часто, что разбивались быстрее. Потому вечно бегала с синей крошкой в волосах, утягивая за собой детей. Нас было уже не так много, как раньше — смерть не только выкосила часть рыбаков, но и подкосила их жён. Мы не были единственными сиротами. А брат злился, что я убегаю. Впервые, на самом деле. И на меня. На ту, которой ни разу до этого даже грубости не сказал. Я была его возлюбленной сестрой, и теперь ужасающе-несправедливо уводила часть его работы у него из-под носа. Давая, наконец, время для полноценного сна. Я искренне не понимала, в чём же причина. Да и сейчас не уверена, что разгадала причину его злости. Думается мне, дело всё в том, из-за чего я продолжала засыпать под мамину колыбельную — привычка. Только его получалась весьма губительной. И так всё, что мне оставалось, так это отобрать у него ответственность. Чтобы сам себе по итогу не надумал дури, мол, заставил меня. Мирился он с этим долго — я успела сменить едва ли не десятки ракушек на палке. А он всё недовольно молчал, хмурился, бросал взгляды, как пытаясь подражать то ли отцу, то ли матери, но то работало лишь на подрастающих братьях. Они-то не знали, каким на самом деле был его взгляд раньше. Меня же он уже не пугал. Моё самоуправство простил лишь когда настало время заплетать мне ленты матери в косу. Всех женихов знала наперечёт — в конце концов, росли все вместе, под рукой Аякса и стук звёздных ракушек. Хотя танцевать… танцевать очень хотелось. В тот же день, у большого костра, кружась в хороводах и едва ли не опаляя юбку, я думала о его таком вечере. Был ли он вовсе, или же он пропустил его, потому что не решился попросить кого-то присмотреть за близнецами и мной? Хотя бы раз танцевал ли он с такой же свободой и счастьем, как делала это я в тот момент? Возможно, именно эта мысль отвлекла меня от личного счастья. Чувствовала ли я меньшую вину после, выйди я замуж при жизни Аякса и дав ему тем самым знать, что более я не его забота? Что он хоть немного, но может выдохнуть спокойнее, поняв, что справился с моим воспитанием? Однако же тогда я решила помогать ему дальше. Повзрослела уже, пора бы, а замужество — после, когда младшие перестанут буянить в своём детском безумстве. Правда, едва ли прошла пара лет, как мой бесхитростный план был знакомо проглочен морем. Утром того дня я всё ещё смела воображать безоблачное будущее, в котором Аякс позволяет себе влюбиться, в котором перестаёт тянуть груз в одиночку, в котором, наконец, перестаёт видеть меня всё той же десятилетней и постоянно видящей кошмары девочкой. Всё шло как обычно: младшие разбили у соседки пару кувшинов со свежим молоком, и Аякс ходил просить прощения. Естественно, потащив и братьев, поскольку не могли же они вырасти как сорняки — как получится. За разлитое молоко отдал только выструганные фигурки, небольшие домашние обереги. Не уверена, что именно это его расстроило сильнее всего. А Антон с Тевкром позже, ближе к вечеру, достали целую горсть кристальных бабочек. Откопали своё небольшое сокровище — я, провожая детей по их домам, нашла небольшую лунку у нашего забора. Вечер должен был закончиться так, как заканчивался всегда — ужином, уборкой и сном под всю ту же колыбельную, какую Аякс начинал напевать всякий раз, когда вставала луна. Но что-то пошло не так. Может, мне чудилось, что ветер как-то по особенному сегодня воет. Или что слишком уж тревожно лаяли собаки у одного из соседей. Или всё дело было в море, шум которого, обычно, не доносился до нашего дома. Я проснулась, а в доме было тихо. Младшие спали без задних ног, и у меня получилось выйти незаметно и бесшумно. Слишком уж хорошо помню, как перебивали звёздный свет бегущие по небу облака, окуная утёс в столь непроглядную тьму, что невозможно было разобрать дорогу без фонаря. Двор оказался пуст, и я со свечой в руках шла туда, где точно могла его найти. Думаю, прятался он точно не от меня или братьев. Скорее от собственных мыслей, чей вес в какой-то момент становился слишком тяжёл для него. И он избавлялся от них достаточно бесхитростным, но, судя по всему, действенным способом. При тусклом свете фонаря, на ступеньках крутой лестницы, постепенно въедающейся в скалу, он вырезал из дерева фигурку. В тот глубокий вечер, почти ночь, подойдя, я сказала: — Поранишься. Но он только усмехнулся, будто именно того и желал, и заговорил совсем о другом — о том, что думает, как бы использовать те кристальные тельца бабочек, как бы внимательнее присмотреть за братьями, как бы доделать, наконец, особенно большую игрушку для соседского ребёнка… Смотря на маленький ножик, блестящий в отсветах моей свечи и его фонаря, смотря как он легко и привычно режет по дереву, я отчего-то вдруг подумала: «ах, будь всё иначе, он мог бы поймать морское чудовище». Однако за всю свою жизнь он ни разу не вышел в море, и я не знаю почему. Из-за заботы о нас ли, или же из-за страха перед ним. Его взгляд всегда оставался непроницаемым, когда он глядел на океан с берега, и никогда у меня не получалось понять, о чём же он думает. Его последней фигуркой оказалась чайка. Когда разговор иссяк, он поднялся на ноги и отправил её туда, где и должны парить чайки. Не важно, что пролетала она не так уж долго, по итогу оказавшись проглоченной волнами. В темноте мы этого всё равно не видели, и я смотрела в небо, делая вид, будто маленькая деревянная чайка всё ещё там, парит прямо к звёздам. Затем мы собирались домой, как он заметил это. Свет внизу, на берегу. Тусклую, редкую вереницу огней, начинающую тянуться из-за скал. Во вновь наступившей непроглядной тьме опустившейся ночи кто-то крался к лестнице на утёс. Не помню, о чём я тогда подумала. Мне не показалось это чем-то подозрительным, лишь по спине пробежал короткий холодок, легко похожий на очередной прокравшийся под одежду порыв ветра. Аякс же сразу подумал о худшем. Почувствовал ли нутром, просто пожелал осторожничать, или же заметил нечто, чего я