Часть 9.1
17 июля 2025 г., 19:15
Примечания:
Первая концовка. Здесь начинается трагедия.
Когда-то — он не мог точно сказать, когда именно, — он жил в ледяных водах. Тёмных, тяжелых и вечно дрожащих от утробного рычания огромных, живущих на глубине существ. Там дно казалось настоящей бездной, невольно вызывающей вдоль его спины мурашки и возрождая в его голове слабый отголосок того, что он никогда не должен был испытывать к океану.
Ледяная бездна ледовитых морей заставляла его сердце трепетать в мелодии затаённого страха. Возможно оттого, что даже он, способный покорить какие угодно воды, сам себе виделся слишком чуждым для тех мест. Практически нежным, уязвимым, как уплывшая в голубую пустыню океана рифовая цветная рыбка.
Верх таких морей покрывала колющая его пальцы толстая корка льда. А когда её, эту корку, ломали поднимающиеся волны, то всё вокруг наполнялось оглушительным треском — будто сама вода трещала, готовясь разбиться на бескрайнее множество осколков. Гигантские куски льда летели друг на друга, разрушались, осыпались и сверкали под солнцем.
Но когда это случалось по ночам… тогда уже Тарталья в разбушевавшихся волнах ощущал себя готовой расколоться льдинкой. Не чета огромным глыбам и тем более тем существам, для которых подобное — лишь игра родного моря.
Нечто подобное он ощущал, глядя, как рассветные лучи озаряют воду над головой и привычно пробуждают риф. Столь полюбившаяся глазу картина вызвала в нём не привычное предвкушение от близящейся встречи, а нечто, что холодком пробежалось по кончикам его пальцев. Да и в груди сердце билось тяжело, не стремилось петь птицей, наоборот, затихло в явной тревоге.
И всё-таки неправильно он подумал. Ледовитые океаны будоражили его почти забытое чувство страха гораздо меньше, чем мысль о грядущем откровении.
Он мог спрятаться от него. Сделать вид, что то более не волнует, что не грызутся его мысли с мутными воспоминаниями, посещающими его голову всё чаще мало что понятными вспышками. При большом желании у него получилось бы притвориться перед самим собой — приплыл сюда не ведомый жаждой знания, а в праздном путешествии. Мол, оставался здесь только из-за гуляющего по берегу дракона.
Однако же было поздно. Слишком хорошо он осознавал собственные попытки солгать самому себе, из-за чего они становились бесполезнее глаз у живущих в мраке глубоководья.
Знание о прошлом не вернёт ему ноги, не отвяжет от океана, не выведет дальше прибрежного песка. Не вернёт ему предыдущую жизнь. Он прикрыл глаза, прячась от неподходящей яркости рифа и сворачиваясь меж танцующих на течениях водорослей. Каждая из его мыслей становилась лёгким, но долгим импульсом, летящим прямо к пучине.
Однако та оставалась молчалива и тиха, хоть её касания он всё ещё ощущал в своих волосах. Не наказание, не злоба на самоуправство — скорее нежность, какую она смогла из себя выжать. Несмотря на всё свою затаённую тревогу, от какой и у него в мыслях горчило. Самую малость, а всё равно заметно.
Так вчера храбрился, а теперь что же? Он зажмурился, в моменте злости дергая самого себя за волосы. Будто трусливая рыбёшка. Решимость обрушилась на него внезапно, водопадом, заглушая все стремления его разума к растерянности и испугу. Тарталья уже не просто чувствовал — он знал, что его жизнь не была ужасной. Что он был сильным, и должен оставаться им не только потому, что океан давал ему мощь, но и благодаря самому себе.
В конце концов, пора было как следует протереть то толстое стекло, за каким крылась вся его предыдущая жизнь. И обрести целостность в мыслях. В раздробленности собственного прошлого виноват он сам — не удели он внимания звездной ракушке на дне, то никогда бы и не заметил, что чего-то не хватает.
Взмыв над рифом, Тарталья оглядел его как-то удивительно для самого себя критически. Тот цвёл и без конца дышал благодаря двигающимся меж кораллов, камней и водорослей рыбам. Его взгляд зацепился за особенно крупную, с мясистыми боками и огромными губами, яркую и, что точно, сытную. Однако же, спустя промедление, он отбросил идею — вспомнилось неловкое признание Чжун Ли, что рыбу тот не очень любит.
Возможно, и тот, кого он приведёт, морское не очень жалует. Охота охотой — и она же, на взгляд Тартальи, была лучшим вариантом проявления как чувств, так и внимания, — а всё же не стоит волочить рыбу на сушу. Тем более, что пучина-таки испустила лёгкую, но полную негодования мелодию на эту его идею.
Так что он оставил пухлую рыбу спокойно плавать и заниматься своими делами, отправляясь на поиски чего-то более приятного взгляду жителям суши. В лёгкой спешке он кружил над рифом, отчего-то думая, что солнце в этот раз по небу путешествует особенно быстро.
В итоге обнаружил большую, закрученную, будто волна, ракушку. Только пришлось спешно переселять жившего внутри неё рачка в другую, менее привлекательную. Он, как Тарталье показалось, особо был не против. Скорее напуган происходящим. Оставив его обживаться, Тарталья оглядел ракушку со всех сторон, нахмурился на небольшой скол, оглядел песчаное дно и подумал, что сойдёт. Не так уж и заметно, на самом деле.
Ракушка выглядела симпатично — отливала перламутром на внутренней стороне, а снаружи белая, как песок, с чуть темнеющей спиралью. От очередного взгляда на неё Тарталья ощутил всё тот же не исчезающий холодок тревоги. Задавив его, он подбодрил самого себя и устремился к берегу.
Оказалось, что солнце едва-едва подбиралось к зениту. Усевшись на каменный берег, он аккуратно пристроил ракушку рядом, сушиться, и положил ладони на хвост. Теперь вдруг ощущая, что тот какой-то скользкий и неприятный. На всякий случай ещё раз посмотрел в небо и нырнул в воду, там же принимаясь приводить себя в порядок.
А когда вновь всплыл, то обратил внимание на волосы. Раньше это было не так важно — да и Моракс не жаловался, наоборот перебирая их пальцами и заставляя Тарталью растекаться в довольном урчании, — но сейчас… Пугать не хотелось. Почему именно конкретно спутанные волосы должны были кого-то испугать — Тарталья не сумел бы ответить при всём желании. Ему просто так показалось, а после это обратилось нервно щекочущей под рёбрами мыслью.
Единственное, что ему напомнило тот самый гребень, который к нему таскал пару раз Моракс, так это рыбьи кости. Поймав рыбку и аккуратно съев её, попробовал расчесаться. Только в отличие от гребня рыбьи кости оказались слишком хрупкими и застряли в волосах. В отчаянии Тарталья вытащил всё, что смог найти, и кое-как справился при помощи когтей. Стоило больше внимания уделять затонувшим кораблям, авось нашёл бы свой гребень ещё очень давно.
Ему никто не говорил, что подобное может ощущаться столь необходимой мелочью!
Вернулся к камням, сел. За его мельтешениями солнце сдвинулось удивительно далеко. Зато хвост сиял, и волосы не были столь растрёпанными. Он взглянул вверх, вдохнул, невольно обжигая воздухом непривыкшее горло и поправил ракушку. Та успела уже полностью высохнуть — день обещал был очень тёплым, если не жарким.
С ожиданием обернулся — нет, к нему никто ещё не шёл. Перебирая пальцами по чешуе хвоста, принялся ждать. Ждал, ждал, и ждал…
Ждал так, что солнце успело высушить волосы, испарить с кожи капли воды, минуть зенит, а затем начало незаметно краснеть, катясь в сторону заката. А когтями скрёбся по браслету на руке, обводя из раза в раз одну и ту же из множества жемчужин. Будто именно это могло дать ему ответ на то, что происходит.
Или что уже произошло.
Он нервно сглотнул, в который раз оборачиваясь в сторону поворота на берегу, из-за которого до сих пор никого не показалось. Он успел высохнуть уже трижды — плавал вдоль берега, ища хотя бы мельком знакомую фигуру, но находя лишь рыбаков и отходящие от причала немногочисленные и мелкие лодки.
Обхватил пальцами браслет и слегка сжал — нет, не мираж. Подарок, какой ему дал Моракс. Всего лишь вчера. Взглянул на лежащую рядом ракушку, теперь будто бы обратившуюся в насмешку над ним. И тревога из простого холодка становилась той ледяной глыбой из северных морей. Глыбой, очень медленно, но неумолимо надвигающейся на него.
А солнце всё продолжало медленно катиться к горизонту, и под его ставшими менее жаркими лучами таяла надежда.
Моракс не мог просто исчезнуть, верно? Не мог уйти, не попрощавшись. Обещал прийти, вернуться, познакомить с кем-то. Значит, что-то случилось. Тарталья прикрыл глаза, силясь разглядеть в воспоминании о вчерашнем дне на полюбившемся лице хоть что-то. Хоть какой-то намёк, недомогание, однако же всё, о чём он мог вспомнить, была лёгкая бледность. Неужели ему резко стало хуже за ночь?
Почудилось, что жемчужина скоро начнёт вываливаться из своего золотого гнезда, и Тарталья поспешно отпустил браслет. Заметно вцепляясь когтями в собственные пальцы. Боль показалась глухой и бесполезной, совершенно не отрезвляющей его мысли.
В отчаянии он взглянул вверх, на потолок, нависший над каменным берегом горы, но вместо него видел городок на утёсе. Если он очень хорошо попросит, то смилостивится ли пучина и дотянется ли волной до туда? А потом что? Она смоет водой все дома и окончательно утопит Моракса? Тарталья только крепче стиснул собственную ладонь, как сквозь пелену чувствуя потёкшую по его хвосту влагу.
Слуха вдруг коснулся шорох. Слишком отличный от привычного шуршания песка на побережье. Тарталья вскинул голову, оборачиваясь и разжимая пальцы в облегчении. За мгновение на его лице возникла улыбка, а в голове вспыхнуло облегчение столь яркое, что ослепило, не дав разглядеть появившуюся фигуру как следует.
А после он понял — слишком темна она была, будто неаккуратный, глубокий мазок грифелем по бумажному листу. Улыбка обратилась шипящим оскалом, и Тарталья впился когтями в камень. Не успел он даже разглядеть — лишь чётко понял, что не Моракс наведался, — как сердце уже налилось жгучей яростью. Кровь в венах вскипела под напряжённый и беспокойный зов пучины.
Человек замедлил шаг, поднимая руки в попытке умиротворения. Но будто бы подобная наивность в самом деле могла успокоить его разгорячённое не только чужим гневом, но и личными, длительными тревогой и страхом существо. Волны забились о каменный берег, пока что слабые, но уже пытающиеся стянуть Тарталью обратно в воду.
Едва ли не приказ ударил его по виску, разгоняя ненадолго алое зарево в его мыслях. Продолжая шипеть, Тарталья всё-таки принялся сползать — с неохотой, до сих пор скалясь. Ярость медленно стихала в противовес качающимся волнам, но недостаточно, чтобы в его голове прекратили вспыхивать мысли о расправе.
Пучина не желала смерти живущим здесь, он помнил. Однако слишком долго он жил с её горящей ненавистью к людям. И приближающийся медленными шагами человек будто бы дразнил его нарочно, даже не пытаясь отступить. Его рука скользнула в карман чего-то длинного и чёрного, во что он был одет, и в следующую секунду рыжеющие в наступающем закате лучи скользнули по потёртому боку… дневника.
