Реквием горящих волн

Когда-то — он не мог точно сказать, когда именно, — он жил в ледяных водах. Тёмных, тяжелых и вечно дрожащих от утробного рычания огромных, живущих на глубине существ. Там дно казалось настоящей бездной, невольно вызывающей вдоль его спины мурашки и возрождая в его голове слабый отголосок того, что он никогда не должен был испытывать к океану. Ледяная бездна ледовитых морей заставляла его сердце трепетать в мелодии затаённого страха. Возможно оттого, что даже он, способный покорить какие угодно воды, сам себе виделся слишком чуждым для тех мест. Практически нежным, уязвимым, как уплывшая в голубую пустыню океана рифовая цветная рыбка. Верх таких морей покрывала колющая его пальцы толстая корка льда. А когда её, эту корку, ломали поднимающиеся волны, то всё вокруг наполнялось оглушительным треском — будто сама вода трещала, готовясь разбиться на бескрайнее множество осколков. Гигантские куски льда летели друг на друга, разрушались, осыпались и сверкали под солнцем. Но когда это случалось по ночам… тогда уже Тарталья в разбушевавшихся волнах ощущал себя готовой расколоться льдинкой. Не чета огромным глыбам и тем более тем существам, для которых подобное — лишь игра родного моря. Нечто подобное он ощущал, глядя, как рассветные лучи озаряют воду над головой и привычно пробуждают риф. Столь полюбившаяся глазу картина вызвала в нём не привычное предвкушение от близящейся встречи, а нечто, что холодком пробежалось по кончикам его пальцев. Да и в груди сердце билось тяжело, не стремилось петь птицей, наоборот, затихло в явной тревоге. И всё-таки неправильно он подумал. Ледовитые океаны будоражили его почти забытое чувство страха гораздо меньше, чем мысль о грядущем откровении. Он мог спрятаться от него. Сделать вид, что то более не волнует, что не грызутся его мысли с мутными воспоминаниями, посещающими его голову всё чаще мало что понятными вспышками. При большом желании у него получилось бы притвориться перед самим собой — приплыл сюда не ведомый жаждой знания, а в праздном путешествии. Мол, оставался здесь только из-за гуляющего по берегу дракона. Однако же было поздно. Слишком хорошо он осознавал собственные попытки солгать самому себе, из-за чего они становились бесполезнее глаз у живущих в мраке глубоководья. Знание о прошлом не вернёт ему ноги, не отвяжет от океана, не выведет дальше прибрежного песка. Не вернёт ему предыдущую жизнь. Он прикрыл глаза, прячась от неподходящей яркости рифа и сворачиваясь меж танцующих на течениях водорослей. Каждая из его мыслей становилась лёгким, но долгим импульсом, летящим прямо к пучине. Однако та оставалась молчалива и тиха, хоть её касания он всё ещё ощущал в своих волосах. Не наказание, не злоба на самоуправство — скорее нежность, какую она смогла из себя выжать. Несмотря на всю свою затаённую тревогу, от какой и у него в мыслях горчило. Самую малость, а всё равно заметно. Так вчера храбрился, а теперь что же? Он зажмурился, в моменте злости дергая самого себя за волосы. Будто трусливая рыбёшка. Решимость обрушилась на него внезапно, водопадом, заглушая все стремления его разума к растерянности и испугу. Тарталья уже не просто чувствовал — он знал, что его жизнь не была ужасной. Что он был сильным, и должен оставаться им не только потому, что океан давал ему мощь, но и благодаря самому себе. В конце концов, пора было как следует протереть то толстое стекло, за каким крылась вся его предыдущая жизнь. И обрести целостность в мыслях. В раздробленности собственного прошлого виноват он сам — не удели он внимания звездной ракушке на дне, то никогда бы и не заметил, что чего-то не хватает. Взмыв над рифом, Тарталья оглядел его как-то удивительно для самого себя критически. Тот цвёл и без конца дышал благодаря двигающимся меж кораллов, камней и водорослей рыбам. Его взгляд зацепился за особенно крупную, с мясистыми боками и огромными губами, яркую и, что точно, сытную. Однако же, спустя промедление, он отбросил идею — вспомнилось неловкое признание Чжун Ли, что рыбу тот не очень любит. Возможно, и тот, кого он приведёт, морское не очень жалует. Охота охотой — и она же, на взгляд Тартальи, была лучшим вариантом проявления как чувств, так и внимания, — а всё же не стоит волочить рыбу на сушу. Тем более, что пучина-таки испустила лёгкую, но полную негодования мелодию на эту его идею. Так что он оставил пухлую рыбу спокойно плавать и заниматься своими делами, отправляясь на поиски чего-то более приятного взгляду жителям суши. В лёгкой спешке он кружил над рифом, отчего-то думая, что солнце в этот раз по небу путешествует особенно быстро. В итоге обнаружил большую, закрученную, будто волна, ракушку. Только пришлось спешно переселять жившего внутри неё рачка в другую, менее привлекательную. Он, как Тарталье показалось, особо был не против. Скорее напуган происходящим. Оставив его обживаться, Тарталья оглядел ракушку со всех сторон, нахмурился на небольшой скол, оглядел песчаное дно и подумал, что сойдёт. Не так уж и заметно, на самом деле. Ракушка выглядела симпатично — отливала перламутром на внутренней стороне, а снаружи белая, как песок, с чуть темнеющей спиралью. От очередного взгляда на неё Тарталья ощутил всё тот же не исчезающий холодок тревоги. Задавив его, он подбодрил самого себя и устремился к берегу. Оказалось, что солнце едва-едва подбиралось к зениту. Усевшись на каменный берег, он аккуратно пристроил ракушку рядом, сушиться, и положил ладони на хвост. Теперь вдруг ощущая, что тот какой-то скользкий и неприятный. На всякий случай ещё раз посмотрел в небо и нырнул в воду, там же принимаясь приводить себя в порядок. А когда вновь всплыл, то обратил внимание на волосы. Раньше это было не так важно — да и Моракс не жаловался, наоборот перебирая их пальцами и заставляя Тарталью растекаться в довольном урчании, — но сейчас… Пугать не хотелось. Почему именно конкретно спутанные волосы должны были кого-то испугать — Тарталья не сумел бы ответить при всём желании. Ему просто так показалось, а после это обратилось нервно щекочущей под рёбрами мыслью. Единственное, что ему напомнило тот самый гребень, который к нему таскал пару раз Моракс, так это рыбьи кости. Поймав рыбку и аккуратно съев её, попробовал расчесаться. Только в отличие от гребня рыбьи кости оказались слишком хрупкими и застряли в волосах. В отчаянии Тарталья вытащил всё, что смог найти, и кое-как справился при помощи когтей. Стоило больше внимания уделять затонувшим кораблям, авось нашёл бы свой гребень ещё очень давно. Ему никто не говорил, что подобное может ощущаться столь необходимой мелочью! Вернулся к камням, сел. За его мельтешениями солнце сдвинулось удивительно далеко. Зато хвост сиял, и волосы не были столь растрёпанными. Он взглянул вверх, вдохнул, невольно обжигая воздухом непривыкшее горло, и поправил ракушку. Та успела уже полностью высохнуть — день обещал был очень тёплым, если не жарким. С ожиданием обернулся — нет, к нему никто ещё не шёл. Перебирая пальцами по чешуе хвоста, принялся ждать. Ждал, ждал, и ждал… Ждал так, что солнце успело высушить волосы, испарить с кожи капли воды, минуть зенит, а затем начало незаметно краснеть, катясь в сторону заката. А когтями скрёбся по браслету на руке, обводя из раза в раз одну и ту же из множества жемчужин. Будто именно это могло дать ему ответ на то, что происходит. Или что уже произошло. Он нервно сглотнул, в который раз оборачиваясь в сторону поворота на берегу, из-за которого до сих пор никого не показалось. Он успел высохнуть уже трижды — плавал вдоль берега, ища хотя бы мельком знакомую фигуру, но находя лишь рыбаков и отходящие от причала немногочисленные и мелкие лодки. Обхватил