не сумела заметить — никогда уже не узнаю. Я не успела спросить. Просто сделала как он сказал, заразившись тревогой от одного лишь его взгляда, неясного в сумраке ночи. И побежала. Наверное, тогда стоило бежать не туда, а на площадь, где висел небольшой, но звонкий колокол, который трясли при надвигающемся шторме. Просто думала о спящих младших братьях. Во дворе же подумала: чего же бояться, не случилось ничего страшного. Подумала, что испугалась непонятно чего, то могли быть лишь призраки моего воображения — увидела угрозу в мельтешении лунного света, приняв за огни. А затем услышала звон колокола. Шторм в тот раз выглядел совсем иначе. Аякс не вернулся, когда я подняла Антона с Тевкром и поспешно натянула на них хотя бы обувь. Не вернулся, и когда я вытолкала их из дома и потащила в сторону озадаченно выглянувшей соседки. Так и не появился, когда я, сбивчиво объясняя всё соседям и чувствуя, как начинают дрожать пальцы младших братьев в моих ладонях. И без него мы прятали детей под звуки гневных и злых криков. Такого не должно было случиться. Никогда ранее не случалось. И не случится более, по крайней мере, не на моей памяти. Это был первая и последняя ночь, когда другие люди оказались для нас страшнее самой тёмной и могучей бури. Опять я ничего не могла сделать, кроме как ждать. И, видимо, столь сильная в моём понимании несправедливость подтолкнула меня к безрассудному действию. Я предпочла жизнь старшего брата своим младшим. Оставила их на всю ту же соседку, напуганную гораздо сильнее меня. Не думала о том, что по итогу потерять могут они уже обоих старших, осиротев во второй раз. Поддалась даже не мысли, не плану, а простому, бесполезному порыву сделать хоть что-то. Все, кто мог, спрятались в небольшой пещере в скалах, где росли стеклянные колокольчики. Через лес я бежала обратно, к домам, где огни разгорелись уже слишком ярко, так и крича — «чужаки уже здесь!». Возможно, я просто хотела понять, что он не исчез, как наш отец. Что я всё ещё смогу хотя бы раз посмотреть ему в глаза. Первое же, что я увидела, так это светлую от фонарей чужаков площадь. Моих не успевших скрыться соседей, поставленных на колени, плачущих детей, каких ещё днём я водила гулять на песчаный берег… И его. С разодранной в клочья рубашкой и окровавленной спиной от хлыста кого-то, кого можно было считать главным. Его держали, словно бешеного зверя, но так не наказывают даже самого злобного пса. Так не должны были поступать с ним. Конечно же меня заметили — увидев это, я была не в силах сделать хотя бы шаг. Лишь когда их грубые руки сжались на мне, из меня вырвался крик, на который он смог повернуть голову. Я не слышала ни криков соседей, ни его голоса, лишь грохот собственной крови в ушах и ощущала её кипение у себя в жилах. Не знаю, что было потом. Ударили меня или сама лишилась сознания. Смогла открыть глаза уже в темноте, в трюме, солёном то ли от моря, то ли от чужих слёз. Щёку жгло болью, и мне рассказали… много чего. Что едва ли не сама напоролась на нож, пытаясь в безумии вырваться и коснуться брата. Что это он стучал в колокол на площади. Что первым кинулся на чужаков и убил если не двоих, то одного точно, при помощи всё того же маленького ножа, каким вырезал деревянные игрушки. Что ножа не хватило, что сил не хватило, и всё равно продолжал отбиваться. А затем нас выволокли на палубу. Помню, что небо оказалось удивительно чистым. Все облака куда-то делись, и море едва шелестело под днищем корабля, а утёс, горящий остаточными огнями, отдалялся всё быстрее. До этого лишь пару раз чувствовала морскую качку, перед глазами всё плыло, но удивительно отчётливо я продолжала видеть его. Он так разозлил этих людей. Сам понимал, что, видимо, зря. А может, сожалел не об этом, а о том, что мне придётся это видеть. Я бы так хотела сказать ему хотя бы о спрятанных братьях, оставшихся на утёсе, уже в безопасности. Мне бы так хотелось сказать хоть что-то, хоть как-то утешить перед тем, как всё закончилось. Ведь из него хотели сделать для нас урок. В конце-концов, он убил одного из них, ему не могли простить такого, точно не эти люди. И всё, что я могла делать, так это смотреть. Смотреть, как его хватают, как он, уже понимая, пытается вцепиться уже зубами в их руки, как сверкает в лунном свете кинжал… Как затем его сбрасывают за борт. Слышала, как беззаботный шелест волн пропадает в громком и окончательном всплеске. А затем был грубый смех, слёзы, крики… Кажется, я вновь потеряла сознание, думая, что вскоре опять проснусь в тёмном и тесном трюме, если проснусь вовсе. Однако глаза я открыла от слепящего солнца, лёжа на родном берегу отмели. В окружении звёздных ракушек. Младшие братья с истерикой трясли меня за плечи, так отчаянно вопя, чтобы я проснулась. На песке лежала не только я — всех нас, пропахших солью, истощённых, но живых вынесло волнами и оставило там, откуда нас насильно забрали. Всех, кроме чужаков. И него. Сколько бы ни искала — на пляжу, в бухте, в почти ушедшей под воду пещере, — а его не было. Море же ещё несколько недель приносило нам остатки корабля, какие-то бочки, а рыбаки даже пару раз вытащили маленькие сундуки с серебром. Да и тонуть перестали. Соседи говорили, что это всё дух Аякса — защищает нас, оттого и угомонил океан, сделав его чрезвычайно щедрым. Постепенно стало сказкой, о которой сейчас уже никто не вспомнит. Да и некому почти вспоминать. Мне же думать об этом не хотелось. По глупости верилось, что однажды на морском горизонте появится самодельная лодка с парусами из одежды или листьев. И когда она приблизится, то на берег сойдёт он — изменившийся, но со всё тем же взглядом, улыбкой. Обязательно скажет, что вот, сумел покорить океан и вернуться. Поведает, как его вынесло на какой-нибудь необитаемый остров между Инадзумой и Ли Юэ, поэтому его так долго не было. Я ждала. Но горизонт изо дня в день, из недели в неделю, из года в год оставался пуст.