Весь тот пыл, вся та ярость, всё то, жгущее изнутри — исчезли. Истлели, став мокрым пеплом под сильным дождём. Тарталья застыл, не сводя глаза с дневника, слишком быстро и уверенно признавая в нём тот самый. Тот, где Моракс нежно писал слова, рисовал природу и его. Показывал, улыбаясь, рассказывал о прошлом, а после обязательно целовал куда придётся — в висок, волосы, щёку и губы.
Он всё-таки соскользнул в воду — его буквально смыло разогнавшейся волной. Только вот если и ранее он не стремился уплывать, то теперь и подавно. За пеленой ярости, наконец, незнакомец обрёл хоть какие-то черты, перестав напоминать безликую фигуру. Тонкий, будто изъеденное древо, и бледный, словно бы совсем недавно выполз с глубоководья. Его глаза скрывались за тонкими кусочками странно-чистого и прозрачного льда.
И казалось, что он улыбался. Казалось потому, что сколько бы Тарталья ни вглядывался в белое лицо, а всё никак не мог понять, отчего же вдоль спины бегают неприятные мурашки. Словно кто-то запустил мошек под кожу.
Хвостом ощущал — тянут его прочь от берега, а в голове слышалась мольба отпустить когтями камень и уплыть, переждать, вернуться позже. Но то всё было пустое. Он видел дневник в чужих руках. И убеждался — не ошиблось чуявшее беду сердце. Не ушёл Моракс куда-то, не рассеялся туманом по утру, как если бы и не было его никогда.
— Здравствуй, — он вздрогнул от голоса. Якобы приветливого, но холодного и чуть дрожащего. За прозрачными кусочками льда не мог разглядеть истину, и оттого царапнул камень берега в бессилии и возвращающейся тревоге. Незнакомец, не опуская руку с дневником, подошёл ещё ближе, и, наконец, Тарталья приметил хоть что-то.
Лёгкую дрожь в его походке. Выдохнул, чуть расслабляя плечи — и от знания, что его опасаются, и от того, что сумел это понять.
— Меня зовут Панталоне, я живу в городке на утёсе, — представился человек, но Тарталья лишь резко мотнул головой, разбрызгивая морскую воду с волос. И, нахмурившись, выразительно глянул в сторону дневника. Панталоне остановился, не подходя ближе и смотря на него непонятным из-за льдинок взглядом. Название этой штуки перед его глазами мелькало в сознании хвостом уплывающей в панике рыбёшки.
Повисло молчание, за которое даже пучина умолкла, точно наблюдая за Панталоне через взгляд Тартальи. Тот почти даже не моргал, ожидая, разве что терпение крошилось под зубами и так грызущей его с полудня паники.
— Господин Чжун Ли отдал мне его, — медленно сказал Панталоне спустя будто бы целую вечность. Тарталья напрягся от звука человеческого имени Моракса, и сердце забилось у него прямо в горле. Он открыл было рот, как Панталоне резко отшатнулся. Снова тишина, и Тарталья стиснул челюсти, слегка качая головой.
Тело Панталоне чуть расслабилось, хоть и полнилось до сих пор плохо скрываемой опаской. Он покачал дневник в руке, затем вздыхая.
— Мне очень жаль, что всё происходит именно так. Господин Чжун Ли хотел, чтобы это было передано Вам, — его лицо изменилось, но Тарталья никак не мог понять, что именно оно начало выражать. Вместо этого все его мысли закружились вокруг произнесённых слов, и мороз обдал рёбра.
Потянувшись из воды, опираясь о камень, ощутил, как начинают дрожать держащие его руки. Слабость, столь же холодная, как и вьющийся внутри страх, оказалась стремительной — не удержался и разбил локоть о камень. Тем не менее, не отведя взгляда от дневника.
Панталоне подступил чуть ближе и сказал с хмуростью в голосе:
— Да что же Вы…
И остановился, когда Тарталья протянул руку. Расстояние сократилось совсем ничтожно — дневник продолжал оставаться далёким, недосягаемым, всё равно что пытаться ловить звезду с неба. Помолчав секунду, Панталоне сделал ещё пару аккуратных шагов, и к соли и морской горечи в воздухе примешался резкий, незнакомый запах.
— Испортите ведь бумагу влажными руками, — урезонил Панталоне, и Тарталья резко отпрянул. И правда — он весь в воде после волны. Поднял взгляд, впервые глядя напрямую в незнакомые глаза. Те оказались бездонной тьмой того дна, что расстилается под трещащими водами ледовитого океана.
Из тёмного кармана выскользнул небольшой клочок светлой ткани. Тарталья схватил его, и Панталоне почти сразу отпустил, наблюдая, как он вытирает руки в нетерпении. Затем укалывая снова:
— Не боитесь в воду уронить?
С дрожью Тарталья прижал платок к камням, после оглядываясь на океан. Зов пучины пульсировал в голове болью. Уже не призыв, не мольба — приказ. Однако же её страх был не более, чем назойливой рыбой в сравнении с тем страхом, что медленно и методично пожирал Тарталью изнутри.
Под новый укол боли он вытянул себя из воды, возвращаясь на каменный берег. Отчего-то показалось, что даже хвост ослабел — так тяжело его оказалось подтащить за собой. Или же то всё проделки всё той же пучины, пытающейся вернуть его обратно.
Панталоне медленно, с никуда не пропавшей опаской, опустился рядом с Тартальей. Как и вовсе стараясь его не касаться, передал ему в подсохшие ладони дневник. Тарталья на миг стиснул пальцы и тут же их расслабил, страшась оставить на обложке царапины когтями. Провёл по ней пальцами, вспоминая касания мозолистых пальцев к своей коже, и посмотрел на Панталоне.
Наконец, вспомнил ещё кое-что — «очки». Эти прозрачные льдинки перед его глазами, скреплённые твёрдой паутинкой, назывались «очками». При близком расстоянии скрывали взгляд плохо — в чёрной мрачной бездне мелькала смесь любопытства и отвращения. Тарталья отмахнулся от этого, постукивая пальцем по обложке дневника в немом вопросе.
Несколько мгновений Панталоне молчал, затем чуть склонил голову и сощурился.
— Где господин Чжун Ли? — озвучил он предположение. Тарталья хотел спросить о том, что случилось, но кивнул. Сойдёт. А внутри всё болезненно сжалось. Панталоне снова помедлил и отвёл взгляд в сторону, будто пряча. После роняя. — Сильно болен.
Тарталья стиснул зубы. Челюсти сковало болью, и он вновь уставился на обложку дневника. Не смея отвести от него глаз, будто бы именно он мог показать ему Моракса вновь. Бесполезно искал в потёртой коже линии, какие бы сумели сложится в любимый профиль.
Аккуратно, не цепляя когтями, раскрыл. На пожелтевших листах бежали строчки букв, линии рисунков — выверенные и точные, но чудившиеся ему столь нежными и любящими, что в груди сдавливало. Словно сердце пыталось свернуться в тугой ком и у него никак не получалось, отчего оно лишь отчаяннее и злее колотилось о рёбра. Тарталья замер пальцами на собственных портретах, ощущая это редкое и непривычное жжение — морская вода никогда не жгла ему глаза, но вот слёзы…
Вытерев их, тихо вдохнул, не смея уронить на бумагу. Даже было буйное море притихло. Волны едва шипели, впервые на памяти Тартальи перестав брызгаться от столкновения с каменным берегом. Пучина умолкла, но не покинула его — глубоко в его мыслях была её готовность помочь ему, как только он попросит.
С тяжёлым сердцем перевернул страницу, медленно моргнул. Дворик и три дома. В зарисованных рукой Моракса пейзажах встречались дома, но почему-то именно эти заставили Тарталья остановиться. В его голове было пусто. Ни единой связной мысли — все они утонули в глубоком чувстве тоски и беспомощности, — однако же именно этот рисунок отозвался в нём ещё большей печалью.
Боль вонзилась тонкой иглой в висок резко, ввинчиваясь сквозь кожу, мясо и кости, разливаясь ядом. Тарталья зажмурился, хватаясь за голову, а когда вновь открыл глаза — увидел зелень. Траву, небо, двух рыжих мальчишек перед ним, склонивших в раскаянии головы и с покрасневшими от хватки его пальцев ушами. А на пороге одного из домов стояла она — такая же рыжая, с пышной косой, качающая головой то ли в расстройстве, то ли скрывая смех.
Тарталья моргнул ещё раз, и вновь перед ним была разрисованная грифелем бумага. Воздух обжёг его горло так, будто он только что вынырнул из воды и сделал первый вдох. Дрожащими пальцами стиснул страницу, как силясь опять оживить проявившуюся картинку. Воспоминание. От которого сжимающееся сердце плакало.
Жар пробежал по его щекам, и край страницы потемнел от всё-таки упавшей на неё слезы. Тарталья застыл, порывисто дыша, ловя обрывки одновременно знакомых и нет миражей, рассеивающихся прежде, чем ему удавалось разглядеть их как следует. И от каждого из них веяло болью, солёной тоской и печалью, даже от самых ярких и тёплых. Он сомкнул пальцы, не зная сам, что пытается ощутить, и вдруг находя — подушечки его пальцев были мягкими, а не бугристыми, не покрытыми маленькими шрамиками. А их он получил от иголки и ножика, когда…
Нечто скользнуло по его шее болью. Нечто стянуло её и дёрнуло. Не успев даже вскрикнуть, он повалился на камни, и хрип порвал ему горло изнутри от лишь сильнее стянувшейся удавки. Забился выброшенной на берег рыбой, цепляясь когтями за жёсткую, плотную верёвку. Сознание разорвал оглушительный рёв — целая какофония китовьего пения, дельфиньего клёкота, шипения волн и много чего ещё. Чистая и первозданная ярость, заглушившая собой всю округу.
Но только лишь в голове Тартальи.
А его тянули и тянули, прямо по камням, царапая спину, как вскрывая старые шрамы, и тянули прочь от воды. Тарталья попробовал издать хотя бы звук, да только перед глазами уже темнело, плясали разноцветные пятна, и бурей его захлестнуло новое, и, в то же время, ужасающе знакомое чувство — смерть. Именно такой он ощущал её когда-то, до того, как впервые услышал пучину. Она была ледяной, горькой и давящей его тело так, как сдавливает близ глубокого дна любое живущее у поверхности существо.
Бесконечный рёв океана неожиданно оборвался — лопнул натянутой струной, и от звука не осталось ничего. Лишь бездонная тишина и одиночество внутри сознания. А также — боль. Колющая всё его тело ветром, жгущая лучами слишком медленно угасающего солнца и рвущая его кожу верёвками.
На миг, в бесполезной попытке зацепиться, по его плавнику сумела скользнуть раскачавшаяся волна. Мир обрёл чёткость достаточную, чтобы Тарталья резко дёрнулся и впился зубами во что-то. После чего вновь ослеп от боли, обратно становясь обжигаемой в раскалённой печи глиняной фигуркой. Образ оказался непонятно-внезапным, однако не дал разжать челюсти.
Воздух рвался от чьих-то криков, пока под его зубами хрустело, ломалось и истекало, заполняя рот вонью. Глаза заслезились, когда он распознал в этой мерзости то, чьи отголоски всегда улавливал в морской воде после очередного кораблекрушения. Это же привлекало акул.