пальцами браслет и слегка сжал — нет, не мираж. Подарок, какой ему дал Моракс. Всего лишь вчера. Взглянул на лежащую рядом ракушку, теперь будто бы обратившуюся в насмешку над ним. И тревога из простого холодка становилась той ледяной глыбой из северных морей. Глыбой, очень медленно, но неумолимо надвигающейся на него. А солнце всё продолжало медленно катиться к горизонту, и под его ставшими менее жаркими лучами таяла надежда. Моракс не мог просто исчезнуть, верно? Не мог уйти, не попрощавшись. Обещал прийти, вернуться, познакомить с кем-то. Значит, что-то случилось. Тарталья прикрыл глаза, силясь разглядеть в воспоминании о вчерашнем дне на полюбившемся лице хоть что-то. Хоть какой-то намёк, недомогание, однако же всё, о чём он мог вспомнить, была лёгкая бледность. Неужели ему резко стало хуже за ночь? Почудилось, что жемчужина скоро начнёт вываливаться из своего золотого гнезда, и Тарталья поспешно отпустил браслет. Заметно вцепляясь когтями в собственные пальцы. Боль показалась глухой и бесполезной, совершенно не отрезвляющей его мысли. В отчаянии он взглянул вверх, на потолок, нависший над каменным берегом горы, но вместо него видел городок на утёсе. Если он очень хорошо попросит, то смилостивится ли пучина и дотянется ли волной до туда? А потом что? Она смоет водой все дома и окончательно утопит Моракса? Тарталья только крепче стиснул собственную ладонь, как сквозь пелену чувствуя потёкшую по его хвосту влагу. Слуха вдруг коснулся шорох. Слишком отличный от привычного шуршания песка на побережье. Тарталья вскинул голову, оборачиваясь и разжимая пальцы в облегчении. За мгновение на его лице возникла улыбка, а в голове вспыхнуло облегчение столь яркое, что ослепило, не дав разглядеть появившуюся фигуру как следует. А после он понял — слишком темна она была, будто неаккуратный, глубокий мазок грифелем по бумажному листу. Улыбка обратилась шипящим оскалом, и Тарталья впился когтями в камень. Не успел он даже разглядеть — лишь чётко понял, что не Моракс наведался, — как сердце уже налилось жгучей яростью. Кровь в венах вскипела под напряжённый и беспокойный зов пучины. Человек замедлил шаг, поднимая руки в попытке умиротворения. Но будто бы подобная наивность в самом деле могла успокоить его разгорячённое не только чужим гневом, но и личными, длительными тревогой и страхом существо. Волны забились о каменный берег, пока что слабые, но уже пытающиеся стянуть Тарталью обратно в воду. Едва ли не приказ ударил его по виску, разгоняя ненадолго алое зарево в его мыслях. Продолжая шипеть, Тарталья всё-таки принялся сползать — с неохотой, до сих пор скалясь. Ярость медленно стихала в противовес качающимся волнам, но недостаточно, чтобы в его голове прекратили вспыхивать мысли о расправе. Пучина не желала смерти живущим здесь, он помнил. Однако слишком долго он жил с её горящей ненавистью к людям. И приближающийся медленными шагами человек будто бы дразнил его нарочно, даже не пытаясь отступить. Его рука скользнула в карман чего-то длинного и чёрного, во что он был одет, и в следующую секунду рыжеющие в наступающем закате лучи скользнули по потёртому боку… дневника. Весь тот пыл, вся та ярость, всё то, жгущее изнутри — исчезли. Истлели, став мокрым пеплом под сильным дождём. Тарталья застыл, не сводя глаза с дневника, слишком быстро и уверенно признавая в нём тот самый. Тот, где Моракс нежно писал слова, рисовал природу и его. Показывал, улыбаясь, рассказывал о прошлом, а после обязательно целовал куда придётся — в висок, волосы, щёку и губы. Он всё-таки соскользнул в воду — его буквально смыло разогнавшейся волной. Только вот если и ранее он не стремился уплывать, то теперь и подавно. За пеленой ярости, наконец, незнакомец обрёл хоть какие-то черты, перестав напоминать безликую фигуру. Тонкий, будто изъеденное древо, и бледный, словно бы совсем недавно выполз с глубоководья. Его глаза скрывались за тонкими кусочками странно-чистого и прозрачного льда. И казалось, что он улыбался. Казалось потому, что сколько бы Тарталья ни вглядывался в белое лицо, а всё никак не мог понять, отчего же вдоль спины бегают неприятные мурашки. Словно кто-то запустил мошек под кожу. Хвостом ощущал — тянут его прочь от берега, а в голове слышалась мольба отпустить когтями камень и уплыть, переждать, вернуться позже. Но то всё было пустое. Он видел дневник в чужих руках. И убеждался — не ошиблось чуявшее беду сердце. Не ушёл Моракс куда-то, не рассеялся туманом по утру, как если бы и не было его никогда. — Здравствуй, — он вздрогнул от голоса. Якобы приветливого, но холодного и чуть дрожащего. За прозрачными кусочками льда не мог разглядеть истину, и оттого царапнул камень берега в бессилии и возвращающейся тревоге. Незнакомец, не опуская руку с дневником, подошёл ещё ближе, и, наконец, Тарталья приметил хоть что-то. Лёгкую дрожь в его походке. Выдохнул, чуть расслабляя плечи — и от знания, что его опасаются, и от того, что сумел это понять. — Меня зовут Панталоне, я живу в городке на утёсе, — представился человек, но Тарталья лишь резко мотнул головой, разбрызгивая морскую воду с волос. И, нахмурившись, выразительно глянул в сторону дневника. Панталоне остановился, не подходя ближе и смотря на него непонятным из-за льдинок взглядом. Название этой штуки перед его глазами мелькало в сознании хвостом уплывающей в панике рыбёшки. Повисло молчание, за которое даже пучина умолкла, точно наблюдая за Панталоне через взгляд Тартальи. Тот почти даже не моргал, ожидая, разве что терпение крошилось под зубами и так грызущей его с полудня паники. — Господин Чжун Ли отдал мне его, — медленно сказал Панталоне спустя будто бы целую вечность. Тарталья напрягся от звука человеческого имени Моракса, и сердце забилось у него прямо в горле. Он открыл было рот, как Панталоне резко отшатнулся. Снова тишина, и Тарталья стиснул челюсти, слегка качая головой. Тело Панталоне чуть расслабилось, хоть и полнилось до сих пор плохо скрываемой опаской. Он покачал дневник в руке, затем вздыхая. — Мне очень жаль, что всё происходит именно так. Господин Чжун Ли хотел, чтобы это было передано Вам, — его лицо изменилось, но Тарталья никак не мог понять, что именно оно начало выражать. Вместо этого все его мысли закружились вокруг произнесённых слов, и мороз обдал рёбра. Потянувшись из воды, опираясь о камень, ощутил, как начинают дрожать держащие его руки. Слабость, столь же холодная, как и вьющийся внутри страх, оказалась стремительной — не удержался и разбил локоть о камень. Тем не менее, не отведя взгляда от дневника. Панталоне подступил чуть ближе и сказал с хмуростью в голосе: — Да что же Вы… И остановился, когда Тарталья протянул руку. Расстояние сократилось совсем ничтожно — дневник продолжал оставаться далёким, недосягаемым, всё равно что пытаться ловить звезду с неба. Помолчав секунду, Панталоне сделал ещё пару аккуратных шагов, и к соли и морской горечи в воздухе примешался резкий, незнакомый запах. — Испортите ведь бумагу влажными руками, — урезонил Панталоне, и Тарталья резко отпрянул. И правда — он весь в воде после волны. Поднял взгляд, впервые глядя напрямую в незнакомые глаза. Те оказались бездонной тьмой того дна, что расстилается под трещащими водами ледовитого океана. Из тёмного кармана выскользнул небольшой клочок светлой ткани. Тарталья схватил его, и Панталоне почти сразу отпустил, наблюдая, как он вытирает руки в нетерпении. Затем укалывая снова: — Не боитесь в воду уронить? С дрожью Тарталья прижал платок к камням, после оглядываясь на океан. Зов пучины пульсировал в голове болью. Уже не призыв, не мольба — приказ. Однако же её страх был не более, чем назойливой рыбой в сравнении с тем страхом, что медленно и