***

Пламя продолжало отсвечивать в её глазах, теперь ставших слишком знакомыми. Неровные тени углубляли её морщины, слишком явно обнажая человеческую старость, в какой отпечатались все её воспоминания, только что произнесённые вслух. А он мог на это лишь смотреть да внимать. Не имея права прервать. Чужая память удивительно легко раскрылась перед ним целой книгой. Хоть и с бегущими стремительно страницами, но он видел предлагаемую историю отчётливо и ясно. Он привык становиться свидетелем множеству событий, однако то, что ему рассказали сейчас, не предлагало ему ничего, кроме роли безвольного слушателя. Хозяйка глядела на фотографию в медальоне, который он вернул ей, и покачала головой, вешая обратно на шею и пряча под воротом одежды. — Это случилось слишком давно, — горечь и сожаление в её словах были не более, чем слабой рассеянной тенью. Истлевшие во времени, состарившиеся вместе с ней, и всё же не забытые. Она взглянула на нетронутую еду в тарелке Чжун Ли и добавила. — Поешьте, устали же за целый день. Он открыл было рот, но всё, что смог сказать, так это: — Мне жаль. На это хозяйка слегка улыбнулась. — Ничего страшного, но лучше не пренебрегайте едой, — она поднялась, забирая с собой свою грязную тарелку. Чжун Ли смог лишь посмотреть ей в спину, после всё же заставляя себя съесть хотя бы немного. Закончив, он тоже поднялся, передавая посуду хозяйке. Та рассеянно плескала их в воде, как задумавшись о чём-то. Чувство вины вырвалось у него новым: — Я не желал Вас расстраивать. — Не переживайте, мы все кого-то теряли, — пожала плечами хозяйка, всё же отпуская тарелки на дно лохани и вытирая руки полотенцем. С едва слышным вздохом, она призналась. — Редко мне удавалось поговорить об этом. Да и не вспоминала уже давно. Отдыхайте, господин, завтра утром от печали не останется и следа. То была правда. Он по себе знал. А иная правда, какая теперь стала совершенно иным секретом, невольно просилась на язык. Желала сорваться необдуманными, полными глупой искренности словами утешения. Но он сдерживал порыв — не мог он рассказать о том, что около полвека назад Аякса в самом деле проглотило море, какое он более никогда не сможет покинуть. И что о былой жизни на суше в его памяти остались лишь тусклые крупицы. Станет ли такое откровение утешением? Имеет ли Чжун Ли право на вмешательство в чужую историю по собственной прихоти и из чувства вины? Ему думалось, что нет. По крайней мере, не так и не сейчас. Потому, давя в себе душевную слабость, он отступил. — Спасибо, что поделились, — поблагодарил он. Хозяйка кивнула, слегка щуря глаза в печальной улыбке. — И Вам спасибо, что выслушали. После она отвернулась, и он, кивнув на прощание, тихо покинул дом. И поспешил отойти, дабы не услышать чего-то ещё более личного, что от него, в этот раз, желали скрыть. Оглядев тёмный двор, слыша ветер и шелест моря, дошёл до своего домика, думая. Зря грешил на благословение — всё дело оказалось в простом желании самого океана сберечь побережье, на котором жила семья его любимой русалки. Чжун Ли бы восхитился, не будь на душе у него столь горестно. Зажигая свечу у себя в домике, плотно закрыв дверь, он вытащил дневник. С маленьких и больших, на всю страницу, портретов и рисунков на него смотрели эти светящиеся, вечно игривые и позабывшие о боли глаза. Такие похожие и, одновременно, нет на те, какими смотрела госпожа Тоня. Как сильно погаснет в них свет, стоит отягощённым человеческой жизнь воспоминаниям вернуться? Не те мысли, какие должны были посещать Чжун Ли. Не в правах он был утаивать столь важную часть чужого существования, и уж тем более не ему решать, нужно ли знание о вскрывшейся правде Тарталье. Избран он не судьёй, а невольным гонцом, несущий не столь уж и приятную весть. Оставалось подобрать нужные слова. Только вот, как назло, в голове оставались лишь светлые образы полюбившейся беспечности и беззаботности. Неудивительно, ведь каждое из морей — целая игровая площадка для неуязвимого и обожаемого самим океаном существа. Забыл ли Тарталья всё не случайно, а по желанию обративших его в русалку вод? Получалось, что даже после смерти не растерял он человеческой тяги к саморазрушению. Чжун Ли и сам знал о ней не понаслышке, откладывая в сторону раскрытый дневник с портретами и доставая из ящика ракушку с жемчугом.Перебирая, он тяжело вздохнул, всё так же не находя в себе желания, ощущая слабость собственного сердца. А также злясь, что слабость была не только духовной. С трудом тянулось золото из его пальцев, нехотя сплетаясь в светящуюся паутину и истощая и так небогатые остатки его энергии. Снова в горле першило от крадущегося кашля, когда узор захватывал отобранные им жемчужины, после твердея украшением. Не столь уж богатым по виду и не таким уж большим. Лёгкое сомнение зародилось где-то в груди, и он поспешно отогнал его — Тарталье понравится. По крайней мере, он смел надеяться. Возможно, оно же сумеет отвлечь того от печали и боли хотя бы чуть-чуть. Чжун Ли взглянул на созданное им украшение, после заботливо упаковывая и пряча его в сумку. Кашель всё же забрался слишком высоко по горлу, и Чжун Ли спешно прислонил ко рту платок, мгновением позже сгибаясь. Колющая боль пробежалась вихрем от лёгких до самого языка. С тихим вздохом он взглянул на красные капли на ткани платка, начинающие в огоньке свечи отливать мелкими крупицами золота. Он и правда слишком переоценил себя. Лодку попросил сделать, чтобы уплыть… Успеет ли, если его жизнь столь стремительно утекает из него? Да и захочет ли сам Тарталья тут же покинуть этот берег, узнав обо всём? Чжун Ли мог бы утаить, да разве что чувствовать вину за подобное в последние секунды жизни ему не хотелось. Как и обманывать ради своего эгоизма. Обещал же помочь вспомнить. А какая это помощь, если молчать о самом важном? Пламя свечи судорожно дрожало, заставляя его тень на стене домика дрожать тоже. И чудилось, как плеч той тени касаются чужие, будто бы ледяные, ладони. Знакомые ему слишком хорошо.