Он ощущал себя случайно угодившей в закрытую бочку рыбой — не мог ничего ни увидеть, ни понять, и всё, что ему оставалось, так это бездумно тыкаться в разные стороны. А ещё, как самое яростное и опасное дитя океана, он мог щелкать челюстями.
Горло опять сдавило, в этот раз сильнее, с намерением оттащить его от того куска плоти, в какой он впился. Хрипя и обламывая в раз ставшими тонкими когти о камень, он лишь яростнее стиснул зубы и затряс головой. Его челюсти окончательно сомкнулись, и его-таки в который раз протащило по берегу. Ледяные капли океана усеивали его кожу дождём, совершенно не принося никакого облегчения — не было в них той безумной, исцеляющей и дающей ему жизнь силы пучины. Он сплюнул оторванный кусок плоти и чужую кровь.
Нечто придавило его к камням, сковывая и обвязывая хвост. Хлестнув им наугад, Тарталья зашипел — и от боли, и от злобного удовлетворения, когда ощутил тяжесть чье-то тела. Шипение почти сразу превратилось в очередной надрывный хрип от затянувшейся удавки и того, как на плавник наступили. Могли ли его сломать? Он понятия не имел, но ему показалось, что именно так оно и должно ощущаться. По хвосту пронеслась пробирающая насквозь волна онемения, и он затрепыхался, силясь освободиться хоть так.
С каждой секундой всё сильнее путаясь в новых тяжёлых верёвках, от которых несло смесью мёртвой рыбы и металла. А затем он обмяк, дыша с трудом и ощущая себя не более, чем опустевшим из-за трещины сосудом. Силы иссякли, солнце продолжала жечь кожу с чешуёй, а мир, как в насмешку, прояснился.
Вокруг — множество пар ног, как босых, так и обутых. Тарталья моргнул, водя глазами и даже не пытаясь поднять отяжелевшую голову. Проследил бегущую от его шеи верёвку, зажатую в загорелых руках одного из десятка обступивших его рыбаков. Пара лиц даже была ему знакома — он видел, как они ходили в море на рыбацких лодках.
Тяжело сглотнул, тут же содрогаясь от боли в горле. Даже дышать получалось с трудом. Ощущал, как по коже бежала влага из раны — жёсткая верёвка распорола шею. Кажется, и на жабрах тоже. Только каменный берег оказался залит яркой, алой кровью. Один из мужчин, бледный лицом и злобный взглядом, прижимал к груди остатки от ладони. Тарталья лишь ответно оскалился, после опять сплёвывая из-за повторно проявившегося на языке мерзкого привкуса.
Где-то там, среди камней, валялись откушенные им пальцы.
— К лекарю иди скорее.
Тарталья не успел даже подумать, как вновь сорвался на шипение от чужого голоса. За что поплатился тут же — за удавку опять дёрнули, и шипение обратилось хрипом. Бросив злобный взгляд на держащегося за верёвку мужика, Тарталья посмотрел на Панталоне сквозь рыболовную сеть.
Тот поднял с влажных камней дневник и чуть поморщился, когда о берег разбилась очередная волна. Спрятав дневник под одеждой, он оглянулся на Тарталью и нахмурился. Отчего-то мужчины тоже напряглись. Кто-то схватился за дальний край сети и мгновением позже отпустил, стоило Тарталье лишь слегка ощериться.
— Нет уж, лучше прибить, — вдруг сказал один из рыбаков, и все хмуро глянули на оставшуюся на камнях кровь. Тарталья сжал губы, не теряя ярости из взора, но ощущая это разрастающееся в груди — беспросветное, всеобъемлющее и холодное.
В голове до сих пор царила ледяная тишина — зов пучины он мог расслышать лишь в нарастающем шуме темнеющих волн. Люди не замечали, возможно, списывая на ветер, но Тарталья слишком хорошо осознавал истинный, копящийся внутри моря гнев. Незаметно воды раскачивались, в будущем грозясь захлестнуть собой весь берег и утащить его с собой, и если он не даст убить себя прежде, чем это случится, то будет спасён.
Пока он думал, как бы избежать протыкания гарпуном, какие заметил у пары других мужиков, перед ним опустилась фигура. Тарталья тут же оскалился вновь и уже было приготовился занести руку с обломанными когтями, как Панталоне произнёс:
— Думаешь, он дневник мне сам отдал?
Тарталья замер, даже не моргая. Возможно, ему мешало жгущее солнце и ветер, какой, казалось, медленно обтачивает его, будто скалу. Он же и в самом деле не подумал, почему это случилось. С чего он взял, что Панталоне пришёл без злых намерений? Из-за дневника. Который не должен был у него быть.
Что-то изменилось в его лице, потому что чёрные глаза за стёклами очков блеснули довольством. Панталоне сказал:
— Как думаешь, что с ним случится, если мы тебя туда не притащим?
Он не мог даже сглотнуть. Внутри всё стянуло узлом, и впервые он всерьёз, в полной мере, без единой толики непонимания и вопросов разделил ненависть пучины к человечеству. Надменность в чёрном взгляде могла бы заставить океаны вскипеть от гнева. Но Тарталье было слишком больно.
А ещё — очень, очень страшно. Как бы сильно он ни скалился, как бы ни хотел отгрызть всем окружавшим его не только руки, но и головы, а он не мог ничего сделать. И тем более он не мог спасти Моракса. Болен ли тот в самом деле, или же оказался одурачен также, как Тарталья, угодив в ловушку?
— Вот и хорошо, — вновь на его лице прочитали что-то, удовлетворяющее человеческую жестокость. Панталоне поднялся и сказал. — Тащите, не укусит.
Тарталья мог бы назло ему дёрнуть его за одежду, повалить и разгрызть ему горло прежде, чем кто-либо успел бы его остановить. Столь очевидное желание он даже не пытался скрывать, но когда Панталоне вновь посмотрел и увидел столь кровавую картину в его глазах, то его лицо даже не дрогнуло.
Оно было непоколебимо в убеждённости и уверенности в своей победе. И самое печальное было в том, что то была правда.
***
Мир за пределами век пульсировал, подобно больному, готовящемуся к последнему удару сердцу. Оттого и все звуки, теряясь в биении, искажались, становясь то беспросветно неразборчивыми, то чрезмерно визгливыми. Однако они же дарили лёгкое облегчение — раз он их слышит, значит, всё ещё жив. Собственное дыхание казалось слишком незначительным, слишком тонким и порывистым, словно его и не было вовсе. В груди сила продолжала стягивать лёгкие цепями, не позволяя лишнего, не давая растратить оставшиеся крохи тлеющей жизни. Он качался на волнах бессознательного, но никак не мог утонуть в нём, продолжая слушать, и слушать, и слушать… Он бы продолжал это полуживое путешествие, если бы не пронзившая щёку боль. С трудом он посмотрел из-под слипшихся от крови ресниц, видя перед собой полы знакомой одежды, а затем, подняв мутный взгляд выше, и полуспрятанное за платком лицо. Лекарь. В тонких щипцах он держал маленький бурый треугольник чешуи. — Проснулись? — спросил он равнодушно, пряча добытое в колбу и закупоривая её. Чжун Ли медленно моргнул, силясь сдвинуть валуны мыслей в собственной голове. Даже это казалось невозможным — размышления тоже отнимали остатки его существования. Сам себе он чудился обожённой до углей веткой, готовой в любой момент рассыпаться в пепел. И всё же заставил себя отвести взгляд. Уткнулся им в готовящееся к закату небо, ещё не тёмное, лишь медленно покрывающееся пеленой наступающих сумерек. Не смог задержать дольше, и его взгляд упал на дома, на улицу перед домом лекаря, где его и оставили. Видел любопытные и опасливые лица выглядывающих из-за окон и углов жителей. Не приближались, только хмурились и наблюдали. Тут в начале улицы появилась фигура — знакомая, удивительно резво приближающаяся и мгновенно вызвавшая на лице тоже приметившего её лекаря кислую гримасу. — Госпожа Тоня! — попытался окликнуть он её, останавливая, но та не послушала, приближаясь столь решительно, что подол домашнего платья подлетал над её икрами. — Молчи, мучитель! — неожиданно резко и отрывисто сказала она. Её всегда мягкое и доброе выражение лица пропало без следа, сменившись чистым гневом. Она замахнулась на Дотторе бурдюком, и тот невольно да на шаг отступил. — Что творишь-то опять, а? — Забочусь о нас всех, — тот тоже отбросил привычную в сторону хозяйки постоялого двора вежливость, продолжая морщиться от недовольства. — Благое дело, да только кто ж гостя к земле приковывает?! — хозяйка опустила руку с бурдюком, но стоило Дотторе вновь сделать шаг в сторону Чжун Ли, как она опять замахнулась. — А ну! Оставь в покое, так даже с псом не обращаются, не то, что с человеком! — Какой человек, совсем умом помутилась? — зашипел Дотторе недовольно, оглядываясь на кого-то. Чжун Ли моргнул опять, теперь различая неподалёку стоявших мужчин с вилами и ножами в руках. Однако те переглянулись меж собой, и один из них проговорил: — Баб Тонь, и правда, не человек же он, вон, рога с чешуёй… — И что же? — вызывающе спросила Тоня, щуря глаза и кладя ладони на бока. — Пожрать он уже кого успел? Скотину какую загрыз али ребёнка? Даже никому из вас руки оттяпать не успел, а вы его — на цепь! — Не успел, слаб потому что! — возразили мужики, тушуясь, и Чжун Ли зажмурился от громкости. Не стало легче и дальше — хозяйка тоже перешла на крик. — По чьей же вине?! Больше двух недель жил среди нас, никому зла не сделал, а Вы его… — Или же бы поубивал нас всех перед своим уходом! — оборвал Дотторе. Чжун Ли приоткрыл один глаз, глядя на него и улавливая еле заметное откровение — не поверил сам себе лекарь, да и верить не пытался. Зато поверили мужики, тут же стиснув крепче пародию на оружие. Дотторе указал на Чжун Ли. — Не пущу оборотня бродить по нашему городу свободно, и глава со мной согласился, сами знаете! Вчера ещё всё решили, зачем опять крик поднимаете! Одно из слов просочилось в сознание Чжун Ли, взорвавшись там слишком ярко. Он даже не успел подумать, как дёрнулся на месте, пытаясь подняться, и цепи задребезжали, не позволяя. «Вчера». Прошли уже сутки? Он вновь взглянул в небо, где солнце давным-давно миновало полдень, и блеклая, уставшая фантазия нарисовала перед его глазами каменный берег с одинокой русалкой. Вновь дёрнулся, но грубые кандалы впились в кожу рук. С отчаяннием он взглянул на вбитый в землю железный стержень, к которому его и привязали. Насмешка, не более, только теперь он не ощущал в себе сил даже с этим ничтожным препятствием справиться. И тут он услышал тишину. Все резко замолчали, стоило ему двинуться, и на него уже смотрели не только взглядами, но и зубцами вил. Как если бы он в самом деле мог сейчас кого-то убить, будто бешеный зверь. Тоня тоже молчала, а после махнула рукой. — Пшли отсюда, дайте напоить его, вон, как нервничает из-за вас всех! — Загрызёт же вас! — возмутился один из мужиков, на что Тоня лишь злобно глянула на него и присела напротив Чжун Ли. Тот взглянул на горлышко протянутого ему бурдюка и потянул носом воздух, затем сухими губами шепча с надрывом: — Из моей бочки? — вышло совсем уж хрипло. Тоня удивлённо