методично пожирал Тарталью изнутри. Под новый укол боли он вытянул себя из воды, возвращаясь на каменный берег. Отчего-то показалось, что даже хвост ослабел — так тяжело его оказалось подтащить за собой. Или же то всё проделки всё той же пучины, пытающейся вернуть его обратно. Панталоне медленно, с никуда не пропавшей опаской, опустился рядом с Тартальей. Как и вовсе стараясь его не касаться, передал ему в подсохшие ладони дневник. Тарталья на миг стиснул пальцы и тут же их расслабил, страшась оставить на обложке царапины когтями. Провёл по ней пальцами, вспоминая касания мозолистых пальцев к своей коже, и посмотрел на Панталоне. Наконец, вспомнил ещё кое-что — «очки». Эти прозрачные льдинки перед его глазами, скреплённые твёрдой паутинкой, назывались «очками». При близком расстоянии скрывали взгляд плохо — в чёрной мрачной бездне мелькала смесь любопытства и отвращения. Тарталья отмахнулся от этого, постукивая пальцем по обложке дневника в немом вопросе. Несколько мгновений Панталоне молчал, затем чуть склонил голову и сощурился. — Где господин Чжун Ли? — озвучил он предположение. Тарталья хотел спросить о том, что случилось, но кивнул. Сойдёт. А внутри всё болезненно сжалось. Панталоне снова помедлил и отвёл взгляд в сторону, будто пряча. После роняя. — Сильно болен. Тарталья стиснул зубы. Челюсти сковало болью, и он вновь уставился на обложку дневника. Не смея отвести от него глаз, будто бы именно он мог показать ему Моракса вновь. Бесполезно искал в потёртой коже линии, какие бы сумели сложится в любимый профиль. Аккуратно, не цепляя когтями, раскрыл. На пожелтевших листах бежали строчки букв, линии рисунков — выверенные и точные, но чудившиеся ему столь нежными и любящими, что в груди сдавливало. Словно сердце пыталось свернуться в тугой ком и у него никак не получалось, отчего оно лишь отчаяннее и злее колотилось о рёбра. Тарталья замер пальцами на собственных портретах, ощущая это редкое и непривычное жжение — морская вода никогда не жгла ему глаза, но вот слёзы… Вытерев их, тихо вдохнул, не смея уронить на бумагу. Даже было буйное море притихло. Волны едва шипели, впервые на памяти Тартальи перестав брызгаться от столкновения с каменным берегом. Пучина умолкла, но не покинула его — глубоко в его мыслях была её готовность помочь ему, как только он попросит. С тяжёлым сердцем перевернул страницу, медленно моргнул. Дворик и три дома. В зарисованных рукой Моракса пейзажах встречались дома, но почему-то именно эти заставили Тарталью остановиться. В его голове было пусто. Ни единой связной мысли — все они утонули в глубоком чувстве тоски и беспомощности, — однако же именно этот рисунок отозвался в нём ещё большей печалью. Боль вонзилась тонкой иглой в висок резко, ввинчиваясь сквозь кожу, мясо и кости, разливаясь ядом. Тарталья зажмурился, хватаясь за голову, а когда вновь открыл глаза — увидел зелень. Траву, небо, двух рыжих мальчишек перед ним, склонивших в раскаянии головы и с покрасневшими от хватки его пальцев ушами. А на пороге одного из домов стояла она — такая же рыжая, с пышной косой, качающая головой то ли в расстройстве, то ли скрывая смех. Тарталья моргнул ещё раз, и вновь перед ним была разрисованная грифелем бумага. Воздух обжёг его горло так, будто он только что вынырнул из воды и сделал первый вдох. Дрожащими пальцами стиснул страницу, как силясь опять оживить проявившуюся картинку. Воспоминание. От которого сжимающееся сердце плакало. Жар пробежал по его щекам, и край страницы потемнел от всё-таки упавшей на неё слезы. Тарталья застыл, порывисто дыша, ловя обрывки одновременно знакомых и нет миражей, рассеивающихся прежде, чем ему удавалось разглядеть их как следует. И от каждого из них веяло болью, солёной тоской и печалью, даже от самых ярких и тёплых. Он сомкнул пальцы, не зная сам, что пытается ощутить, и вдруг находя — подушечки его пальцев были мягкими, а не бугристыми, не покрытыми маленькими шрамиками. А их он получил от иголки и ножика, когда… Нечто скользнуло по его шее болью. Нечто стянуло её и дёрнуло. Не успев даже вскрикнуть, он повалился на камни, и хрип порвал ему горло изнутри от лишь сильнее стянувшейся удавки. Забился выброшенной на берег рыбой, цепляясь когтями за жёсткую, плотную верёвку. Сознание разорвал оглушительный рёв — целая какофония китовьего пения, дельфиньего клёкота, шипения волн и много чего ещё. Чистая и первозданная ярость, заглушившая собой всю округу. Но только лишь в голове Тартальи. А его тянули и тянули, прямо по камням, царапая спину, как вскрывая старые шрамы, и тянули прочь от воды. Тарталья попробовал издать хотя бы звук, да только перед глазами уже темнело, плясали разноцветные пятна, и бурей его захлестнуло новое, и, в то же время, ужасающе знакомое чувство — смерть. Именно такой он ощущал её когда-то, до того, как впервые услышал пучину. Она была ледяной, горькой и давящей его тело так, как сдавливает близ глубокого дна любое живущее у поверхности существо. Бесконечный рёв океана неожиданно оборвался — лопнул натянутой струной, и от звука не осталось ничего. Лишь бездонная тишина и одиночество внутри сознания. А также — боль. Колющая всё его тело ветром, жгущая лучами слишком медленно угасающего солнца и рвущая его кожу верёвками. На миг, в бесполезной попытке зацепиться, по его плавнику сумела скользнуть раскачавшаяся волна. Мир обрёл чёткость достаточную, чтобы Тарталья резко дёрнулся и впился зубами во что-то. После чего вновь ослеп от боли, обратно становясь обжигаемой в раскалённой печи глиняной фигуркой. Образ оказался непонятно-внезапным, однако не дал разжать челюсти. Воздух рвался от чьих-то криков, пока под его зубами хрустело, ломалось и истекало, заполняя рот вонью. Глаза заслезились, когда он распознал в этой мерзости то, чьи отголоски всегда улавливал в морской воде после очередного кораблекрушения. Это же привлекало акул. Он ощущал себя случайно угодившей в закрытую бочку рыбой — не мог ничего ни увидеть, ни понять, и всё, что ему оставалось, так это бездумно тыкаться в разные стороны. А ещё, как самое яростное и опасное дитя океана, он мог щелкать челюстями. Горло опять сдавило, в этот раз сильнее, с намерением оттащить его от того куска плоти, в какой он впился. Хрипя и обламывая в раз ставшими тонкими когти о камень, он лишь яростнее стиснул зубы и затряс головой. Его челюсти окончательно сомкнулись, и его-таки в который раз протащило по берегу. Ледяные капли океана усеивали его кожу дождём, совершенно не принося никакого облегчения — не было в них той безумной, исцеляющей и дающей ему жизнь силы пучины. Он сплюнул оторванный кусок плоти и чужую кровь. Нечто придавило его к камням, сковывая и обвязывая хвост. Хлестнув им наугад, Тарталья зашипел — и от боли, и от злобного удовлетворения, когда ощутил тяжесть чьего-то тела. Шипение почти сразу превратилось в очередной надрывный хрип от затянувшейся удавки и того, как на плавник наступили. Могли ли его сломать? Он понятия не имел, но ему показалось, что именно так оно и должно ощущаться. По хвосту пронеслась пробирающая насквозь волна онемения, и он затрепыхался, силясь освободиться хоть так. С каждой секундой всё сильнее путаясь в новых тяжёлых верёвках, от которых несло смесью мёртвой рыбы и металла. А затем он обмяк, дыша с трудом и ощущая себя не более, чем опустевшим из-за трещины сосудом. Силы иссякли, солнце продолжало жечь кожу с чешуёй, а мир, как в насмешку, прояснился. Вокруг — множество пар ног, как босых, так и обутых. Тарталья моргнул, водя глазами и даже не пытаясь поднять отяжелевшую голову. Проследил бегущую от его шеи верёвку, зажатую в загорелых руках одного из десятка обступивших его рыбаков. Пара лиц даже была