***

Утро началось ясно и умиротворённо. Настолько, что невольно оно заставило его задуматься — если же не захочет Тарталья столь быстро уплывать отсюда, то он не против принять смерть здесь. Привычная горечь почти уже не раздражала. Просить больше времени с его стороны будет чересчур жадно, не так ли? Сколько тысяч лет ходил по земле, а всё мало, мало, невыносимо мало. Мир, в отличие от него, останавливаться не собирался. Продолжит свой путь, когда он уже исчезнет, и как же тут не испытывать стремления узнать, что же будет дальше? Но то всё бесполезные сожаления. Чжун Ли не мог даже оправдаться перед собой как следует — не была его жизнь ни скупой на события, ни тем более короткой. Так должен ли он был испытывать жалость к самому себе за то, что так отчаянно желает цепляться за неё, когда пора бы уже отпустить этот край над пропастью, над которой и повис? Он пытался думать над этим, ища хоть какой-то моральный выход, пока заглядывал к плотникам и узнавал, что его лодка уже почти готова. Поздно уже отказываться, подождёт, ни через день, ни через два он испустит дух, в конце-концов. Если отбросит все попытки в иллюзии, если перестанет концентрироваться на собственной силе, сопровождающей его едва ли не с рождения, если отбросит собственную божественность и позабудет о том, каково это — быть бессмертным, то он смел надеяться на несколько утомительных лет постепенного и безболезненного, но окончательного угасания. Где-нибудь в море, где в волнах будет серебром мерцать хвост с алыми плавниками. — Думалось мне, что уйдёте сушей. В какой-то мере он был благодарен за то, что его столь резко отвлекли от собственных размышлений. Обернувшись, увидел доктора. Неизменного в своей загадочности — с платком на половину лица, так, что холодные глаза только и видно. Всё такие же пронзительные, как лезвие ножа, и оттого неприятные, невольно заставляющие чешую под человеческой оболочкой приподниматься. — Понял, что слишком редко бывал в море, — ответил Чжун Ли с лёгкой улыбкой, запоздало понимая, что та вышла слишком очевидно-натужной. Выдающей его нежелание вести разговор. Почти открытая грубость. Внимательный лекарь, конечно же, не мог упустить такого — его глаза слегка сощурились то ли в раздражении, то ли во внезапном и ледяном веселье. Чуть качнув головой в раздражении уже на самого себя, Чжун Ли добавил с большей вежливостью в голосе: — Виды отсюда открываются в самом деле прекрасные. — Да, верно, — Дотторе согласился будто бы для вида. Слишком уж пренебрежительно это прозвучало. — И как надолго ещё Вы здесь останетесь? — Неужели я злоупотребил гостеприимством города? — спросил Чжун Ли тоже для вида, начиная подбирать благоприятный предлог для побега. Солнце подбиралось к полудню. Его уже могли ждать на берегу. Леденящее чувство прокралось вдоль позвоночника, стоило ему лишь подумать об этом. И дело было точно не в самой встрече — её он жаждал в той же степени, сколько и страшился из-за предстоящего раскрытия правды. Чувство же возникло из-за странного подозрения, кольнувшего его тонкой иглой прямо в висок. Причину он знал, прямо сейчас глядя на неё. — Никак нет, наоборот, мне кажется, что Вы слишком спешите, — вздохнул Дотторе с, внезапно, почти искренним сожалением. После же чего отступил в сторону, как бы освобождая путь. — Был рад поболтать, но мне нужно проведать кое-кого. — Разумеется, — дежурно улыбнулся Чжун Ли и, обменявшись прощальными кивками, двинулся к краю утёса. А то чувство всё не утихало, взбираясь по его спине липкими касаниями и сжимая острыми когтями плечи. Встряхнувшись, он попробовал согнать его, однако сделать это удалось лишь в самом низу крутой лестницы, на пляже. Лёгкое напряжение скрутилось узлом в животе, когда он взглянул на волны, отчего-то ожидая увидеть там алый плавник. Будто бы Тарталья в самом деле, одолеваемый безрассудством, в разгар дня мог бы подплыть к берегу и пристани, от которой уже успели отойти рыбацкие лодки, настолько близко. Теперь, когда Чжун Ли думал обо всём этом, то столь дикая в каком-то роде беспечность чудилась ему своего рода балансировкой. Тем, чего Тарталья не мог себе позволить раньше, начиная восполнять лишь в океане. И подобная мысль сдавила сердце излишне сильно. Его уже ждали. Привычно Тарталья сиял в лучах давно вставшего солнца, довольно щурясь и откровенно греясь. Рыжие волосы пушились, успев высохнуть, а серебряная чешуя сверкала лучше всех возможных драгоценных камней. Чжун Ли чуть замедлил шаг, однако его всё равно заметили — Тарталья повернул голову, лениво приоткрывая один глаз, и его улыбка на пару мгновений развеяла любые мрачные тучи в мыслях Чжун Ли. На секунду тот поддался желанной иллюзии — той, где изо дня в день он может приходить сюда и наслаждаться видом шумящих, слегка пенящихся волн, и счастливого, лучащегося ярче самого солнца Тартальи. Но всего лишь на одну долгую, приятную и невозможную секунду. Он совершенно не заметил, как ему на щёку легла сухая и почти тёплая ладонь, чуть щекоча под веком. Не заметил, как приблизился и встал на колени прямо на краю каменного берега, слишком сильно погрузившись разумом в наваждение и мерный шум спокойных волн. А взгляд напротив, глубокий и синий, стал из расслабленного непонимающим и даже слегка обеспокоенным. — Всё хорошо, — попробовал убедить Чжун Ли, однако Тарталья тут же замотал головой и грозно нахмурился. Чжун Ли слабо улыбнулся, прижимая его ладонь к своей щеке крепче. — Неужели так очевидно? «Очень», — чуть дрожащим когтем вывели у него на коже. Затем мягко прижимаясь, и Чжун Ли не мог остановить самого себя, обнимая и гладя по спутанным морем рыжим волосам. Чужое дыхание обласкало шею, и воздух вместе с шумом волн наполнило урчание. Успокаивающее, лишённое магии океана, но полной той самой силы, название которой Чжун Ли никак не мог подобрать. Та оставшаяся с прошлой жизни привычка, тот голос, каким Тарталья — Аякс, — успокаивал родных. А может, и самого себя. Вдыхая запах соли с его волос, Чжун Ли взглянул на бескрайний морской горизонт. На волны, по которым танцевало