вскинула брови и покачала головой. — Нет, из новой, другой. На миг он подумал, что, возможно, его пытаются окончательно добить и облегчить его страдания. В какому-то смысле, он был бы не против, однако не лучшее время для смерти. Точно не так. Не здесь. Не рядом с теми, кто готов был проткнуть его насквозь вилами. Он взглянул в голубые глаза хозяйки, сейчас вновь подобревшие, наполнившиеся мягкостью, и всё-таки прижался губами к горлышку. Его аккуратно напоили, и только тогда Чжун Ли в полной мере осознал, насколько же сильно его мучала жажда. Каждый глоток ощущался ливнем в пустыне. Следующий вдох дался проще. Самую малость, но проще. Чжун Ли медленно кивнул, молча благодаря, и посмотрел на Тоню. Та поджала губы, закрывая бурдюк и тяжело вздыхая. — Злитесь на них, это будет справедливо, — проговорила она. — И на меня тоже, за то, что не сумела их отговорить от этого варварства, — и её глаза неожиданно ярко полыхнули гневом от одного лишь взгляда на всё тот же металлический колышек. — Лучше только на них, — хрипло ответил Чжун Ли и поморщился. Он хотел бы много спросить, однако же сейчас самым главным оказалось иное. — Вы видели мой дневник? — Дневник? — вся ярость хозяйки испарилась росой по утру. Удивлённо заморгав, явно не ожидая вопроса, медленно помотала головой. — Нет, но знаю, кто забрал. — Лекарь? — сощурился Чжун Ли и поморщился от последующего ответа: — Глава, — Тоня нахмурилась, переходя на шёпот. — Плохое дело, читать чужие мысли, понимаю, однако же так столь важно сейчас? — Где он, где глава? — он лишь отмахнулся. И то верно — ему стоило бы переживать о том, как его жизнь едва держится в отравленном теле, напоминающем покрывшийся мелкими трещинами кувшин. Неосторожно коснись — разобьётся. По взгляду светлых глаз понял, что не оценили его расстановку приоритетов. — К морю пошёл, взяв несколько рыбаков… От услышанного его глаза невольно закрылись, и в темноте под веками вновь он увидел ту картину — сидящую на камнях, ждущую его русалку. Он силён, не позволит же вытащить себя, верно? Не даст в обиду и скорее разгрызёт того, кто посмеет его тронуть. Если вообще покажется на глаза. Ему очень хотелось верить в подобное, только отчего-то буря на слабеющем сердце никак не желала успокаиваться. А затем он ощутил это. Леденящий, крадущийся из самых недр земли страх. Пронизывающий каждую трещину, заставляющий трястись всё живое, в том числе его медленно стучащее сердце. И в каждом новом мгновении всё отчётливее становился слышен зов — земля взывала к нему, умоляя о пощаде, о помощи, о последней милости, какую только он мог оказать ей сейчас. Она отзывалась на его слабость. Содрогалась незаметно, неощутимо для живущих на поверхности, но слишком ярко и мучительно для него. Её ужас пронизывал кончики его пальцев тысячами мелких иголочек, силясь пробудить в нём милосердие. А причина столь явному страху была лишь одна — бессловесный и пока что беззвучный раскат, летящий беспощадным ветром с океана. Никогда ранее не были доступны ему чувства морского дна. Никогда он не слышал его также отчётливо, как находящуюся за пределами просторных вод землю. Сегодня же впервые он сумел ощутить ту полную ярости дрожь, какая сотрясала далёкое, лежащее глубоко дно. В том гневе чувствовался горький привкус жестокого обещания, какое в полной мере отзывалось ужасом во всём утёсе. — Господин? — Тоня прозвучала обеспокоенно, но причиной этому служило её сострадание. Для неё он, вероятно, выглядел слишком измождённым, а закрытые глаза она восприняла как признак наступающего обморока. — Отчего же не боитесь меня? — спросил он тихо, открывая глаза. И видя за её спиной мельтешение знакомых теней. Собою они загораживали свет заканчивающегося дня, смотря в ответ невидимыми глазами. — А чего же бояться? — она лишь вскинула брови, после качая головой и вздыхая. — Никогда ранее не видела подобных Вам, чего уж. Удивительно, и только, как вы всё это время рога с чешуёй прятали. Впервые за их разговор она позволила себе внимательный взгляд на его голову и ладони, вероятно, выпуская всё это время копящееся в ней любопытство. Однако более ничего не сделала, снова вздыхая. Вдруг добавляя почти шёпотом: — Зло Вы мне не причиняли, причин не доверять Вам у меня нет. А память у меня всё ещё очень хорошая. Чжун Ли долго смотрел на неё, до тех пор, пока в воздухе не появился резкий привкус крови, какой до него донесло бушующим над океаном ветром. Солёные порывы ударили открытые в домах ставни, дёрнули занавески и вплелись в выглядывающие из-под косынки серебристые пряди хозяйки. Но для неё это было не более, чем привычной природной прихотью, лишённой каких-либо личных чувств. — Встретьте рыбаков, — выдохнул Чжун Ли, вонзаясь когтями в просушенную землю. Чуть наклонив голову, усмехнулся — без единого намёка на веселье, холодно и невероятно устало. И всё равно, даже так, даже в столь неприглядном и слабом состоянии, ему удалось донести немую мысль, какую он лелеял в голове с момента, как начала собираться буря. — Попробуйте отговорить их. Запах крови стал отчётливее, и он чуть отвёл взгляд. Из-за плеча Тони увидел — по улице бежала, отчётливо дрожа коленями, фигура. Мужчина, будто обескровленный — столь бледным он был, — бежал, прижимая к груди какой-то кусок мяса. Только когда он пронёсся мимо, прямо к дверям дома лекаря, Чжун Ли понял — то была порванная в клочья ладонь. — Вам лучше поспешить, — заметил он. Тоня оторвала взгляд от исчезнувшего внутри дома рыбака и посмотрела на него. Внимательно и несколько испуганно. После чего молча поднялась, прихватила бурдюк с водой и, также резво, как и прибежала, кинулась к краю утёса. Посмотрев ей вслед, Чжун Ли положил голову на землю, в последний раз взглянув на продолжающие мелькать неподалёку любопытные лица. А затем закрыл глаза, вслушиваясь в беспокойное урчание земли под ним, вытягивая его всё ближе к поверхности. Чтобы коснулось кончиков вонзённых глубоко когтей, чтобы проникло внутрь, чтобы в последний раз дало ощутить, каково это — когда жизнь пылает внутри кострищем. Далёкий, полузабытый шёпот коснулся уха нежным лепестком глазурной лилии. На миг во тьме под веками красилось небо нежными рассветными сумерками, дышали горы свистящими ветрами, а на впитавшей божественную кровь земле впервые за долгие столетия распускалось цветочное полотно. Всё также помнил он цепочки следов на мокром песке и подхватываемый волнами хрупкий в своём счастье смех. Память была жестока — вела его извилистой дорогой по самым ценным мгновениям, не давая злости расцвести. Не позволяя ему злиться на тех, кто жил в некогда его королевстве. В конце концов, они были взращены не только лишь на его победе и воспитаны не только под его ладонью. И страх родной земли питал его решимость. Чудилось ему, будто вновь бегут по его плечам тени холодных касаний, а ласковые голоса шлют обещания. Они будут рядом с ним в его последней битве.***
Тарталья никогда не ощущал себя неповоротливым. Чувство массивности он испытывал лишь при взгляде на особенно любимых пучиной гигантов, вроде китов. Те и в самом деле не могли быть изворотливыми подобно большинству морских обитателей, но подобное им было не нужно вовсе. Однако же, очевидно, Тарталья ничего не весил лишь в воде. На суше всё менялось. Стоило ему лишь спрятать зубы и клыки не по своей воле, как оказалось, что есть ещё одна проблема. По крутой лестнице его тащили неприятно, заставляя биться хвостом о ступени, но главное — рыбаки делали это всё с покрасневшими от натуги лицами. Никто их них не решился взваливать себе на спину, чтоб сподручнее стало, ещё живого русала. Не испытывай Тарталья постоянной, накапливающейся боли, то он бы даже улыбался чужим мучениям. Мёртвым грузом в рыболовной сети он повис далеко не из собственного каприза. С каждым проходящим мгновением в отрыве от начинающих бесноваться волн заставляло его испытывать это унизительное, пугающее в своей простоте чувство беспомощности и уязвимости. Чудилось, будто кожа истончается, становясь не толще бумаги, под солнцем. То, некогда ласковое и безвредное, теперь стремилось превратить его в то смердящее, испускающее мух и лишённое возможности обратно стать частью океана. Он станет бесполезным высушенным трупом. Или же не совсем «бесполезным», подумал он, вновь глядя мутным взглядом на тяжёло дышащих рыбаков. Зачем-то же его схватили, зачем-то же он нужен живым. Но вряд ли надолго. Рыболовную сеть опять дёрнули, и верёвки снова впились в кожу, разрывая её неожиданно сильно. Тарталья хрипло вскрикнул, однако вышло слишком тихо — в беспощадных попытках придушить и не дать ему издать ни единого мелодичного звука его горло превратилось в месиво. Удивительно, как голова ещё на шее держится. Чешуя крошилась под сдавливающей хвост сетью, и оказалось, что под ней тоже скрывается очень нежная плоть. Тарталья моргнул, чувствуя, как по щекам бегут холодные, маленькие капельки слёз. Он посмотрел вниз — на такое непривычно далёкое море. Никогда ранее не видел он его со столь большой высоты, никогда ранее не было оно пред ним раскинуто от края до края. А его необъятные просторы так бесполезно тянулись к нему. И даже сейчас, вырванный из-под её любящего и всезнающего взора, он всё равно мог видеть. Рыбаки, счастливые в неведении, не могли заметить, как полоса песчаного берега становится всё шире, как ускользает вглубь прилив, как всё дальше и дальше становится линия шипящей белой пены. И тем более они не могли слышать отдалённый, находящий отражение в беспокойном морском ветре гул скручивающейся на глубоком тёмном дне воды. Пучина могла злиться, гневаться, вести себя раздражённо и попросту недовольно. Никогда её злоба не была чрезмерной — шторм да водовороты требовали слишком многого. Самые её лучшие творения были под стать ей, её подобием, разве что она сама по себе превосходила их мощью. Её бесконечная массивность же мешала сиюминутно воплощать ту ярость, какую она на самом деле могла ощущать. Подсознательно Тарталья знал об этом. Потому не мог удивляться тому, что обещало обрушиться на утёс. Не слышал он более стремлений морской матери, однако всё равно улавливал каждой частицей своего тела её беспощадное, убийственное и разрушительное желание, какого боялось само небо. То лихорадочно затягивалось ещё светлыми, но уже начинающими чернеть в брюхе облаками. Лестница кончилась, и Тарталью втащили на землю. Он взглянул на мокрую полосу, оставляемую им. То легко было спутать с водой, но он видел, как свежие, не затягивающиеся раны истекают его розоватой, полупрозрачной кровью. Людские голоса внезапно закипели внутри его