ему знакома — он видел, как они ходили в море на рыбацких лодках. Тяжело сглотнул, тут же содрогаясь от боли в горле. Даже дышать получалось с трудом. Ощущал, как по коже бежала влага из раны — жёсткая верёвка распорола шею. Кажется, и на жабрах тоже. Только каменный берег оказался залит яркой, алой кровью. Один из мужчин, бледный лицом и злобный взглядом, прижимал к груди остатки от ладони. Тарталья лишь ответно оскалился, после опять сплёвывая из-за повторно проявившегося на языке мерзкого привкуса. Где-то там, среди камней, валялись откушенные им пальцы. — К лекарю иди скорее. Тарталья не успел даже подумать, как вновь сорвался на шипение от чужого голоса. За что поплатился тут же — за удавку опять дёрнули, и шипение обратилось хрипом. Бросив злобный взгляд на держащегося за верёвку мужика, Тарталья посмотрел на Панталоне сквозь рыболовную сеть. Тот поднял с влажных камней дневник и чуть поморщился, когда о берег разбилась очередная волна. Спрятав дневник под одеждой, он оглянулся на Тарталью и нахмурился. Отчего-то мужчины тоже напряглись. Кто-то схватился за дальний край сети и мгновением позже отпустил, стоило Тарталье лишь слегка ощериться. — Нет уж, лучше прибить, — вдруг сказал один из рыбаков, и все хмуро глянули на оставшуюся на камнях кровь. Тарталья сжал губы, не теряя ярости из взора, но ощущая это разрастающееся в груди — беспросветное, всеобъемлющее и холодное. В голове до сих пор царила ледяная тишина — зов пучины он мог расслышать лишь в нарастающем шуме темнеющих волн. Люди не замечали, возможно, списывая на ветер, но Тарталья слишком хорошо осознавал истинный, копящийся внутри моря гнев. Незаметно воды раскачивались, в будущем грозясь захлестнуть собой весь берег и утащить его с собой, и если он не даст убить себя прежде, чем это случится, то будет спасён. Пока он думал, как бы избежать протыкания гарпуном, какие заметил у пары других мужиков, перед ним опустилась фигура. Тарталья тут же оскалился вновь и уже было приготовился занести руку с обломанными когтями, как Панталоне произнёс: — Думаешь, он дневник мне сам отдал? Тарталья замер, даже не моргая. Возможно, ему мешало жгущее солнце и ветер, какой, казалось, медленно обтачивает его, будто скалу. Он же и в самом деле не подумал, почему это случилось. С чего он взял, что Панталоне пришёл без злых намерений? Из-за дневника. Который не должен был у него быть. Что-то изменилось в его лице, потому что чёрные глаза за стёклами очков блеснули довольством. Панталоне сказал: — Как думаешь, что с ним случится, если мы тебя туда не притащим? Он не мог даже сглотнуть. Внутри всё стянуло узлом, и впервые он всерьёз, в полной мере, без единой толики непонимания и вопросов разделил ненависть пучины к человечеству. Надменность в чёрном взгляде могла бы заставить океаны вскипеть от гнева. Но Тарталье было слишком больно. А ещё — очень, очень страшно. Как бы сильно он ни скалился, как бы ни хотел отгрызть всем окружавшим его не только руки, но и головы, а он не мог ничего сделать. И тем более он не мог спасти Моракса. Болен ли тот в самом деле, или же оказался одурачен также, как Тарталья, угодив в ловушку? — Вот и хорошо, — вновь на его лице прочитали что-то, удовлетворяющее человеческую жестокость. Панталоне поднялся и сказал. — Тащите, не укусит. Тарталья мог бы назло ему дёрнуть его за одежду, повалить и разгрызть ему горло прежде, чем кто-либо успел бы его остановить. Столь очевидное желание он даже не пытался скрывать, но когда Панталоне вновь посмотрел и увидел столь кровавую картину в его глазах, то его лицо даже не дрогнуло. Оно было непоколебимо в убеждённости и уверенности в своей победе. И самое печальное было в том, что то была правда.

***

Мир за пределами век пульсировал, подобно больному, готовящемуся к последнему удару сердцу. Оттого и все звуки, теряясь в биении, искажались, становясь то беспросветно неразборчивыми, то чрезмерно визгливыми. Однако они же дарили лёгкое облегчение — раз он их слышит, значит, всё ещё жив. Собственное дыхание казалось слишком незначительным, слишком тонким и порывистым, словно его и не было вовсе. В груди сила продолжала стягивать лёгкие цепями, не позволяя лишнего, не давая растратить оставшиеся крохи тлеющей жизни. Он качался на волнах бессознательного, но никак не мог утонуть в нём, продолжая слушать, и слушать, и слушать… Он бы продолжал это полуживое путешествие, если бы не пронзившая щёку боль. С трудом он посмотрел из-под слипшихся от крови ресниц, видя перед собой полы знакомой одежды, а затем, подняв мутный взгляд выше, и полуспрятанное за платком лицо. Лекарь. В тонких щипцах он держал маленький бурый треугольник чешуи. — Проснулись? — спросил он равнодушно, пряча добытое в колбу и закупоривая её. Чжун Ли медленно моргнул, силясь сдвинуть валуны мыслей в собственной голове. Даже это казалось невозможным — размышления тоже отнимали остатки его существования. Сам себе он чудился обожённой до углей веткой, готовой в любой момент рассыпаться в пепел. И всё же заставил себя отвести взгляд. Уткнулся им в готовящееся к закату небо, ещё не тёмное, лишь медленно покрывающееся пеленой наступающих сумерек. Не смог задержать дольше, и его взгляд упал на дома, на улицу перед домом лекаря, где его и оставили. Видел любопытные и опасливые лица выглядывающих из-за окон и углов жителей. Не приближались, только хмурились и наблюдали. Тут в начале улицы появилась фигура — знакомая, удивительно резво приближающаяся и мгновенно вызвавшая на лице тоже приметившего её лекаря кислую гримасу. — Госпожа Тоня! — попытался окликнуть он её, останавливая, но та не послушала, приближаясь столь решительно, что подол домашнего платья подлетал над её икрами. — Молчи, мучитель! — неожиданно резко и отрывисто сказала она. Её всегда мягкое и доброе выражение лица пропало без следа, сменившись чистым гневом. Она замахнулась на Дотторе бурдюком, и тот невольно да на шаг отступил. — Что творишь-то опять, а? — Забочусь о нас всех, — тот тоже отбросил привычную в сторону хозяйки постоялого двора вежливость, продолжая морщиться от недовольства. — Благое дело, да только кто ж гостя к земле приковывает?! — хозяйка опустила руку с бурдюком, но стоило Дотторе вновь сделать шаг в сторону Чжун Ли, как она опять замахнулась. — А ну! Оставь в покое, так даже с псом не обращаются, не то, что с человеком! — Какой человек, совсем умом помутилась? — зашипел Дотторе недовольно, оглядываясь на кого-то. Чжун Ли моргнул опять, теперь различая неподалёку стоявших мужчин с вилами и ножами в руках. Однако те переглянулись меж собой, и один из них проговорил: — Баб Тонь, и правда, не человек же он, вон, рога с чешуёй… — И что же? — вызывающе спросила Тоня, щуря глаза и кладя ладони на бока. — Пожрать он уже кого успел? Скотину какую загрыз али ребёнка? Даже никому из вас руки оттяпать не успел, а вы его — на цепь! — Не успел, слаб потому что! — возразили мужики, тушуясь, и Чжун Ли зажмурился от громкости. Не стало легче и дальше — хозяйка тоже перешла на крик. — По чьей же вине?! Больше двух недель жил среди нас, никому зла не сделал, а Вы его… — Или же бы поубивал нас всех перед своим уходом! — оборвал Дотторе. Чжун Ли приоткрыл один глаз, глядя на него и улавливая еле заметное откровение — не поверил сам себе лекарь, да и верить не пытался. Зато поверили мужики, тут же стиснув крепче пародию на оружие. Дотторе указал на Чжун Ли. — Не пущу оборотня бродить по нашему городу свободно, и глава со мной согласился, сами знаете! Вчера ещё всё решили, зачем опять крик поднимаете! Одно из слов просочилось в сознание Чжун Ли, взорвавшись там слишком ярко. Он даже не успел подумать, как дёрнулся на месте, пытаясь