солнце, на редкую пену на закручивающихся гребнях… и подумал, что тот риф, кроющийся близ берега, столь малая часть. Столь ничтожная, сколь и прекрасная. Сожаление на миг заполнило его сердце, а после он закрыл глаза, вдыхая глубже и жаждая пропасть в полюбившемся запахе. — Что будет, когда ты вспомнишь? — спросил он тихо, одновременно и желая знать, и страшась. Тарталья двинулся легонько, не пытаясь отстраниться, а ища его ладонь. Обняв за запястье, вывел на коже, уже спокойнее, без дрожи: «Приплыву сюда и буду смотреть» — Смотреть? — не открывая глаз, Чжун Ли слегка нахмурился. Теперь его губы касались нагретых солнцем волос. «И вспоминать больше», — дописали ему на раскрытой ладони. — «Думать о том, какой была жизнь раньше». — И будешь печалиться, — Чжун Ли горько вздохнул, будто бы даже не одобряя. Но не имея права отговаривать. Не его воспоминания. «Буду», — слишком легко согласился Тарталья, на мгновение чуть сжимая его ладонь, словно это не ему нужна была поддержка. Затем продолжая. — «Но таков мой выбор. Я хочу вспомнить, как всё было раньше». — А затем? — к этому моменту страх истощился. Чжун Ли слышал эту горечь — она чудилась ему в шуме всё того же ранее спокойного океана и в мирных вздохах Тартальи. «А затем уплыву отсюда вместе с тобой», — со всё той же беспечной простотой вывел Тарталья, лишь на миг застопорившийся в собственном дыхании. Не веяло от него притворством, лишь задумчивостью. И смирением. Чжун Ли тяжело выдохнул, ощущая себя неожиданно жалким и ничтожным из-за собственного необъятного чувства жадности. Не хватило шести тысячи лет, дабы надышаться перед последним вздохом, и по итогу он больше оплакивает собственную жизнь, чем готовиться с гордостью принять грядущую кончину. Думал ли о смерти Аякс в момент, когда кидался на пиратов с ножом для работы по дереву? Мысли о смерти во время боя не посещали Чжун Ли — а боёв было много, даже слишком. Но теперь это его тревожит, уничтожая на корню все несчастные и с таким трудом взошедшие ростки хорошего настроения. «Ты что-то узнал» Он моргнул и слегка отстранился. Не убирая рук, не распуская объятий, лишь взглянул в спокойные синие озёра глаз. Тарталья слабо улыбнулся, понимая, без злости или раздражения. Как если бы не было ничего такого в том, что о его прошлом узнал кто-то другой раньше него самого. Будто это не нечто личное и сокровенное, куда Чжун Ли без спроса ворвался. Попутно ещё и разбередив старые раны ни в чём не повинной женщины. — Да, — с трудом выдохнул он. Коснувшаяся его щеки ладонь вырвала у него ещё один вздох. — Прости. Тарталья лишь помотал головой, затем успокаивающе и сухо целуя его в губы. Сдаваясь, Чжун Ли закрыл глаза, отдаваясь мигу и силясь угомонить собственное сердце. — Не мне рассказывать тебе правду, — проговорил он, касаясь лба Тартальи своим и не открывая глаза. — Есть тот, кто должен сделать это вместо меня. Его ладонь стиснули, почти больно. Ещё бы мгновение, и Тарталья вспорол бы ему кожу когтями. Однако он сумел обуздать себя, написав чуть дрожащими пальцами: «У меня была семья?» — Была, — кивнул Чжун Ли, вдруг слыша знакомый, далёкий, прячущийся в шуме океана смех. Открыв глаза, скосил взгляд в сторону волн, но, конечно же, пена на волнах не обратилась белой тканью платья. А когда вновь вернул взгляд к Тарталье, то позабыл обо всём — так ярко и счастливо горели его глаза. От чего чувство горечи лишь больнее прожгло ему сердце. «И кто-то остался? Там? На утёсе?» — буквы Тартальи стали нечёткими, нервными и полными явного предвкушения. С плохо скрываемым оттенками испуга и даже страха. Чжун Ли мог лишь догадываться, что именно он испытывает. Память Тартальи чудилась ему мутнее воды в болоте. Так сумеет ли он вспомнить собственную сестру, изменившуюся и постаревшую? Сможет ли она не испугаться его в ответ? — Так ты знаешь, что это твой дом, — пробормотал Чжун Ли, силясь оттянуть время из-за собственной душевной бури. Теперь на него смотрели насмешливо-возмущённо. «Догадался», — Тарталья провёл когтями по его ладони, перебираясь на тыльную сторону. — «Меня же тянуло сюда,» — он замедлился и покачал головой. — «Но это уже не мой дом». — Почему? — нахмурился Чжун Ли. «Потому что пучина приняла меня», — эта мысль показалась ему странной, не совсем понятной. Однако когда он вновь посмотрел на бескрайние, светящиеся в полудне воды, то ощутил нечто странное. Тяжесть всей той земли, какая лежала за его плечами. Вес прорастающих из неё деревьев, цветов, травы, копошащихся в недрах насекомых и зверей, топчущих тропы людей и строящиеся как на поверхности, так и под здания из того же, чем сама земля полнилась. Из-за чего океан показался необъятно глубоким и страшно пустым. То был мираж, и он это слишком хорошо осознавал. Ощущение, кравшееся вверх по его спине, было не более, чем приземлённым и предельно человеческим чувством — испугом перед неизведанным. В конце-концов, он до сих пор понятия не имел, что или кто, обитающее там, могло обращать людей в совершенно других существ, попутно поглотив их память. И это неизведанное не любило его и плескалось раньше волнами, лишь с недавнего времени отчего-то успокоившись. — Вспоминать… — Чжун Ли сглотнул и отстранился, приподнимая голову Тартальи за подбородок. Тот послушно последовал за его движением, прикрыв глаза и чуть подрагивая ресницами. Закончил тише. — Будет больно. Он позволил себе обратить, наконец, внимание на то, чего избегал. На что пытался не смотреть и чего силился не касаться. Сейчас же проводя пальцами по краю одного из многочисленных, длинных пересекающих белую спину розовых шрамов. Подумал — зачем он пытается предупредить о боли, если Тарталья уже о ней знает? И действительно — Тарталья в ответ лишь сощурил глаза, а улыбка стала чуть менее весёлой. Всего на малую долю, но нотка горечи заставила его беспечность пойти трещинами. «Ты бы не хотел вспоминать?» Вряд ли Тарталья задумывал это — вязкость и тьму выведенных на его коже букв. Для него немая фраза несла в себе не более, чем отголосок его собственной, ещё не до конца раскрывшейся