головы, как воды вокруг морского вулкана. Он поднял взгляд и тут же зажмурился. От вида белых домов и резко возникшей толпы знакомая боль заколола висок. Сжав голову, Тарталья в ответ оскалился, шипя через силу и дёргая хвостом в путах. Верёвки лишь сильнее порвали ему плавник, окончательно превращая тот в тряпку, а чешуя противно захрустела, ломаясь хрупкой ракушкой. — Ещё одна тварь? — Что ж за несчастья начались… — Зачем сюда притащили её, нужно было убить! — А если б не поймали, то что же… всех бы нас пережрали? С каждым новым словом их возгласы становились всё громче и громче. Они накатывали валом, придавливая к земле будто бы желанием и вовсе расплющить о неё. Кто-то снова потянул за сеть, и та вновь впилась в хвост, крепче вонзаясь в новые раны. Будто грозилась изрезать его окончательно, в лоскуты. Земля сменилась твёрдым камнем, и Тарталья зашипел, стоило кому-то приблизиться. Но это едва ли напугало целый косяк из жителей. Те всё вились и вились за ним и рыбаками по пятам. Не сводили с него любопытных, но равнодушных глаз. Во взгляде глупых рыб и то больше жизни было. А он всё, что мог, так это бесполезно скалиться. В ненавистном бессилии он всё же отвернулся. И всё равно каждый из чужих взоров жёг кожу не хуже солнечных лучей. Помогло мало чем — вместо толпы он видел грубые руки рыбаков и теряющуюся за движением сети чёрную фигуру Панталоне. Над их головами, на фоне темнеющего в грозных облаках неба, ловил металлическим боком закатные лучи… колокол. Тарталья быстрее понял, что почувствовал, нежели и в самом деле ощутил. Опять боль, но в этот раз почему-то насквозь прошившая раскалённым жаром спину. Словно та самая игла, вечно ввинчивающаяся ему в висок, принялась вышивать поверх старых шрамов. Новый вдох подарил ещё одно — лёгкую вспышку жара, шаром скатившуюся прямо в лёгкие. — Что вы творите?! Чересчур резкий для обычных тревожных перешёптываний окрик разрезал воздух. Он же будто обратился щелчком хлыста — рыбаки застыли на месте в растерянности и отчего-то даже втянув головы в плечи. За ними не было видно, но Тарталья слышал быстрый топот ног по камню, а затем и повторное: — Кого с моря несёте?! — Госпожа, — заговорил Панталоне так, будто собирался успокаивать разгневанного зверя. — Мы уже разобрались со всем… — Разобрались?! — его спокойный голос хрустнул тонкой веткой под возвысившимся над ним криком. — И так уже делов натворили, господина заковали, замучали, а теперь что, опять? Кого в этот раз убивать собираетесь?! — Баб Тонь, ну что Вы сразу так… — проговорил рыбак, на лицо — самый молодой, едва ли борода начала расти. Спустя мгновение отступил, когда его едва не начали отчитывать: — Не для того ты рос, чтоб морю вред причинять! — из-за голов появилась старческая рука с бурдюком. Рыболовная сеть упала на камень — её отпустили, и Тарталья захрипел, когда его придавило тяжестью. — Да наоборот же! — возразил Панталоне, впервые заговорив громче. У его терпения тоже оказался конец. — Не выловили бы — всех бы тварь потопила! Одна Вы будто не понимаете… — Понимаю я одно — мне ещё никакие ни морские твари, ни перевёртыши зла не делали! — Да он дядь Ване руку отгрыз! — возмутились среди рыбаков, на что им был ответ острее самого наточенного ножа: — Перед тем, как вы словили из океана? — и прежде, чем смущённая тишина прервалась новой попыткой Панталоне образумить, раздалось новое. — Расступились, быстро! И они в самом деле расступились. Тарталья поднял взгляд, дыша через раз — пламя вспыхивало в лёгких всё чаще и всё сильнее. Среди потёртых и просоленных штанов рыбаков появился яркий подол юбки. Измазанная пылью и грязью до колен юбка тянулась вверх, до морщинистых рук, пальцы одной из которых цепко держали бурдюк, будто тот был настоящим оружием. Ветер трепал белые рукава простого, как оказалось, платья, и заставлял щуриться голубые, тусклые глаза. Тарталья не смог осознать момент, когда это случилось. Когда он посмотрел в старческое лицо незнакомки, а затем, моргнув, увидел его молодым, круглым, улыбающимся. Почему в мелькнувшем видении тонкая седина волос окрасилась ярким рыжим и огненной рекой, сплетаясь в косу, опала на плечо. От чего он уже знал, как звучал её голос, не издерганный гневом? А затем то толстое, мутное стекло, сквозь которое он едва ли ранее мог разглядеть хоть какой-то отчётливый силуэт, которое не пропускало ни единого звука, которое не желало трескаться, сколько бы он ни пытался, лопнуло. Стало не более, чем тончайшим боком пузырика воздуха. Это оказалось не больно — вспомнить. Так долго сдерживаемый пучиной поток хлынул ему прямо в сознание, и кистью невидимого художника выводились на чистом холсте его пустой памяти воспоминания. Как если бы с самого начала там были, как если он ничего не забывал, ни единой секунды, ни единого мгновения. Словно лишь вчера заплетал ленты в рыжую косу, после отводя братьев играть на песчаный берег. Позавчера качал их в люльках, режа пальцы по неосторожности из-за тусклого пламени свечи, по кругу мыча единственную врезавшуюся в память колыбельную матери. Неделю назад хоронил отца с матерью, держа сестру за руку и дыша с трудом от того, как сильно пекло глаза горечью. И целую жизнь назад скакал счастливый, неуклюжий по песку, слыша стук звёздных ракушек над головой. — Баба Тоня! — хором вскрикнули все, когда она едва не рухнула на землю. Тарталья снова моргнул, и видением продолжало тенью скользить по её лицу — то молодела, то старела в секунду. Глаза же её, широко распахнутые, полные слёз, были всё теми же. Лишь немного поблекли от времени. — Т-тон-ня, — запинаясь прохрипел Тарталья, роняя слёзы от воспоминаний, а не от рези в горле. Она повисла на сильных руках засуетившихся рыбаков, продолжая глядеть на него без единой попытки отвернуться. Этого же хватило, чтобы пожар тревоги и страха прокатился по толпе остальных жителей — послышались выкрики, за рыбаками мелькнуло полное замешательства и раздаржения лицо Панталоне. Тарталья высунул сквозь сеть руку, обдирая кожу о верёвки, и на него только сильнее закричали. Их голоса слились в ещё большую бурю, от которой и так сгущающийся воздух начинал трещать. Тоня очнулась, моргнула, и слёзы сорвались с её ресниц, когда она выпутывалась из чужих рук и бросалась к нему. Все снова что-то закричали, но было уже поздно — она стиснула его сквозь рыболовную сеть. Её плечи тряслись, как лист на ветру, и Тарталья вжался в одно из них щекой. Судорожно вдохнул — дом теперь пах по-иному, однако ему всё равно удалось распознать то тёплое и полностью позабытое в океане. — Аякс, — едва слышно прошептала его человеческое имя Тоня. Сглотнув с болью, Тарталья зажмурился, трепеща. Некто дёрнул его за всё ещё обхватывающую горло удавку. В этот раз окропивший сестринское плечо град слёз был от искренней боли. Спустя миг давление ослабло, и Тоня неожиданно громко и яростно взревела: — Не позволю! Прекратил душить! Он поднял взгляд и позабыл, как дышать — некогда мягкие, небесные глаза его любимой сестры пылали огнём. И огонь тот был ярче и жарче всех тех, о коих он успел вспомнить. Не чета тому страху и ужасу, какие он запомнил в ту последнюю ночь. Тогда тряслась она испуганно, и всё рвалась, рвалась прямо к нему, в самое пекло. Удавка под людской ропот и вправду ослабла. Вдохнув огненного воздуха, глотая его, как осколки стекла, он протянул руку. Кожа под временем задубела, и многочисленные веснушки скрылись в устьях морщин. Шрам же оставался узнаваем даже спустя столь долгие годы. Прижившийся на щеке, словно с самого начала там был, выцветший, давным-давно заживший. Тарталья всё равно помнил, как из него по коже его сестры капала кровь. — Околдовали баб Тоню! — чужой крик едва не утонул в грохоте неба. В чернильной гуще облаков раскрыла пасть молния. Рокот же полнился полным ненависти эхом. Как много пучина отдала воды небесам ради грядущей бури? — Вспомни, кто тебе бельё менял, прежде чем клевету насылать! — Тарталья закрыл глаза, обмякая в её всё ещё дрожащих, но сейчас кажущихся сильными руках. Её голос тоже трясся — от страха, переживаний, удивления? Он не понимал, не получалось расслышать, да и привык он уже наблюдать один лишь страх на человеческих лицах. Почему-то от её слов снова все притихли. До тех пор, пока не раздался новый незнакомый голос: — Что здесь творится? — Господин лекарь! — мигом воодушевились жители, начиная наперебой вопить. Тарталья же пропадал в мягких касаниях, какими поглаживали его голову сквозь сеть, сам цепляясь за ткань платья Тони. — Морская тварь приворожила хозяйку! — Госпожа под чарами! — И не подпускает никого к нему! От раздражения он всё же приоткрыл глаза. Новая фигура оказалась мужчиной с платком на лице. Голову склонил в сторону что-то шепчущего на ухо Панталоне, и глаза… глаза сразу не понравились Тарталье. Мерзкие, холодные, попросту бездушные. Если жители хотели искать тварь, то им стоило обратить внимание на «лекаря». Тот тем временем отогнал от себя раздраженного Панталоне, после говоря какие-то чудесные слова другим. Чудесные, поскольку после них душное кольцо из обступающих разомкнулось и разошлось в стороны. Тоня же, просунув ладони меж верёвками, ослабила удавку. Та с мерзким звуком вышла из опоясывающей горло раны, и Тарталья на миг ослеп, не ощущая ничего, кроме бесконечной боли. — Госпожа, — голос лекаря прорвался сквозь пелену. Тарталья с трудом прогнал морок, тоже глядя на него. Тот оказался удивительно близко — присел на корточки перед ними, без единой капли напряжения. И с чего взял, что если Тарталья обнимает сестру, то не дотянется когтями до его горла? — Плохое вы совершили, — ответила Тоня твёрдо, смотря на лекаря жестко. Хоть и с оттенком сожаления, словно думала, что всё происходящее — не более, чем серьёзная, но ошибка. Тарталья вновь нашёл взглядом Панталоне, думая, что если тот и видел в нём опасность, то все сомнения должны были покинуть ещё в момент, когда его не порвали на лоскуты под толщей воды. — Не могли же оставить его просто в море, — заговорил лекарь миролюбиво. Или же попросту притворяясь. Его почти шёпот тоже вонзался в слух осколками. — Кто знает, чтобы случилось? — Никто не погиб, — отсекла Тоня, на что лекарь лишь покачал головой. — А если бы погиб? Мы бы спохватились лишь после смерти одного из наших? — с нажимом спросил он, не отводя ледяного взгляда. Платок лишь усугублял — становилось совершенно непонятно его выражение лица. Оттого чудилось, будто не только его душу, но и тело выковали из самого жесткого камня. Тоня замолчала, поджав губы. А хватка её, наоборот, лишь усилилась, став почти болезненной. Тарталья