подняться, и цепи задребезжали, не позволяя. «Вчера». Прошли уже сутки? Он вновь взглянул в небо, где солнце давным-давно миновало полдень, и блеклая, уставшая фантазия нарисовала перед его глазами каменный берег с одинокой русалкой. Вновь дёрнулся, но грубые кандалы впились в кожу рук. С отчаянием он взглянул на вбитый в землю железный стержень, к которому его и привязали. Насмешка, не более, только теперь он не ощущал в себе сил даже с этим ничтожным препятствием справиться. И тут он услышал тишину. Все резко замолчали, стоило ему двинуться, и на него уже смотрели не только взглядами, но и зубцами вил. Как если бы он в самом деле мог сейчас кого-то убить, будто бешеный зверь. Тоня тоже молчала, а после махнула рукой. — Пшли отсюда, дайте напоить его, вон, как нервничает из-за вас всех! — Загрызёт же вас! — возмутился один из мужиков, на что Тоня лишь злобно глянула на него и присела напротив Чжун Ли. Тот взглянул на горлышко протянутого ему бурдюка и потянул носом воздух, затем сухими губами шепча с надрывом: — Из моей бочки? — вышло совсем уж хрипло. Тоня удивлённо вскинула брови и покачала головой. — Нет, из новой, другой. На миг он подумал, что, возможно, его пытаются окончательно добить и облегчить его страдания. В каком-то смысле, он был бы не против, однако не лучшее время для смерти. Точно не так. Не здесь. Не рядом с теми, кто готов был проткнуть его насквозь вилами. Он взглянул в голубые глаза хозяйки, сейчас вновь подобревшие, наполнившиеся мягкостью, и всё-таки прижался губами к горлышку. Его аккуратно напоили, и только тогда Чжун Ли в полной мере осознал, насколько же сильно его мучала жажда. Каждый глоток ощущался ливнем в пустыне. Следующий вдох дался проще. Самую малость, но проще. Чжун Ли медленно кивнул, молча благодаря, и посмотрел на Тоню. Та поджала губы, закрывая бурдюк и тяжело вздыхая. — Злитесь на них, это будет справедливо, — проговорила она. — И на меня тоже, за то, что не сумела их отговорить от этого варварства, — и её глаза неожиданно ярко полыхнули гневом от одного лишь взгляда на всё тот же металлический колышек. — Лучше только на них, — хрипло ответил Чжун Ли и поморщился. Он хотел бы много спросить, однако же сейчас самым главным оказалось иное. — Вы видели мой дневник? — Дневник? — вся ярость хозяйки испарилась росой по утру. Удивлённо заморгав, явно не ожидая вопроса, медленно помотала головой. — Нет, но знаю, кто забрал. — Лекарь? — сощурился Чжун Ли и поморщился от последующего ответа: — Глава, — Тоня нахмурилась, переходя на шёпот. — Плохое дело, читать чужие мысли, понимаю, однако же так столь важно сейчас? — Где он, где глава? — он лишь отмахнулся. И то верно — ему стоило бы переживать о том, как его жизнь едва держится в отравленном теле, напоминающем покрывшийся мелкими трещинами кувшин. Неосторожно коснись — разобьётся. По взгляду светлых глаз понял, что не оценили его расстановку приоритетов. — К морю пошёл, взяв несколько рыбаков… От услышанного его глаза невольно закрылись, и в темноте под веками вновь он увидел ту картину — сидящую на камнях, ждущую его русалку. Он силён, не позволит же вытащить себя, верно? Не даст в обиду и скорее разгрызёт того, кто посмеет его тронуть. Если вообще покажется на глаза. Ему очень хотелось верить в подобное, только отчего-то буря на слабеющем сердце никак не желала успокаиваться. А затем он ощутил это. Кратковременная вспышка, похожая на едва заметное мигание звезды на тёмном небе. Легко перепутать, легко упустить, но он всё равно уловил то мгновение, когда воздух потяжелел. Незаметно, лишь на малую долю, как предвещая шторм через долгие-долгие недели. Об этом невозможно было узнать, и тем не менее он услышал далёкий рёв. То был не бушующий океан, то был не ветер. То была земля, впитавшая его кровь. Из самых недр поднималась волна, рассеивающаяся к самой поверхности, и никто не мог её услышать, кроме него, того, чья суть отчасти, но была заключена в ней. И он слышал даже не ушами — ладонями, прижатыми к земле, как тихий крик искреннего страха разбегается эхом по всему утёсу, захватывая каждый камень, каждый ком грязи. А громче всех верещал песок на отмели, омываемый морем. Чжун Ли приоткрыл глаза, не находя в безмолвном крике о помощи ничего конкретного. Он просто понял, осознал угрозу, скапливающуюся за горизонтом и обещающую обрушиться на это место. Удивительно живо и ярко вспыхнули в его голове образы того, как белые дома расстворяются в солёных, кипящих от злобы и ненависти волнах, подобно сахару в обжигающем чае. Как их сметает вместе с людьми — без следа, без шанса на спасение, и как всё живое делает последний вдох в тёмных, беспощадных глубинах. Ему не нужно было гадать. Его мимолётная надежда осыпалась пылью, а на её место пришло обжигающее чувство. Непозволительное для него, убийственное в сути своей, поскольку распаляло оно и так держащееся на грани тело. Гнев и правда губителен — столь легко выжигает остатки его трепещущей жизни. — Господин? — Тоня прозвучала обеспокоенно, но причиной этому служило её сострадание. Для неё он, вероятно, выглядел слишком измождённым, а закрытые глаза она восприняла как признак наступающего обморока. — Отчего же не боитесь меня? — спросил он тихо, и солнце всё также медленно катилось к закату за её спиной. — А чего же бояться? — она лишь вскинула брови, после качая головой и вздыхая. — Никогда ранее не видела подобных Вам, чего уж. Удивительно, и только, как вы всё это время рога с чешуёй прятали. Впервые за их разговор она позволила себе внимательный взгляд на его голову и ладони, вероятно, выпуская всё это время копящееся в ней любопытство. Однако более ничего не сделала, снова вздыхая. Вдруг добавляя почти шёпотом: — Зло Вы мне не причиняли, причин не доверять Вам у меня нет. А память у меня всё ещё очень хорошая. Чжун Ли долго смотрел на неё, до тех пор, пока в воздухе не появился резкий привкус крови, какой до него донесло бушующим над океаном ветром. Солёные порывы ударили открытые в домах ставни, дёрнули занавески и вплелись в выглядывающие из-под косынки серебристые пряди хозяйки. Но для неё это было не более, чем привычной природной прихотью, лишённой каких-либо личных чувств. — Встретьте рыбаков, — выдохнул Чжун Ли, вонзаясь когтями в просушенную землю. Чуть наклонив голову, усмехнулся — без единого намёка на веселье, холодно и невероятно устало. И всё равно, даже так, даже в столь неприглядном и слабом состоянии, ему удалось донести немую мысль, какую он лелеял в голове с момента, как начала собираться буря. — Попробуйте отговорить их. Запах крови стал отчётливее, и он чуть отвёл взгляд. Из-за плеча Тони увидел — по улице бежала, отчётливо дрожа коленями, фигура. Мужчина, будто обескровленный — столь бледным он был, — бежал, прижимая к груди какой-то кусок мяса. Только когда он пронёсся мимо, прямо к дверям дома лекаря, Чжун Ли понял — то были остатки ладони. — Вам лучше поспешить, — заметил он. Тоня оторвала взгляд от исчезнувшего внутри дома рыбака и посмотрела на него. Внимательно и несколько испуганно. После чего молча поднялась, прихватила бурдюк с водой и, также резво, как и прибежала, кинулась к краю утёса. Посмотрев ей вслед, Чжун Ли положил голову на землю, в последний раз взглянув на продолжающие мелькать неподалёку любопытные лица. А затем закрыл глаза, вслушиваясь в беспокойное урчание земли под ним, вытягивая его всё ближе к поверхности. Чтобы коснулось кончиков вонзённых глубоко когтей, чтобы проникло внутрь, чтобы в последний раз дало ощутить, каково это — когда жизнь пылает внутри кострищем. И гнев питал его решимость. Чудились ему бежавшие по коже щёк солёные поцелуи, и слышал он нежную колыбельную, ласкающую слух.