печали. Для Чжун Ли же они наполнились ледяным холодом, каким веяло от долгие столетия стоявших за его спиной теней. Они никогда не касались его напрямую даже в самые мрачные моменты его раздумий, однако же сейчас… Сейчас он слишком отчётливо ощутил их ладони. Знакомые в своей нежности, сейчас они скользили вверх по его плечам, кратко сминая будто бы в поддержке. Всё быстрее подбираясь к его горлу. Это было его самоличным наказанием, грубой и грустной фантазией. Они никогда не желали ему смерти, они хотели, чтобы он жил дальше. И он прожил. — Я бы не хотел забывать, — признал он простую правду. У него было несколько сотен дневников. И желай он позабыть, то не посвятил бы бесчисленное количество страниц собственной памяти и их лицам, движениям, словам. Тому, как они скрашивали его жизнь ранее. Прикосновение Тартальи рассеяло морок, прогоняя призрака. Когда Чжун Ли моргнул, то ощущение сжимающихся вокруг его горла пальцев испарилось. Вместо этого теперь была любовь, мягкая, несмотря на полупрозрачные острые когти. На выдохе он склонился, оставляя на солёном от моря лбу поцелуй, шепча: — Полюбил тебя всей душой за столь короткий срок, — и продолжил, чуть усмехаясь, когда Тарталья, с засиявшими, прямо как океан под солнцем, глазами стиснул его, дырявя рубашку. — Мне нужно познакомить тебя кое с кем. Привести сюда. Позволишь? Ответили ему поцелуем, как если бы первые его слова имели наибольшее значение. Но он прогнал все ненужные мысли и чувства. Сожаление, вину, опустошённость — всё это испарялось с губ Тартальи, когда он целовал его в ответ. Пальцы скользили по гладкой коже, по бугристым шрамам, по линии чешуи у самого хвоста, виляющеего плавником и поднимающего в воздух кристаллы морских брызг. И Чжун Ли чувствовал, как на его шее, рядом с веной, судорожно и бесконечно выводили лишь одно слово. Искренний и порывистый ответ: «люблю». Стоило уплывать. Несмотря на всю сладость мгновения, Чжун Ли слишком хорошо понимал — собственный разум не оставит его в покое. Не на этой земле. Это было несколько малодушно — надеяться, что морские волны благосклонно проглотят все его страхи, пока он будет рассекать на лодке с мерцающим за бортом серебристым хвостом. Пусть так. Пусть именно это станет его последней попыткой побега, какая закончится без сожалений. — Не исчезаю, — улыбнулся Чжун Ли, ощущая, как чуть дрожат зацелованные губы. Лишь на миг отстранившийся Тарталья вновь потянулся к нему. Солнце лениво пересекало небо, всё так же заставляя что воду, что серебро чешуи мерцать в своих лучах. И не было времени прекраснее, чем урчащий в объятиях Тарталья, и волны, плещущиеся у каменного берега. Чжун Ли ощущал оседающую на одежде влагу — отчего-то же в его глазах это рисовалось не столь благословением, сколько неясным ему приглашением. На миг ему показалось, что океан умел петь манящие песни лучше своих морских детей. — У меня для тебя подарок, — проговорил Чжун Ли в попытке сбросить странное наваждение. Мерцающие глубокой синевой волны будто бы слегка потемнели, но, возможно, причина крылась в набежавшем на солнце облаке. Он не желал глядеть в небо, дабы проверить. Под любопытным взглядом он вынул из сумки сверток. К тому сразу же нетерпеливо потянулись пальцами, и он позволил, после с улыбкой наблюдая. Бумага затрещала под когтями — Тарталья пытался аккуратно, но радость мешала ему проявить осторожность. И он резко застыл, когда сверкнул золотистый бок украшения. — Это браслет, — Чжун Ли в неожиданном для самого себя смятении сжал пальцами собственное колено. Только сейчас с чего-то решив, что получилось плохо. Что не полюбится синему взгляду подарок. Тарталья окончательно стянул порванную упаковку, затем медленно вертя в руках украшение. Поднял к солнцу, чьи лучи затанцевали по сплетению кор-ляписа и золота, волнами обрамляющих небольшие жемчужины. Сглотнув, Тарталья поспешно надел на руку и посмотрел на то, как браслет неловко висит на запястье. — Нет, вот так, — с тихим вздохом, успокаивая себя, Чжун Ли взял его за руку и медленно потянул браслет вверх. На мгновение он испугался, что неправильно запомнил обхват, но в следующую секунду украшение идеально село близко к молочному плечу. Без единого звука Тарталья молча уставился на это, даже не двигаясь и будто бы затаив дыхание. В этот момент неуверенность Чжун Ли всё же взяла вверх: — Я думал о кольце, но у тебя перепонки между пальцами, и мне показалось, что тебе будет неудобно, — он заговорил ровно, несколько искусственно, напоминая сам себе заполонившие Фонтейн механизмы. — После об ожерелье, но под водой ты весьма бурный, оно могло легко слететь или порваться, а жабры не позволили бы сделать его плотно прилегающим. А серьги… — он взглянул на перепончатые уши, сейчас мелко-мелко подрагивающие, и замолчал. Упуская момент, когда его чуть не опрокинули в воду. Тарталья не был тяжёлым — по крайней мере, так искренне казалось, — однако ему абсолютно не составило труда выбить из Чжун Ли весь воздух, придавив к мокрым камням берега. А после поцеловать до звёзд перед глазами. Сопротивление было совершенно бесполезным. Чжун Ли зажмурился, отчасти из-за боли, но больше из-за обрушившихся на него тайфуном чужих чувств. Затем уступая и обнимая в ответ, ведя ладонями по бугристой от шрамов спине. — Вижу, понравилось, — прохрипел он, когда с тяжёлым вздохом от него оторвались. Тарталья глядел на него немного пьяно, немного дико и очень много счастливо и радостно. Так, что любая горечь испарялась под его сиянием утренней росой. Его рука трепетно коснулась сидящего близ плеча браслета, и с ресниц неожиданно сорвалась капля. Может, это брызнула так удачно подкатившая к берегу волна, или же то была настоящая слеза. Чжун Ли мягко стёр её и поцеловал Тарталью в щёку, шепча: — Не только же лишь тебе одаривать. До этого прячущийся в касаниях трепет добрался и до глаз. Тарталья с непонятной смесью урчания и тихого стона уткнулся носом ему в шею, жмурясь и перебирая когтями по плечам, вновь молча угрожая порвать ткань рубашки. Чжун Ли не был против. Чжун Ли обнял его крепче.