сдержал рвущийся наружу стон. Тело Тони оказалось слишком горячим, даже слишком — жарким, обжигающим. Он ощущал, как начинает медленно тлеть в её нервных объятиях, однако не смел хотя бы слегка да дёрнуться из них. Он поднял руку и вывел на мокром от его крови камне буквы. Те, конечно же, не сохранились, но Тоня поняла. — Не за тем он был здесь, — проговорила она, следя за меняющимися буквами. — Ест рыбу, не людей. — Зачем же приплыл? — ему почудилось, что в голосе лекаря мелькнуло почему-то напрягающее, скользкое любопытство. Бросив на него взгляд, написал ответ. Зачитывающая Тоня в моменте дрогнула голосом, запнулась и всё-таки закончила тихо: — Ради… звёздных ракушек. В этот раз платок не помешал скрыть истинную эмоцию — разочарование лекаря оказалось едва ли не слепящим. Его глаза опасно сощурились, и он посмотрел на Тоню пронзительно: — Верите ему? Ответ был мгновенным, бескомпромиссным: — Да. Лекарь помолчал, затем качая головой в притворной горечи. Прежде, чем встать, обронил: — Жаль, — со вздохом он поднялся и заговорил громче, так, чтобы точно услышали все замершие в ожидании жители. — Оборотню помогали, морскую тварь тоже пригрели… Госпожа Тоня, Вас легко неправильно понять. Либо Вас околдовали, либо же вы одна из них. Ропот пролетел над толпой тревожной птицей. Панталоне кинулся к лекарю и дёрнул того за плечо с неясным выражением лица. Обеспокоился чем-то, но было уже поздно. — Да как же! Ведьма, что ль? — возмутились жители, тем не менее не подходя ближе. Наоборот, отступая на шаг. — Не может быть! Всегда же с нами была! — Ничего подобного не было! — Значит, и впрямь околдована! Постепенно ропот обратился перекрикиваниями — толпа вновь шевелилась, будто косяк обезумевших от страха рыб, каких окружила целая стая акул. Прикрывали рты, косились с подозрением, страхом, презрением, а каждое из слов становилось громче предыдущего, вонзаясь в голову бесконечными копьями. Зажмурившись, Тарталья ощутил катящуюся вверх по горлу горечь. Внезапный кашель вырвался из груди, как попутно взорвав ему лёгкие. Уцелевшие под удавкой жабры загорелись — ещё немного и, ему казалось, он услышит шипение, с каким должна на огне жариться рыба. Прижав руку ко рту, сотрясался. И горькая, розовая кровь пузырилась в уголках его рта. — Аякс! — вскрикнула Тоня, разом забывая о панике. Та уже оплела каждого из нерешившихся жителей, а лекарь лишь наблюдал, ожидая, когда они придут к решению. К любому из них. Открыв слезящиеся глаза, Тарталья оглянулся на самого себя — на ломкий, лежащий на камне площади хвост. Неподвижный, изрезанный сетью, потерявший весь блеск и чудящийся попросту мёртвым. На погнутый чужой ногой и разорванный плавник. И вдруг подумал о том, как всё это время смерть медленно и неумолимо полза по его телу, подбираясь к и так едва целому горлу. — Мама! — детский окрик вдруг прорезался сквозь туман общей нерешительности и страха. Тарталья увидел, как стайка босых детей, слепых к гнетущему настроению, сияющих глазами, тащила в руках нечто яркое. Такое, чего не должна была тащить. Тарталья моргнул, видя в этом нечто… кораллы. Рифовые, те, среди которых сегодня утром искал ракушку в подарок. В его голове всё также царила непривычная тишина, не нарушаемая присутствием пучины. Лишь её далёкий зов он услышал в обмывшем его порыве ветра — тот был столь солёным и влажным, что, казалось, должен был оставить на коже морские капли. Взрослые замерли от вида кораллов. Дети же остановились, увидев Тарталью. Зрелище то ещё — не для их невинных глаз. Не заслуживали они видеть то, как их родители растерзали его тело. Первым ожил Панталоне. — Вы где это достали? — тут же спросил он, несдержанно цепляясь пальцами за рукав лекаря. Когда дети не ответили, он повысил голос. — Где?! — Н-на берегу! — ответила девочка, моргая и с трудом отрывая от Тартальи взгляд. Часто заморгав, дрожаще сказала. — Он стал шире, вот и… — Там их много! — добавил мальчик, чуть более бойко. — Это русалка? — Кто стал шире? — спросил рыбак, а вместе с ним начали приходить в себя и другие. — Берег шире стал? Дети вразнобой закивали, и всё тот же мальчик продолжил: — Очень широким, все-все ракушки стало видны, и вот это тоже! Там их целый лес! — он поднял сорванный с рифа коралл. После, всё-таки, вернувшись к более животрепещущему по его мнению вопросу. — Так, русалку поймали? Живую? Прям, настоящую? Однако же ответом ему была столь же мёртвая тишина, сколько мёртвенная бледность захлёстывала лица всю жизнь ходящих в море и вылавлиющих из океана рыбу людей. Они-то знали, что отлив не бывает столь сильным, чтобы осушать ближайший риф. Тарталья выдохнул, обнимая пальцами ладонь застывшей от понимания Тони и вывел: «Тевкр и Антон. Как они?» Она посмотрела на него. Молча, с искренним, выжигающим всю предыдущую храбрость ужасом. Однако же дрожащими губами сумела выговорить: — Уехали давным-давно. Семьи завели. И покинули нас уже как несколько лет. Слабо улыбнувшись, Тарталья кивнул. В каком-то смысле, ему хотелось надеяться, что они всё ещё здесь. Если не в утёсном городке, то хотя бы ещё ходят по земле. Его не было слишком долго, слишком долго он не возвращался сюда. Если бы вспомнил раньше, то сумел бы попрощаться и с ними? «Не утонешь», — написал он на её морщинистой ладони. — «Не позволю» Непонятная ему горькая тень мелькнула в её глазах. На миг она подняла взгляд — посмотреть на вьющихся вокруг застывших от ужаса матерей и отцов. Приоткрыла потрескавшиеся губы, и он уже ожидал услышать от неё невыполнимую просьбу, однако… после она закрыла рот, стискивая челюсти. «Что с Чжун Ли?» — написал он ещё. Сглотнув, Тоня глянула в сторону лекаря и прошептала сломавшимся от грядущего горя голосом: — Прикован на окраине, у дома лекаря. Плохо ему очень, отравили, думаю… Слабеющее сердце Тартальи сжалось болью. Если он будет умолять, то пучина смилостивится и даст ли ему хотя бы какое-то мгновение на прощание с ним? Если он доживёт до того, как вся её ярость сотрёт не только город, но и сам утёс. В чёрных облаках сверкнула молния, и громоздкая капля разбилась о его макушку, тут же пропав в волосах. Не подарила облегчения, но на краткий миг он услышал — приближающийся рёв. Он услышал его прежде всех остальных — воздух порвался от катящегося, резкого рокота. Тот был такой силы, что заложило уши. Грозным эхом отозвался в костях, в сердце, в самом дыхании людей, заставляя их кровь мучительно застыть в жилах. А затем был крик. Жители бросились прочь с площади, хватая детей, самих себя, соседей, супругов. Покатились общим комом как можно дальше от края утёса, в животном ужасе забыв про собственные дома, слепые ко всему, но видящие лишь дорогу перед собой. Тарталья зашипел, сразу же прерываясь на новый кровавый приступ кашля, когда несколько ног протоптались по плавнику его хвоста, доламывая. — Это с океана, — удивительно отчётливо Тарталья услышал мерный голос лекаря. Тот стоял неподвижно, а жители обтекали его, будто вода — камень. Он не дрогнул даже когда его схватили за одежду и потрясли. Очки съехали на кончик носа Панталоне, обнажая его полный безумия и гнева взгляд. — Ты сказал, что ничего не будет! — орал он, продолжая трясти лекаря. — Ты солгал мне! — Я даже не предполагал, что океан может чего-то желать, — ответил тот отстранённо. Дождь наращивал силу, поливая одежду, землю, заставляя поскальзываться убегающих. Но лекарю было всё равно — он беспрерывно глядел вдаль, на кровавый горизонт от тонущего в разозлённом море солнца. Лицо Панталоне исказилось горькой смесью отчаяния и бесполезного гнева. Он толкнул от себя лекаря, и тот, вдруг, действительно повалился на землю — ноги не удержали. Однако же выражение его взгляда не изменилось ни на толику, оставшись всё таким же завороженным, удивлённым и восхищённым. После же раздался новый рёв. Иной, созданный не погодой, а звериной глоткой. Идущий не от надвигающейся морской гибели, но всё равно заставивший всех замереть. И так бледное лицо Панталоне стало вовсе белым, практически мёртвым, лекарь же, чуть повернув голову назад, заметил: — А вот это уже с окраины. Посеревшие от ужаса губы Панталоне задвигались в беззвучном слове. Бросив на лекаря последний взгляд, он бросился прочь. Не к окраине, а в сторону, как надеясь избежать надвигающейся волны позже, чем столкнётся с разбушевавшейся угрозой прямо среди привычных домов. Вслед за рычанием раздались обрывистые человеческие крики, земля содрогнулась, а руки Тони сжались сильнее. Тарталья всё же не сдержал стона, когда она невольно вжала в его рвущуюся кожу верёвки. Успел лишь покачать головой прежде, чем она снова сосредоточила всё внимание на нём. Но он уже видел из-за её плеча — золотое свечение, пожирающие ничтожные остатки заката, горящее в наступающей тьме бури новорожденным солнцем. Он мог бы восхититься, не будь ему так больно, и не знай он того, что столь яркое сияние чужой силы обходится слишком дорого. Под чужой поступью крошился в песок камень площади, кололась сухой глиной земля и вяла трава. Вилась пушистая кисточка хвоста по земляной пыли, переливались тягучим янтарём рога. А глаза — уставшие, но всё равно горячие. Бурая чешуя бегала по коже нестабильными, резкими волнами, то проявляясь, то исчезая. — Госпожа, — с рокотом в словах обратился Моракс к Тоне, чьё сердцебиение расходилось под тонкой кожей Тартальи. Он протянул когтистую ладонь, и с пальцев его сорвалась пара золотящихся алых капель. — Я верну его. А Вы — бегите. — Сказал, что не пот-тону, — ответила она, явно дрогнув голосом. Однако же хватку ослабляя. — Возможно, но не рискуйте, — ответил Моракс просто, опускаясь на колени перед ними. Пьющие кровь Тартальи верёвки подались его рукам проще, чем тонкие нити паутины. Пока он мягко высвобождал его хвост, Тарталья коснулся щеки Тони. Вновь огладил старый шрам, слабо улыбнулся, и вывел на тыльной стороне её подрагивающей ладони: «Ещё свидимся» Её судорожный вдох болезненно опалил его кожу, но он не позволил себе поморщиться. Покорно принял испуганный поцелуй в щёку, в ответ обнимая её лицо ладонями и видя её всё такой же прекрасной и отчаянной, какой запомнил, падая с палубы того корабля. Даже её слёзы остались такими же, спустя десятки лет. Она не дала себе разрыдаться. Сморгнув пару слезинок, она поднялась и, развернувшись так, словно не могла дать себе ни мгновения на раздумья, понеслась прочь. Иначе бы и в самом деле принялась бы ждать волны. — Прости, что так долго, — прошептал Моракс, отбрасывая остатки сети и поднимая Тарталью на руки. Тот облегчённо выдохнул — его тело оказалось прохладным, а не обжигающим, как у