***

Тарталья никогда не ощущал себя неповоротливым. Чувство массивности он испытывал лишь при взгляде на особенно любимых пучиной гигантов, вроде китов. Те и в самом деле не могли быть изворотливыми подобно большинству морских обитателей, но подобное им было не нужно вовсе. Однако же, очевидно, Тарталья ничего не весил лишь в воде. На суше всё менялось. Стоило ему лишь спрятать зубы и клыки не по своей воле, как оказалось, что есть ещё одна проблема. По крутой лестнице его тащили неприятно, заставляя биться хвостом о ступени, но главное — рыбаки делали это всё с покрасневшими от натуги лицами. Никто их них не решился взваливать себе на спину, чтоб сподручнее стало, ещё живого русала. Не испытывай Тарталья постоянной, накапливающейся боли, то он бы даже улыбался чужим мучениям. Мёртвым грузом в рыболовной сети он повис далеко не из собственного каприза. С каждым проходящим мгновением в отрыве от начинающих бесноваться волн заставляло его испытывать это унизительное, пугающее в своей простоте чувство беспомощности и уязвимости. Чудилось, будто кожа истончается, становясь не толще бумаги, под солнцем. То, некогда ласковое и безвредное, теперь стремилось превратить его в то смердящее, испускающее мух и лишённое возможности обратно стать частью океана. Он станет бесполезным высушенным трупом. Или же не совсем «бесполезным», подумал он, вновь глядя мутным взглядом на тяжёло дышащих рыбаков. Зачем-то же его схватили, зачем-то же он нужен живым. Но вряд ли надолго. Рыболовную сеть опять дёрнули, и верёвки снова впились в кожу, разрывая её неожиданно сильно. Тарталья хрипло вскрикнул, однако вышло слишком тихо — в беспощадных попытках придушить и не дать ему издать ни единого мелодичного звука его горло превратилось в месиво. Удивительно, как голова ещё на шее держится. Чешуя крошилась под сдавливающей хвост сетью, и оказалось, что под ней тоже скрывается очень нежная плоть. Тарталья моргнул, чувствуя, как по щекам бегут холодные, маленькие капельки слёз. Он посмотрел вниз — на такое непривычно далёкое море. Никогда ранее не видел он его со столь большой высоты, никогда ранее не было оно пред ним раскинуто от края до края. А её необъятные просторы так бесполезно тянулись к нему. И даже сейчас, вырванный из-под её любящего и всезнающего взора, он всё равно мог видеть. Рыбаки, счастливые в неведении, не могли заметить, как полоса песчаного берега становится всё шире, как ускользает вглубь прилив, как всё дальше и дальше становится линия шипящей белой пены. И тем более они не могли слышать отдалённый, находящий отражение в беспокойном морском ветре гул скручивающейся на глубоком тёмном дне воды. Пучина могла злиться, гневаться, вести себя раздражённо и попросту недовольно. Никогда её злоба не была чрезмерной — шторм да водовороты требовали слишком многого. Самые её лучшие творения были под стать ей, её подобием, разве что она сама по себе превосходила их мощью. Её бесконечная массивность же мешала сиюминутно воплощать ту ярость, какую она на самом деле могла ощущать. Подсознательно Тарталья знал об этом. Потому не мог удивляться тому, что обещало обрушиться на утёс. Не слышал он более стремлений морской матери, однако всё равно улавливал каждой частицей своего тела её беспощадное, убийственное и разрушительное желание, какого боялось само небо. То лихорадочно затягивалось ещё светлыми, но уже начинающими чернеть в брюхе облаками. Лестница кончилась, и Тарталью втащили на землю. Он взглянул на мокрую полосу, оставляемую им. То легко было спутать с водой, но он видел, как свежие, не затягивающиеся раны истекают его розоватой, полупрозрачной кровью. Людские голоса внезапно закипели внутри его головы, как воды вокруг морского вулкана. Он поднял взгляд и тут же зажмурился. От вида белых домов и резко возникшей толпы знакомая боль заколола висок. Сжав голову, Тарталья в ответ оскалился, шипя через силу и дёргая хвостом в путах. Верёвки лишь сильнее порвали ему плавник, окончательно превращая тот в тряпку, а чешуя противно захрустела, ломаясь хрупкой ракушкой. — Ещё одна тварь? — Что ж за несчастья начались… — Зачем сюда притащили её, нужно было убить! — А если б не поймали, то что же… всех бы нас пережрали? С каждым новым словом их возгласы становились всё громче и громче. Они накатывали валом, придавливая к земле будто бы желанием и вовсе расплющить о неё. Кто-то снова потянул за сеть, и та вновь впилась в хвост, крепче вонзаясь в новые раны. Будто грозилась изрезать его окончательно, в лоскуты. Земля сменилась твёрдым камнем, и Тарталья зашипел, стоило кому-то приблизиться. Но это едва ли напугало целый косяк из жителей. Те всё вились и вились за ним и рыбаками по пятам. Не сводили с него любопытных, но равнодушных глаз. Во взгляде глупых рыб и то больше жизни было. А он всё, что мог, так это бесполезно скалиться. В ненавистном бессилии он всё же отвернулся. И всё равно каждый из чужих взоров жёг кожу не хуже солнечных лучей. Помогло мало чем — вместо толпы он видел грубые руки рыбаков и теряющуюся за движением сети чёрную фигуру Панталоне. Над их головами, на фоне темнеющего в грозных облаках неба, ловил металлическим боком закатные лучи… колокол. Тарталья быстрее понял, что почувствовал, нежели и в самом деле ощутил. Опять боль, но в этот раз почему-то насквозь прошившая раскалённым жаром спину. Словно та самая игла, вечно ввинчивающаяся ему в висок, принялась вышивать поверх старых шрамов. Новый вдох подарил ещё одно — лёгкую вспышку жара, шаром скатившуюся прямо в лёгкие. — Что вы творите?! Чересчур резкий для обычных тревожных перешёптываний окрик разрезал воздух. Он же будто обратился щелчком хлыста — рыбаки застыли на месте в растерянности и отчего-то даже втянув головы в плечи. За ними не было видно, но Тарталья слышал быстрый топот ног по камню, а затем и повторное: — Кого с моря несёте?! — Госпожа, — заговорил Панталоне так, будто собирался успокаивать разгневанного зверя. — Мы уже разобрались со всем… — Разобрались?! — его спокойный голос хрустнул тонкой веткой под возвысившимся над ним криком. — И так уже делов натворили, господина заковали, замучали, а теперь что, опять? Кого в этот раз убивать собираетесь?! — Баб Тонь, ну что Вы сразу так… — проговорил рыбак, на лицо — самый молодой, едва ли борода начала расти. Спустя мгновение отступил, когда его едва не начали отчитывать: — Не для того ты рос, чтоб морю вред причинять! — из-за голов появилась старческая рука с бурдюком. Рыболовная сеть упала на камень — её отпустили, и Тарталья захрипел, когда его придавило тяжестью. — Да наоборот же! — возразил Панталоне, впервые заговорив громче. У его терпения тоже оказался конец. — Не выловили бы — всех бы тварь потопила! Одна Вы будто не понимаете… — Понимаю я одно — мне ещё никакие ни морские твари, ни перевёртыши зла не делали! — Да он дядь Ване руку отгрыз! — возмутились среди рыбаков, на что им был ответ острее самого наточенного ножа: — Перед тем, как вы словили из океана? — и прежде, чем смущённая тишина прервалась новой попыткой Панталоне образумить, раздалось новое. — Расступились, быстро! И они в самом деле расступились. Тарталья поднял взгляд, дыша через раз — пламя вспыхивало в лёгких всё чаще и всё сильнее. Среди потёртых и просоленных штанов рыбаков появился яркий подол юбки. Измазанная пылью и грязью до колен юбка тянулась вверх, до морщинистых рук, пальцы одной из которых цепко держали бурдюк, будто тот был настоящим оружием. Ветер трепал белые рукава простого, как оказалось, платья, и заставлял щуриться голубые, тусклые глаза. Тарталья не смог осознать момент, когда это случилось. Когда он посмотрел в старческое лицо незнакомки, а затем, моргнув, увидел его молодым, круглым, улыбающимся. Почему в мелькнувшем видении тонкая седина волос окрасилась ярким рыжим и огненной рекой, сплетаясь в косу, опала на плечо. От чего он уже знал, как звучал её голос, не издерганный гневом? А затем то толстое, мутное стекло, сквозь которое он едва ли ранее мог разглядеть хоть какой-то отчётливый силуэт, которое не пропускало ни единого звука, которое не желало трескаться, сколько бы он ни пытался, лопнуло. Стало не более, чем тончайшим боком пузырика воздуха. Это оказалось не больно — вспомнить. Так долго сдерживаемый пучиной поток хлынул ему прямо в сознание, и кистью невидимого художника выводились на чистом холсте его пустой памяти воспоминания. Как если бы с самого начала там были, как если он ничего не забывал, ни единой секунды, ни единого мгновения. Словно лишь вчера заплетал ленты в рыжую косу, после отводя братьев играть