***

О необходимом всё же пришлось вспомнить. На берегу бухты, куда его утянули. Намеренно, очевидно, его легко готовое рухнуть с небес на землю настроение было слишком заметным для Тартальи. И всё же это случилось — когда небо только начало сереть, а сумерки крались из-за горизонта. Из-за чего даже яркая вода бухты тусклела. — Моя лодка будет готова уже завтра, — сказал он, протирая глаза и убирая с ресниц воду. Рыжая голова слегка приподнялась с его груди, и ему удалось посмотреть в сонную, тягучую синеву. Тарталья мягко моргнул, затем выводя у него прямо над сердцем: «Печалишься» — Не из-за лодки, — ответил Чжун Ли и опустил голову обратно на песок. Теперь чувствуя, как с набежавшей на берег волной его лодыжку оплетает плавник. Не откликалось в нём тоски при идее, что он покинет родную землю столь скоро. Возможно, будь его мысли не столь тяжелы, то он бы даже удивился. Но сейчас это казалось самой простой вещью в мире — уплыть куда подальше. Он провёл пальцами по влажным прядям — планирующее погрузиться в вечернюю дрёму солнце уже не так хорошо сушило их, — и заправил одну из них за перепончатое ухо, не глядя. Помолчав, повторил сказанное ещё днём: — Мне нужно тебя кое с кем познакомить. Чтобы ты всё вспомнил, — он положил ладонь ему на затылок. Неожиданно ощущая мелкую, практически незаметную дрожь. Нежно погладив, прошептал. — Страшно? Вместо привычного черчения букв по его коже ему просто положили ладонь на грудь. И очень, очень тяжело выдохнули, похолодив дыханием. Невольно покрывшийся мурашками Чжун Ли просто кивнул в ответ, понимая. Ему тоже не был чужд страх перед окончанием. Когда с моря задули холодные вечерние ветра, они прощались на всё том же каменном берегу. Рубашка липла к не успевшей высохнуть коже, с завязанных волос сыпался отлипающий песок, губы целовались на прощание. Перед тем, как он отстранился, его ладонь перехватили и поспешно вывели: «Приведи» Никогда ему ещё не думалось, что столь плавное, хоть и мощное тело Тартальи может быть столь напряжённым. Однако же ни единой тени неуверенности во взгляде. Сдав его пальцы, Чжун Ли кивнул, спрашивая: — Завтра? — и, получив кивок, добавил. — В полдень? Снова кивок. Лишь пальцы в бережной хватке слегка дрогнули. Не сдерживая волну щемящей нежности, Чжун Ли коснулся его щеки новым поцелуем, затем шепча: — Если же передумаешь, то просто не показывайся. Не увидев тебя завтра здесь, я вернусь позже, хорошо? В ответ его поцеловали уже менее целомудренно — обхватив его голову и прижавшись. Чтобы после отпустить и соскользнуть в воду, будто бы прячась от собственной решимости. Всё равно Чжун Ли удалось уловить эту растерянность в любимом взгляде, и её же отзвук чудился ему в шелесте волн. Стоило красному плавнику последний раз мелькнуть в морской пене, как на сердце опять упала тяжесть. Благо, что теперь нести её было терпимее, проще. Мысли о завтрашнем дне одновременно и поднимали гул тревоги в ушах, и вызывали странное ощущение лёгкости в собственных ногах, когда он поднимался на утёс. Городок звучал привычной вечерней суетой, наполняя воздух странным умиротворением. Никаких криков, никакого звона, только болтовня, да шум с рынка. Калитка чуть скрипнула, пропуская Чжун Ли на постоялый двор, и он улыбнулся: — Добрый вечер. Хозяйка сидела на лавке у главного дома и чистила овощи. Тонкая полоска шкурки упала с морковки в ведро у её ног, и она подняла взгляд — привычный, спокойный, небесный. Будто вчера ничего не случилось. — И Вам добрый, — она вздохнула, в этот раз выражая отчётливую грусть. — Слышала, уплываете уже скоро. — Думаю, что так, — кивнул Чжун Ли, подходя и, молча попросив разрешения, сел рядом. Понаблюдав за тем, как морковка под ножом являет своё яркое нутро, обронил. — Мне стоит отблагодарить Вас. Не желаете завтра прогуляться со мной? — На свидания звать молодых надо, а не таких старух, как я, — она беззлобно усмехнулась и бросила искоса хитрый взгляд. Чжун Ли мог лишь вздохнуть и спросить самого себя — неужели раньше не мог заметить сходства? — Окажите мне честь, — просто попросил он, и хозяйка, видимо, изначально не желая отказывать, также просто кивнула, как бы сдаваясь. Может быть, во всём был виноват столь мирный и спокойный вечер. — И куда же вы меня поведёте? — она положила очищенную морковку к парочке ещё таких же, покоящихся в небольшой миске рядом. — К океану, — честно признался Чжун Ли, на что хозяйка покачала головой и посмотрела на него так странно. Всезнающе. Словно и правда уже давно знала, что в море живут не только рыбы. А возможно, что её вера в существование иного была крепка до сих пор, даже в то время, когда Архонты и малые божества предпочли мир собственному величию. Не всегда добровольно, само собой. Однако же она сказала иное: — Вам придётся помочь мне справится с лестницей. Мне уже тяжело спускаться к пляжу. — Разумеется, — улыбка получилась искренней и лёгкой. Ещё пару секунд на него смотрели поблекшие голубые — может, некогда синие, — глаза, а затем их взгляд переместился к вновь скрипнувшей калитке. Хозяйка улыбнулась: — О, господин лекарь. Какими судьбами? Чжун Ли тоже взглянул на медленно приближающуюся фигуру. Над неизменным платком темнели неизменные в своём циничном любопытстве глаза. В представлении Чжун Ли в лекари всегда шли из переизбытка или сочувствия другим, что становилось искренним желанием оказывать помощь, или же из интереса к вещам не столь уж привычным в обычном понимании. Возможно, Чжун Ли слишком долго прожил среди людей. Поскольку стал весьма восприимчив к идее, будто лекарь на самом деле лечит не потому, что хочет, а потому, что это — пища для его эго. Тем не менее, вряд ли он имел какое-либо право судить человека напротив. Однако это не отменяло повторного холодка вдоль позвоночника, какой он ощутил ещё утром. — Выполняю свой долг, — отозвался Дотторе, подходя ближе и выуживая из сумки две колбы. Хозяйка без раздумий приняла протянутую ей, даже глазом не моргнув. И почти сразу же выпила слегка