людей. Обвив его за шею руками, положил голову на плечо. В нос проник тяжёлый, оседающий в горле, запах. То было от его одежды, побагровевшей от крови. «Теперь всё хорошо», — написал он у него на чешуе. Повёл взглядом, находя неподвижно сидящего лекаря. Тот не шелохнулся с того момента, как его толкнули. И теперь смотрел на них — беспрерывно, без единой ноты страха или паники, без смирения, без ярости. Его глаза горели лишь лихорадочным любопытством. Но он ничего не смог сделать. Моракс тоже взглянул на него, после отворачиваясь. Его тело напряглось пружиной, а затем — ветер врезался в их тела. Закрытое облаками небо оказалось слишком близко, словно руку протяни — коснёшься трещащего от гроз брюха тучи. Тарталья зажмурился, вдруг испугавшись посмотреть вниз, и лишь ощутил падение, затем — встряску и треск. Так выла много лет служившая лестница, выложенная в утёсе. Был удар, однако сияющие золотом руки не отпустили его, держа всё также крепко и трепетно-нежно. Поцелуй коснулся его волос, ушей — голос: — Ещё немного, Тарталья, потерпи, — и Моракс зашагал. Тарталья моргнул, открывая глаза и видя перед собой неровную пустыню. Смесь ещё хранящего влагу песка и камней, вымытую временем и течениями, уходящую вглубь, и чем дальше, тем гуще становился уже умерший, потускневший и принесённый в жертву риф, на чьей окраине еле как плескались слабые волны. Горизонта же не было. Оказался он проглочен полностью двигающейся, катящейся к берегу неумолимой гибелью волной. Столь огромной, какой Тарталья не видел за всю свою жизнь. Чистая ярость пучины, бесконечно его любящей. Моракс шагал твёрдо, и мокрый песок дна под его ногами иссушался в мгновение, обращаясь пылью и взлетая в воздух. Сглотнув, Тарталья посмотрел на слепящие золотом узоры, вдруг понимая, что сила, их зажигающая, не истинная. Что Моракс черпает её не из своего нутра, а заимствует. Дышал ли он ещё, не пойди на это? Вскоре его ноги обхватили слабые, шипящие волны. Моракс опустился, и стоило воде коснуться порванного и изломанного алого плавника, как привычный голос смыл тишину в его голове. Пена обхватила его хвост, целуя раны, забирая кровь и серебря его чешую. На миг он оказался не посреди погибшего рифа, а там, далеко, в морской колыбели, где повторно открыл глаза под ласковое пение пучины. Волосы ему причесал ветер вместо лёгкого течения, и она проникла в его сознание, перебирая воспоминания. И хоть осталась всё так же мила и нежна, встречая его, а всё равно он слишком хорошо уловил то, как злость её лишь окрепла. Воздух сотрясся под очередным природным рокотом надвигающегося вала. Его оплели чешуйчатые руки. Тарталья выдохнул, обмякая в его объятиях, слыша порывистое дыхание, видя нездоровую пульсацию золота в узорах. Любимые губы тронули его щёку, и он повернул голову, встречая поцелуй — медленный, долгий, слегка грубый… Прощающийся. Распахнув глаза, Тарталья обнял ладонями его лицо. Видя, как на дне яркого от силы янтарного и любимого взора туманом расползается тусклая тень. Та, какую он наблюдал в слабеющем взгляде истощёной горем и болью разбившегося сердца матери. Его губы задрожали, и на новом, теперь лёгком поцелуе, закрыл глаза. Чувствуя, как холодными дорожками побежали по щекам слёзы. — Прости, — прошептал Моракс, ведя мокрыми ладонями по его коже, стирая оставшиеся следы от рыболовной сети. Его губы коснулись лба трясущегося Тартальи. — Не увидеть мне с тобой громовые берега Инадзумы. На это Тарталья лишь замотал головой, безостановочно поглаживая его по проступающей на щеках чешуе. Всхлипнув, вывел дрожащее предложение — то, о чём клялся самому себе не просить никогда. Обещал же уважать чужую волю, но сердце в последний момент сдалось, и рисовались славные фантазии будущего, где им не надо прощаться. Однако Моракс лишь улыбнулся, горько и понимающе. На миг его взгляд скользнул в сторону берега, будто там, в непроглядной, сгущающейся тьме кто-то ждал его. — Я хочу жить, — едва слышно признался он. — Но мне и правда уже давно пора умереть. Он заглушил новый всхлип Тартальи поцелуем. Тарталья в отчаянии вжался в него, цепляясь за остатки его одежды, силясь задержать ещё хотя на одно лишнее мгновение. А Моракс покрывал его лицо прощальной лаской, от какой сердце бежало трещинами. — Ты вспомнил? — спросил он мягко. Тарталья судорожно закивал и чуть не завыл, когда Моракс коснулся его лба своим. — Я рад был любить тебя, Аякс. Его пальцы оплели ладонь Тартальи. На её тыльной стороне оставили нежный поцелуй, а после Моракс поднялся. Тарталья замер, глотая слёзы и чувствуя, как боль ползёт под кожей, охватывая голову. А когда вода колыхнулась от удаляющихся шагов, с губ Тартальи сорвался едва слышный звук: — Моракс… Хриплый, болезненный, даже не шёпот, чересчур легко проглоченный рокотом волны. Тарталья бесполезно дёрнулся на мелководье, силясь поймать рукой ускользающие полы плаща, но когти схватили лишь воздух. Слёзы душили его, усиливая боль в раненом горле, пока он пытался позвать громче. Как если бы один лишь звук имени мог заставить Моракса передумать. Вернуться, снова обнять, поцеловать, успокоить и сделать вид, что ничего страшного не случилось и не происходит прямо сейчас. Что нет никакой волны, что не было злых людей, что не было сети и боли, что они могут вдвоём вернуться в бухту. Что Тарталья может продолжать слушать бесконечные истории о суше, что Моракс может спокойно спать под его пение. Что они могут продолжать любить друг друга без оглядки на настоящее, предаваясь фантазиям о безоблачном будущем. Что не существует смерти, пока они рядом друг с другом. Но больше этого не будет. Не будет историй, не будет колыбельных для него, не будет касаний и поцелуев, не будет нежности. Всё это погибало у бескрайнего берега, в слепящей золотой вспышке, из которой в небо рвалось длинное драконье тело. Горящее ярче проглоченного океаном солнца, обманчиво-мощное, прекрасное, такое, каким отпечаталось в памяти пучины настоящим кошмаром. Рык заставил сотрястись само небо — тучи разорвало молниями, а на землю хлынул солёный ливень. Тарталья же мог смотреть лишь на Моракса, теперь бесконечно далёкого, готового к смерти. Вода прибывала, и новая волна накрыла плечи Тартальи. Его звали обратно, домой, прежде, чем вал дойдёт до земли. Однако он не двинулся, пусто глядя в бездонное небо и то, как утёс полыхает золотом, как купол смыкается над городом. Снова был рык, смешивающийся с рокотом недовольного океана. Вдруг Тарталья вспомнил сон, сейчас чудившийся удивительно давним. В нём, насланным пучиной, он летел каплями дождя на твёрдую драконью чешую, после утопая в пролитой каменными копьями крови. Если бы он мог стать дождём, дабы в последний раз коснуться его и попрощаться… Плач неба смывал с его тела оставшиеся раны, исцелял плоть, возвращал силу голоса, но не мог затушить то тлеющее кострище мучительной, длительной боли в его душе. То, что заставляло сердце петь последние дни, безутешно рвало себя на части, пока он смотрел сквозь пелену и дождь вверх. Ощущая себя тонущей в гневе пучины сушей. На краю сознания билось её кровожданое желание — смыть, поглотить, растерзать и не оставить ни единого напоминания. Однако оно было столь слабым и глухим сейчас. Звучало неразборчивым гулом, каким ещё совсем недавно звучали воспоминания о человеческой жизни. И оттого не чувствовал Тарталья ничего, кроме глубокой, бесконечной обречённости, красящей его память чёрной горечью. Потому под разразившейся бурей, под прибывающими волнами, под грохотом движущегося вала он таял. Как никогда его тело было сильно — не рвалось под сетью, не трескалось кожей, не иссыхало на солнце, напрямую питаясь от могущества всемирного океана. Однако же готов был он обратиться пеной на гребне очередной волны. В момент он стал не более, чем очередной еле заметной песчинкой среди множества таких же. И мог лишь безмолвно, отчаянно взирать за мерцание золотых вспышек среди туч, рассеивающихся в покрывшей его взор пелене слёз. Не опускал он головы до тех пор, пока дно снова не обмелело. А затем его погребло под ставшей уже бессильной яростью океана. Пучина не могла сломать его. Не могла раздробить ему кости, порвать кожу, изранить хвост. Не сумел он даже ощутить хоть какой-то боли — его легко, противореча всему, унесло глубоко на дно, кутая в кокон из течений, безрезультатно пытаясь убаюкать. Он же ощущал каждый удар, гремящий на поверхности, каждую непокорную волну, каждую летящую копьём с небес каплю ливня. Будто незнамо для самого себя как и тем более нарушая волю пучины он слился с ней сильнее, чем должен был. Её гнев утихал медленно, также медленно, как пустели принёсшие в себе вынужденную бурю облака. В нём же мешалась печаль от её решения — дрожали её течения от той пустоты, что наполняла сердце Тартальи. А также горевала она о погибшем из-за её решения рифе. Постепенно ярость перешла в тихую, серую морось. Тучи истощились, и их, ослабших, ветер уносил прочь, попутно разглаживая их тонкой облачной пеленой. Волны опали, их рык стих, и Тарталья открыл глаза. На миг перед его взором мигнул образ, насквозь пронизанный чувством вины моря. Он поплыл ему навстречу, минуя вырванные и порванные волнами водоросли, обломки умерших кораллов и синюю труху, в какую размололо звёздные ракушки. Некогда яркий риф, цветущими зарослями которого он играючи любовался с Мораксом, встретил его мёртвой тишиной. Кладбищем, куда более не вернётся никакая рыба. Однако ничто из этого не в силах было зацепить его взгляд. Тот был устремлён в сторону каменного берега, в сторону хлипкого укрытия. В сторону их первой встречи. Море оставалось непривычно спокойным, беззвучным, лишённым привычного шипения бегущих волн. Опустевшее, не простившее случившегося варварства, желающее наказать. И, в то же время, разделяющее скорбь Тартальи. Берег под утёсом сузился до незначительной полоски, став последним приютом. Длинное, недавно оплетающее в небесах искрящие молниями тучи, драконье тело лежало неподвижно, свернувшись кольцами. Моракс слабо моргнул потускневшим янтарём глаза и протяжно выдохнул. Холодное, словно ветер Снежной, дыхание обдало Тарталью. Как он уже привык это делать, Тарталья подтянулся на руках и сел на каменный берег. Пучина молчала, даруя ему столь необходимую, личную тишину. Оставляя лишь их двоих существующих в этом мире. Моракс вновь моргнул, слабо, медленно, как с трудом поднимая затем веко. Сглотнув, Тарталья подсел ближе, касаясь грубой, твёрдой чешуи на морде, после ведя ладонью в сторону промокшей насквозь и оттого потемневшей рыжей гривы. Из глотки Моракса раздалось нежное, но очень, очень