на песчаный берег. Позавчера качал их в люльках, режа пальцы по неосторожности из-за тусклого пламени свечи, по кругу мыча единственную врезавшуюся в память колыбельную матери. Неделю назад хоронил отца с матерью, держа сестру за руку и дыша с трудом от того, как сильно пекло глаза горечью. И целую жизнь назад скакал счастливый, неуклюжий по песку, слыша стук звёздных ракушек над головой. — Баба Тоня! — хором вскрикнули все, когда она едва не рухнула на землю. Тарталья снова моргнул, и видением продолжало тенью скользить по её лицу — то молодела, то старела в секунду. Глаза же её, широко распахнутые, полные слёз, были всё теми же. Лишь немного поблекли от времени. — Т-тон-ня, — запинаясь прохрипел Тарталья, роняя слёзы от воспоминаний, а не от рези в горле. Она повисла на сильных руках засуетившихся рыбаков, продолжая глядеть на него без единой попытки отвернуться. Этого же хватило, чтобы пожар тревоги и страха прокатился по толпе остальных жителей — послышались выкрики, за рыбаками мелькнуло полное замешательства и раздаржения лицо Панталоне. Тарталья высунул сквозь сеть руку, обдирая кожу о верёвки, и на него только сильнее закричали. Их голоса слились в ещё большую бурю, от которой и так сгущающийся воздух начинал трещать. Тоня очнулась, моргнула, и слёзы сорвались с её ресниц, когда она выпутывалась из чужих рук и бросалась к нему. Все снова что-то закричали, но было уже поздно — она стиснула его сквозь рыболовную сеть. Её плечи тряслись, как лист на ветру, и Тарталья вжался в одно из них щекой. Судорожно вдохнул — дом теперь пах по-иному, однако ему всё равно удалось распознать то тёплое и полностью позабытое в океане. — Аякс, — едва слышно прошептала его человеческое имя Тоня. Сглотнув с болью, Тарталья зажмурился, трепеща. Некто дёрнул его за всё ещё обхватывающую горло удавку. В этот раз окропивший сестринское плечо град слёз был от искренней боли. Спустя миг давление ослабло, и Тоня неожиданно громко и яростно взревела: — Не позволю! Прекратил душить! Он поднял взгляд и позабыл, как дышать — некогда мягкие, небесные глаза его любимой сестры пылали огнём. И огонь тот был ярче и жарче всех тех, о коих он успел вспомнить. Не чета тому страху и ужасу, какие он запомнил в ту последнюю ночь. Тогда тряслась она испуганно, и всё рвалась, рвалась прямо к нему, в самое пекло. Удавка под людской ропот и вправду ослабла. Вдохнув огненного воздуха, глотая его, как осколки стекла, он протянул руку. Кожа под временем задубела, и многочисленные веснушки скрылись в устьях морщин. Шрам же оставался узнаваем даже спустя столь долгие годы. Прижившийся на щеке, словно с самого начала там был, выцветший, давным-давно заживший. Тарталья всё равно помнил, как из него по коже его сестры капала кровь. — Околдовали баб Тоню! — чужой крик едва не утонул в грохоте неба. В чернильной гуще облаков раскрыла пасть молния. Рокот же полнился полным ненависти эхом. Как много пучина отдала воды небесам ради грядущей бури? — Вспомни, кто тебе бельё менял, прежде чем клевету насылать! — Тарталья закрыл глаза, обмякая в её всё ещё дрожащих, но сейчас кажущихся сильными руках. Её голос тоже трясся — от страха, переживаний, удивления? Он не понимал, не получалось расслышать, да и привык он уже наблюдать один лишь страх на человеческих лицах. Почему-то от её слов снова все притихли. До тех пор, пока не раздался новый незнакомый голос: — Что здесь творится? — Господин лекарь! — мигом воодушевились жители, начиная наперебой вопить. Тарталья же пропадал в мягких касаниях, какими поглаживали его голову сквозь сеть, сам цепляясь за ткань платья Тони. — Морская тварь приворожила хозяйку! — Госпожа под чарами! — И не подпускает никого к нему! От раздражения он всё же приоткрыл глаза. Новая фигура оказалась мужчиной с платком на лице. Голову склонил в сторону что-то шепчущего на ухо Панталоне, и глаза… глаза сразу не понравились Тарталье. Мерзкие, холодные, попросту бездушные. Если жители хотели искать тварь, то им стоило обратить внимание на «лекаря». Тот, тем временем, отогнал от себя раздраженного Панталоне, после говоря какие-то чудесные слова другим. Чудесные, поскольку после них душное кольцо из обступающих разомкнулось и разошлось в стороны. Тоня же, просунув ладони меж верёвками, ослабила удавку. Та с мерзким звуком вышла из опоясывающей горло раны, и Тарталья на миг ослеп, не ощущая ничего, кроме бесконечной боли. — Госпожа, — голос лекаря прорвался сквозь пелену. Тарталья с трудом прогнал морок, тоже глядя на него. Тот оказался удивительно близко — присел на корточки перед ними, без единой капли напряжения. И с чего взял, что если Тарталья обнимает сестру, то не дотянется когтями до его горла? — Плохое вы совершили, — ответила Тоня твёрдо, смотря на лекаря жестко. Хоть и с оттенком сожаления, словно думала, что всё происходящее — не более, чем серьёзная, но ошибка. Тарталья вновь нашёл взглядом Панталоне, думая, что если тот и видел в нём опасность, то все сомнения должны были покинуть ещё в момент, когда его не порвали на лоскуты под толщей воды. — Не могли же оставить его просто в море, — заговорил лекарь миролюбиво. Или же попросту притворяясь. Его почти шёпот тоже вонзался в слух осколками. — Кто знает, чтобы случилось? — Никто не погиб, — отсекла Тоня, на что лекарь лишь покачал головой. — А если бы погиб? Мы бы спохватились лишь после смерти одного из наших? — с нажимом спросил он, не отводя ледяного взгляда. Платок лишь усугублял — становилось совершенно непонятно его выражение лица. Оттого чудилось, будто не только его душу, но и тело выковали из самого жесткого камня. Тоня замолчала, поджав губы. А хватка её, наоборот, лишь усилилась, став почти болезненной. Тарталья сдержал рвущийся наружу стон. Тело Тони оказалось слишком горячим, даже слишком — жарким, обжигающим. Он ощущал, как начинает медленно тлеть в её нервных объятиях, однако не смел хотя бы слегка да дёрнуться из них. Он поднял руку и вывел на мокром от его крови камне буквы. Те, конечно же, не сохранились, но Тоня поняла. — Не за тем он был здесь, — проговорила она, следя за меняющимися буквами. — Ест рыбу, не людей. — Зачем же приплыл? — ему почудилось, что в голосе лекаря мелькнуло почему-то напрягающее, скользкое любопытство. Бросив на него взгляд, написал ответ. Зачитывающая Тоня в моменте дрогнула голосом, запнулась и всё-таки закончила тихо: — Ради… звёздных ракушек. В этот раз платок не помешал скрыть истинную эмоцию — разочарование лекаря оказалось едва ли не слепящим. Его глаза опасно сощурились, и он посмотрел на Тоню пронзительно: — Верите ему? Ответ был мгновенным, бескомпромиссным: — Да. Лекарь помолчал, затем качая головой в притворной горечи. Прежде, чем встать, обронил: — Жаль, — со вздохом он поднялся и заговорил громче, так, чтобы точно услышали все замершие в ожидании жители. — Оборотню помогали, морскую тварь тоже пригрели… Госпожа Тоня, Вас легко неправильно понять. Либо Вас околдовали, либо же вы одна из них. Ропот пролетел над толпой тревожной птицей. Панталоне кинулся к лекарю и дёрнул того за плечо с неясным выражением лица. Обеспокоился чем-то, но было уже поздно. — Да как же! Ведьма, что ль? — возмутились жители, тем не менее не подходя ближе. Наоборот, отступая на шаг. — Не может быть! Всегда же с нами была! — Ничего подобного не было! — Значит, и впрямь околдована! Постепенно ропот обратился перекрикиваниями — толпа вновь шевелилась, будто косяк обезумевших от страха рыб, каких окружила целая стая акул. Прикрывали рты, косились с подозрением, страхом, презрением, а каждое из слов становилось громче предыдущего, вонзаясь в голову бесконечными копьями. Зажмурившись, Тарталья ощутил катящуюся вверх по горлу горечь. Внезапный кашель вырвался из груди, как попутно взорвав ему лёгкие. Уцелевшие под удавкой жабры загорелись — ещё немного и, ему казалось, он услышит шипение, с каким должна на огне жариться рыба. Прижав руку ко рту, сотрясался. И горькая, розовая кровь пузырилась в уголках его рта. — Аякс! — вскрикнула Тоня, разом забывая о панике. Та уже оплела каждого из нерешившихся жителей, а лекарь лишь наблюдал, ожидая, когда они придут к решению. К любому из них. Открыв слезящиеся глаза, Тарталья оглянулся на самого себя — на ломкий, лежащий на камне площади хвост. Неподвижный, изрезанный сетью, потерявший весь блеск и чудящийся попросту мёртвым. На погнутый чужой ногой и разорванный плавник. И вдруг подумал о том, как всё это время смерть медленно и неумолимо полза по его телу, подбираясь к и так едва целому горлу. — Мама! — детский окрик вдруг