розоватое содержимое. Только в конце чуть поморщилась, говоря: — И всегда же вы такую горечь даёте, специально, что ли? — Издержки хорошего здоровья, — Дотторе ответил тоном уставшего учителя, не желающего, но при этом готового отчитать за сопротивление. Чжун Ли же неловко замер, глядя на устремлённое на него дно второй колбы. Дотторе заметил и добавил с более явным раздражением. — Вы тоже. — Не думаю, что стоит, — проговорил Чжун Ли, мягко отодвигая от себя колбу. Дотторе выгнул бровь, и в его голосе послышалось закипание гнева: — Позвольте уж мне решать, господин. Я выкроил время и травы для настойки Вам, чтобы завтра в море Вы не подохли от какой заразы, так что будьте так добры принять мой скромный подарок, — под конец он сошёл до язвительности, за что получил слабый шлепок по руке от хозяйки. — Не грубите моему гостю, — попросила она хмуро, впрочем, возвращая свою опустошённую колбу. Дотторе помрачнел, но не попытался даже сделать раскаянный вид. Его убежденность в собственной правоте и гениальности была крепче самого крепкого алмаза, какой Чжун Ли видел в своей жизни. И подобное не могло его разозлить. Какими бы странными ни были его ощущения от действий, слов и взглядов лекаря, а он всё равно не мог сказать ничего против. Тот лечил людей этого городка в одиночку, и, в каком-то смысле, его самоуверенность была заслуженной. В будущем это, конечно же, может сыграть с ним ужасную шутку, но сейчас Чжун Ли не собирался примерять на себя роль «злодея» в этой личной истории про «гениального доктора». — Подарок? — спросил он, всё же забирая колбу и глядя на глубокий фиолетовый. — И что же Вы хотите им во мне исцелить? — Просто укрепить здоровье, лишним уж точно не будет, — Дотторе повёл плечами, как стряхивая напряжение, и скосил взгляд на хозяйку. — Тем более, что Вы скрасили время для госпожи на постоялом дворе. — Меня почти здесь не было, — покачал головой Чжун Ли. Его мягко погладили по руке, не соглашаясь: — Разговоры с Вами и правда были мне приятны что по утрам, что по вечерам, — искренне вздохнула хозяйка. — Спасибо Вам. — И пейте, стеклянных колб у меня не так уж много, — напомнил Дотторе вновь начиная хмуриться. Кивнув со вздохом, Чжун Ли кивнул, осторожно откупорив её и потянув носом. Запах показался знакомым. Цветочным. Дотторе сбил его с мысли, шумно вздохнув, явно раздраженно, и Чжун Ли опрокинул в себя всё разом. Язык на пару секунд свело, и он с трудом сглотнул, морщась. Но не от горечи. Ему показалось, будто его заставили выпить целую бутылку сиропа. — Делали бы вы свои лекарства менее противными, — пожаловалась хозяйка, хлопая Чжун Ли по спине. Будто бы это хоть как-то могло помочь ему, в самом деле. Стараясь морщиться поменьше, он вернул колбу Дотторе и встал со скамейки. Онемение расползлось по горлу, сдавливая, и выдох получился шумным и рваным. Сзади удивлённо закопошилась хозяйка, не понимая, но Чжун Ли не мог ответить — его голос оказался задушен его собственной плотью. — Не переживайте, это нормально, — заговорил Дотторе, останавливая её. Чжун Ли, наконец, добрался до бочки около своего дома и бездумно повернул кран. На землю хлынула вода, и снова — запах. Мысль оказалась вязкой, будто дёготь. С трудом она формировалась у него в голове и с ещё большим трудом смогла продолжиться. Но стоило ему осознать, как он ощутил коленями ставшую влажной землю. И жар, льющийся по горлу прямо в грудь, как поток раскалённой лавы. Сердце в груди трепыхалось подбитой птицей, само себя разрывая на куски, и боль бежала трещинами почему-то от макушки… Он поздно понял. Лишь когда чужая рука повернула кран бочки, останавливая воду. Когда он посмотрел перед собой с большей толикой осознанности, видя свои почерневшие ладони, на каких прорезалось золото узорами. На свои впившиеся в дерево бочки когти. Понял, что стекающее по виску было не потом, а кровью от резко выросших рогов. Его человеческая оболочка лопнула по швам, как разносившийся костюм. Потому что всё его существо теперь пыталось не прятаться под иллюзией, а выжить. Вывести то, чем его так бесхитростно опоили. Он поднял взгляд, дыша через раз и всё ещё не в силах говорить. Ощущая себя столь слабо перед человеком, что на миг ужас стал сильнее боли. — Правда любопытно — как легко цветы могут раскрыть даже оборотня? — обронил Дотторе, глядя на него с неизменным любопытством. Знал. Был уверен. И просто ждал. После он сдёрнул что-то с плеча Чжун Ли, и тот невольно повалился на бок, теперь ощущая ещё и слабость. Нутро пылало, силясь справиться с ядом — он позволил себя отравить! — но сил оказалось слишком мало. Ненормально мало. Словно их уже чем-то выжгло до этого. Слыша собственный сухой хрип, он посмотрел на влажную от воды из бочки землю. Дурак. — Что Вы сделали?! — окрик показался оглушительным, и Чжун Ли зажмурился. Свернулся бы калачиком, да только сил хватало лишь на дыхание. — Госпожа, Вы же оборотня приютили и не заметили, — голос Дотторе звучал холодно, впиваясь в слух осколками. — Взгляните на него, это же не я с ним сделал! Он такой сам по себе! — Что за крик? Появилось ещё несколько голосов — соседские. Чжун Ли приоткрыл глаза, но увидел всё ту же землю. Показалось, будто бы уже должен был упасть в беспамятство, но этого не происходило. Тьма оставалась недостижима, и боль держала его в сознании, как крючок — рыбу над водой. Сердце прекращало дикий стук, беря всё более медленный ритм. Даже слишком медленный. Время рвалось на лоскуты — моргая Чжун Ли каждый раз оказывался в совершенно разных мгновениях. Вот соседка хозяйки кричит, видя его. Вот сама хозяйка загораживает его от уже толпы. Вот ноги топчутся по земле, а тени становятся гуще. Вот бледное лицо главы — чёрные глаза за очками глядят на него с отвращением. Вот те же чёрные глаза, но уже горящие таким же циничным любопытством как у доктора. Голоса — белый шум. Чжун Ли едва ли различает их. Но страх морозит душу. Поскольку их взгляд устремлён на страницы его дневника. Они видят портреты Тартальи.