тихое урчание. Невольно чудилось, будто сила утекает из его тела вместе со стекающими с его тела каплями непрекращающегося дождя. Тарталья заставил себя улыбнуться. Криво, горько, вновь ощущая, как глаза начинает печь. Спрятал собственную сломленность в лёгких поглаживаниях, ероша мокрые пряди шерсти, ведя пальцами по угасающему в своём золотистом свете рогу, лаская чешую у янтарного глаза. Подбитой в крыло птицей сорвалась с его губ мелодия. Колыбельная, слова которой воскресли в его памяти, но произнести коих он так до сих пор и не мог. Моракс слегка прищурился, но не закрыл глаза, смотря в ответ. И во взгляде его отражалось то невозможное, долгое и яркое будущее, чьи картины продолжали мучать и самого Тарталью. А тот всё тянул и тянул мелодию, не уносимую ни ветрами, ни волнами, оседающую солью на каменном берег и пропитывающую ею же воздух. Пел, пока не прекратился плач облаков, пока там, за сушей, не забрезжил невидимый для них рассвет, пока не принялись исчезать редкие, пропадающей в уходящих тучах крупицы звёзд. Пока холодное дыхание не вышло последним вздохом. И пока не померк последний луч жизни в янтарной радужке. Даже после смерти его взгляд оставался устремлён на Тарталью. Колыбель продержалась ещё миг, после чего рухнула в мягкие волны, разбитая всхлипом. Пустота разгорелась бессмысленным, бессильным жаром утраты в груди, и Тарталья, в рыдании прижался к медленно каменеющей чешуе. Обнимал морду, беззвучно шептал слова, какие всё это время безутешно выводил при ласке, молил всем сердцем вернуться к нему… И ронял горькие-горькие слёзы, прощаясь, окружённый молчанием побережья. Дни шли за днями, полные постоянного то ливня, то попросту противного и мелкого дождя. Ветер как мог гнал прочь тучи, однако почти сразу на местах улетающих облаков возникали новые, не менее густые, не менее тёмные. Изредка проскальзывали кусочки голубого неба и лучи солнца — в такие моменты мокрые птицы находили в себе желание петь. Хоть и ненадолго, но играли свой маленький концерт. А вода — непривычно солёная, почти едкая, — размывала землю в вечно липкую и мокрую грязь. Дождь всегда шёл стеной, едва ли колыхаемый каким-либо ветром. Не было бурь, не было шторма, лишь шелест всё тех же длительных дождей. Море, посеревшее, выцветшее, будто старая, застиранная со всех сторон ткань, не поднимало больших волн. Наоборот, те были столь ничтожно малы, что едва ли на них скользила пена. На первый взгляд умиротворённое. Безопасное, не грозящее новыми бедами. Но было в этом странном спокойствии нечто гнетущее. Нечто потустороннее, не поддающееся простому человеческому пониманию, незримое и неслышимое. И всё равно существующее в каждой капле дождя. Тоня знала, что не одной ей кажется — она видела эти краткие мгновения тревоги, тенями мелькающие на лицах соседей. Пока что несильные, скрытые, подавляемые убеждённостью, что так бывает, что не скрывается за непогодой злой умысел того, что наслало на них ту волну. Тоня же, глядя на океан, не пыталась прятаться среди своих страхов. В конце концов, ей была обещана жизнь, даже окажись она в гневных водах. Её зрение не было совершенным, давно утратило оно остроту, а с каждым днём всё сложнее становилось различать узоры на одежде, вышитые её же рукой. Только всякий раз, когда она стояла на краю утёса и смотрела вдаль, удивительно чётким ей чудилась расползающаяся у горизонта глубокая синева. Оттого лишь крепла в ней убеждённость — море отмели Яогуан действительно мертво. Столь невзрачным оно было, столь обманчиво пустым. В нём перестала водиться рыба, даже мелочь. Остатки разрушенного рифа бились о скалы, в воздухе даже при дожде пахло йодом и разлагающимися водорослями. За спиной послышались шаги. Сбоку выросла тощая фигура, с платком на лице. Дотторе порой составлял ей компанию. Только их мысли различались слишком явно. Пожалуй, во всей деревне его глаза были единственными, выражающими искреннюю заинтересованность. Он приходил сюда не столько думать, сколько наблюдать. А может быть, он ждал увидеть среди серости алый плавник серебристого хвоста. Он никогда не озвучивал своих ожиданий, и Тоня молчала тоже. Настроение же с появлением лекаря неумолимо портилось. Вновь начинался мелкий дождь, и Тоня взглянула вниз — затопленное побережье медленно проступало над съевшими его волнами. Наступил недолгий, едва ли на пару часов отлив. После огромной волны вода дошла до туда, где ранее начиналась пятая ступенька лестницы. От той самой лестницы не осталось ничего, кроме чудом удержавшихся в камне щепок. Кратко посмотрев на всё это, она было развернулась, как случилось неожиданное. — Почему Вы его так защищали? — подал голос Дотторе. Не отворачиваясь от океана, не меняя ни позы, ни взгляда. Тоня остановилась, глядя на него в изумлении, слишком стремительно меняющемся на лёгкое раздражение. Её молчание расценили так, будто она просила об уточнении — Дотторе добавил. — Русалку. Почему защищали? — Всё ещё думаете, что я ведьма? — не сдержалась она, хотя стоило бы уйти. Может быть, на самом деле, ей хотелось хоть как-то облегчить то бремя тихой ярости на него. За весь тот план, за всё то сотворённое с Чжун Ли и Аяксом. За голословное обвинение в попытке отобрать у неё найденного брата. Она не считала себя мстительной или злопамятной. Просто не могла забыть, потому обида копилась глубоко в сердце, не собираясь вырываться наружу. И не вырвалась бы, не начни он этот разговор. — Нет, лишь любопытно, — это было неподходящее слово для определения его чувств. Хотя бы потому, что когда он всё-таки обернулась, она увидела в его привычно беспристрастных глазах алчный, на грани безумного интерес. — Отчего же Вы так стремительно бросились к тому, кого видеть должны были впервые. Или же он в самом деле Вас околдовал тогда? Тоня сощурилась, после качая головой. Платок на голове медленно намокал под усиливающимся дождём, и она всё же сделала шаг прочь. Когда её вновь заставили остановиться очередные внезапные слова: — Я верну Вам дневник того господина, если поделитесь правдой. Она подумала о своём постоялом дворе, тонущем в бесконечно растущих лужах. О том доме, где жил Чжун Ли. О том, как перебирала его оставленные вещи — одежду, коллекцию карт Тейвата, коробочку с чаем, аккуратный чайник и не менее аккуратные чашки. О том, как бережно прятала всё это в сундук у себя под кроватью с бесполезной мыслью о том, что однажды он их заберёт. Не видела она, чем кончилось всё той ночью. Дракон из неба попросту пропал, оставив после себя рыдающее небо и уходящие обратно в океан волны. Тем не менее душой чувствовала — случилось ужасное. Теперь же мысль, будто вещь того, кто защитил и не дал городу пропасть в морской глотке, останется в руках его мучителей, принесла боль. Панталоне с той ночи не покидал своего дома, и даже в окно едва ли кто видел его силуэт. Поджав губы, Тоня с тихим вздохом подошла на шаг ближе к Дотторе и прошептала, чувствуя, как спрятанные под воротом одежды медальоны жгут кожу: — Тот, кого вы тогда в сеть поймали и ранили, — она взглянула в жаждущие истины глаза и произнесла её. — Старший брат мне. Покойный. Зрачки Дотторе дрогнули, после ненормально расширяясь в диком восторге. Столь неудержимом и ненормальном, что Тоня невольно отступила, покрываясь мурашками. — Неужели человеком был? — перешёл на тихий шёпот он, будто бы повысив голос превратит сказанное ею в ложь. — Не обознались? — Забыла бы я его лицо, — проговорила Тоня, отворачиваясь. Всё равно кожей ощущая его пристальный, пробирающий насквозь лучше ледяного дождя взгляд. — Как же погиб? — голос Дотторе чуть дрогнул в нетерпении. Тоня поморщилась, прогоняя мгновенно вспыхнувшие тяжёлые воспоминания. Почему же именно они из всех оставались такими неправильно-яркими? — За борт его скинули, насильно. Убить хотели. Наступило молчание, недолгое, прервавшееся бормотанием: — Верно, старики о пиратах рассказывали… — а затем тихое, едва слышное, обращённое к океану. — Потрясающе… — Дневник, — напомнила Тоня, скрипнув зубами. Ничего «потрясающего» не было. Мысль, что Аякс рассекает глубокие воды вызывала в ней странные чувство — ей хотелось одновременно и вздохнуть с облегчением, и горько, навзрыд заплакать. — Принесу, подождите немного. Идите домой, — ответил Дотторе отстранённо, вновь возвращая всё своё извращённое внимание к морю. На мгновение Тоня всерьёз задумалась о том, что Чжун Ли поступил слишком милосердно по отношению к своему несостоявшемуся палачу. Отмахнувшись от подобных мыслей, она вернулась домой. А после, когда морось обратилась ливнем, на пороге и правда объявился Дотторе. Со странным блеском в глазах он вернул ей хранимый под плащом дневник, развернулся и сгинул в наступающем вечере, за стеной дождя. Подрагивающее пламя свечей заплясало светом по стенам дома. Сев за стол, Тоня с любопытством взглянула на дневник и, всё же, слегка пролистнула. К её удивлению и лёгкой радости буквы сменялись линиями рисунков и наоборот. Читать чужие мысли она не желала, несмотря на весь интерес. Однако рисунки подглядела. Чересчур быстро находя среди пейзажей его портреты. То же лицо, те же веснушки, а взгляд и улыбка… иные. Может то была лишь фантазия самого Чжун Ли, воплотившаяся в линиях карандаша. Его явно-влюблённое наваждение, однако Тоне хотелось верить, что дело не только в этом. Что Аякс и правда мог смотреть так — лучисто, ласково, бесконечно весело и радостно. Что улыбка его могла быть широкой и искренней, лишённой бремени вины и вечного душевного одиночества. Гладя морщинистыми пальцами бумагу, Тоня смаргивала копящиеся в уголках глаз слёзы. Не помнила, сколько так просидела, вглядываясь в целую плеяду различных рисунков. В чужие воспоминания о нём, в каких счастье его было легче крыльев кристальных бабочек. И не заметила, как заснула прямо там, за столом, держа в руках дневник. Прекратится однажды дождь. Напитается море вновь цветом, запоют мягким шипением поднявшиеся волны, обнажится белоснежное побережье со звёздными ракушками. Вернётся рыба, вернутся лодки, расцветёт риф и выглянет из-под воды каменная статуя дракона на берегу. Может быть, всё же мелькнёт среди океана красный плавник, и приблизится, когда она выйдет его встретить. Но то всё виделось ей лишь в глубоком сне. Под шелест очередного ливня за окном, в каком слышался слабый, печальный отголосок родной колыбельной.«Пусть тебе спокойно спится Я своим телом укрою Обернусь твоей серой волчицей Под белой луной спи, малыш мой
Пролетит ночь-черная птица Ты за ней умчишься однажды А я буду за тебя молиться Под белой луной одна»
— Green Apelsin, «Колыбельная»