прорезался сквозь туман общей нерешительности и страха. Тарталья увидел, как стайка босых детей, слепых к гнетущему настроению, сияющих глазами, тащила в руках нечто яркое. Такое, чего не должна была тащить. Тарталья моргнул, видя в этом нечто… кораллы. Рифовые, те, среди которых сегодня утром искал ракушку в подарок. В его голове всё также царила непривычная тишина, не нарушаемая присутствием пучины. Лишь её далёкий зов он услышал в обмывшем его порыве ветра — тот был столь солёным и влажным, что, казалось, должен был оставить на коже морские капли. Взрослые замерли от вида кораллов. Дети же остановились, увидев Тарталью. Зрелище то ещё — не для их невинных глаз. Не заслуживали они видеть то, как их родители растерзали его тело. Первым ожил Панталоне. — Вы где это достали? — тут же спросил он, несдержанно цепляясь пальцами за рукав лекаря. Когда дети не ответили, он повысил голос. — Где?! — Н-на берегу! — ответила девочка, моргая и с трудом отрывая от Тартальи взгляд. Часто заморгав, дрожаще сказала. — Он стал шире, вот и… — Там их много! — добавил мальчик, чуть более бойко. — Это русалка? — Кто стал шире? — спросил рыбак, а вместе с ним начали приходить в себя и другие. — Берег шире стал? Дети вразнобой закивали, и всё тот же мальчик продолжил: — Очень широким, все-все ракушки стало видны, и вот это тоже! Там их целый лес! — он поднял сорванный с рифа коралл. После, всё-таки, вернувшись к более животрепещущему по его мнению вопросу. — Так, русалку поймали? Живую? Прям, настоящую? Однако же ответом ему была столь же мёртвая тишина, сколько мёртвенная бледность захлёстывала лица всю жизнь ходящих в море и вылавлиющих из океана рыбу людей. Они-то знали, что отлив не бывает столь сильным, чтобы осушать ближайший риф. Тарталья выдохнул, обнимая пальцами ладонь застывшей от понимания Тони и вывел: «Тевкр и Антон. Как они?» Она посмотрела на него. Молча, с искренним, выжигающим всю предыдущую храбрость ужасом. Однако же дрожащими губами сумела выговорить: — Уехали давным-давно. Семьи завели. И покинули нас уже как несколько лет. Слабо улыбнувшись, Тарталья кивнул. В каком-то смысле, ему хотелось надеяться, что они всё ещё здесь. Если не в утёсном городке, то хотя бы ещё ходят по земле. Его не было слишком долго, слишком долго он не возвращался сюда. Если бы вспомнил раньше, то сумел бы попрощаться и с ними? «Не утонешь», — написал он на её морщинистой ладони. — «Не позволю» Непонятная ему горькая тень мелькнула в её глазах. На миг она подняла взгляд — посмотреть на вьющихся вокруг застывших от ужаса матерей и отцов. Приоткрыла потрескавшиеся губы, и он уже ожидал услышать от неё невыполнимую просьбу, однако… после она закрыла рот, стискивая челюсти. «Что с Чжун Ли?» — написал он ещё. Сглотнув, Тоня глянула в сторону лекаря и прошептала сломавшимся от грядущего горя голосом: — Прикован на окраине, у дома лекаря. Плохо ему очень, отравили, думаю… Слабеющее сердце Тартальи сжалось болью. Если он будет умолять, то пучина смилостивится и даст ли ему хотя бы какое-то мгновение на прощание с ним? Если он доживёт до того, как вся её ярость сотрёт не только город, но и сам утёс. В чёрных облаках сверкнула молния, и громоздкая капля разбилась о его макушку, тут же пропав в волосах. Не подарила облегчения, но на краткий миг он услышал её — приближающийся рёв. Он услышал его прежде всех остальных — воздух порвался от катящегося, резкого рокота. Тот был такой силы, что заложило уши. Грозным эхом отозвался в костях, в сердце, в самом дыхании людей, заставляя их кровь мучительно застыть в жилах. А затем был крик. Жители бросились прочь с площади, хватая детей, самих себя, соседей, супругов. Покатились общим комом как можно дальше от края утёса, в животном ужасе забыв про собственные дома, слепые ко всему, но видящие лишь дорогу перед собой. Тарталья зашипел, сразу же прерываясь на новый кровавый приступ кашля, когда несколько ног протоптались по плавнику его хвоста, доламывая. — Это с океана, — удивительно отчётливо Тарталья услышал мерный голос лекаря. Тот стоял неподвижно, а жители обтекали его, будто вода — камень. Он не дрогнул даже когда его схватили за одежду и потрясли. Очки съехали на кончик носа Панталоне, обнажая его полный безумия и гнева взгляд. — Ты сказал, что ничего не будет! — орал он, продолжая трясти лекаря. — Ты солгал мне! — Я даже не предполагал, что океан может чего-то желать, — ответил тот отстранённо. Дождь наращивал силу, поливая одежду, землю, заставляя поскальзываться убегающих. Но лекарю было всё равно — он беспрерывно глядел вдаль, на кровавый горизонт от тонущего в разозлённом море солнца. Лицо Панталоне исказилось горькой смесью отчаяния и бесполезного гнева. Он толкнул от себя лекаря, и тот, вдруг, действительно повалился на землю — ноги не удержали. Однако же выражение его взгляда не изменилось ни на толику, оставшись всё таким же завороженным, удивлённым и восхищённым. После же раздался новый рёв. Иной, созданный не погодой, а звериной глоткой. Идущий не от надвигающейся морской гибели, но всё равно заставивший всех замереть. И так бледное лицо Панталоне стало вовсе белым, практически мёртвым, лекарь же, чуть повернув голову назад, заметил: — А вот это уже с окраины. Посеревшие от ужаса губы Панталоне задвигались в беззвучном слове. Бросив на лекаря последний взгляд, он бросился прочь. Не к окраине, а в сторону, как надеясь избежать надвигающейся волны позже, чем столкнётся с разбушевавшейся угрозой прямо среди привычных домов. Вслед за рычанием раздались обрывистые человеческие крики, земля содрогнулась, а руки Тони сжались сильнее. Тарталья всё же не сдержал стона, когда она невольно вжала в его рвущуюся кожу верёвки. Успел лишь покачать головой прежде, чем она снова сосредоточила всё внимание на нём. Но он уже видел из-за её плеча — золотое свечение, пожирающее ничтожные остатки заката, горящее в наступающей тьме бури новорожденным солнцем. Он мог бы восхититься, не будь ему так больно, и не знай он того, что столь яркое сияние чужой силы обходится слишком дорого. Мелькнула между домами золотая молния. Краткой, яростной вспышкой, и даже сквозь вой собирающейся бури был слышен звук рвущейся плоти. Он появился из-за домов, и от каждого шага мелкая дрожь пробирала каждый камень на площади. Его присутствие пронеслось ответной волной, пробирающей, отличающейся. Опасной. А глаза его пылали, будто раскалённый докрасна металл. Он швырнул на землю то, что держал в руках. Закутанное в знакомые чёрные одежды тело рухнуло на землю. Недалеко убежал Панталоне — его голова запрокинулась к небу с искажённым в искреннем ужасе лицом. Мучительный страх смерти застыл последней эмоцией в его глазах. Поперёк бледной шеи бежали три рваных, глубоких раны, из каких ещё продолжала течь кровь. Тоня судорожно вдохнула и стиснула Тарталью крепче, прижимая к своей груди. Тот тяжело вдохнул, морщась скорее от запаха, разом расплывшегося в воздухе. Однако же взгляда не отвёл. Тело упало совсем близко к Дотторе. Тот моргнул, осознавая, и на миг по его лицу скользнуло та эмоция, какая ровняла между собой всех людей. Она же превратила и его, кажущегося скрывающимся монстром, в человека. Ровно за мгновение до того, как Моракс оказался близко. Взмах когтей — и голова Дотторе с влажным хрустом задралась, заваливаясь назад, поскольку остатки шеи больше не могли её удержать. И вот на площади лежит уже второй мертвец, под которым растекается бордовая, тошнотворная и липкая лужа. Моракс встряхнул рукой, а скорее даже почти лапой — настолько та удлинилась в пальцах и ногтях, а чешуя проступила там отчетливее всего. После его взгляд устремился на них. На позабывшую дышать Тоню и на Тарталью, кому каждый вдох был жизненно необходим и настолько же смертельно мучителен. Ещё миг он глядел на них, а затем склонился над ворохом тёмной ткани, тем, что с трудом напоминало остывающий труп. Порывшись так, будто желал дополнительно растерзать, он выудил оттуда нечто, что заставило Тарталью неожиданно резко смутиться. Ему на миг всерьёз показалось, что Моракс собирался раскрыть телу рёбра. Вместо же сердца у него в пальцах оказался знакомый дневник. С моря раздался ещё один протяжный, оглушительный рокот, и Тарталья вдруг потянул носом воздух — влага сгущалась, первые упавшие на землю капли обратились пока что мелкой моросью, практически неощутимой. Однако же несущей её волю. — Уходите, — прогрохотал Моракс громче разразившихся громом небес. Он опустился перед ними на колени, склоняя тяжёлую от мерцающих силой извилистых рогов голову. — Не… Не погибну, — выдохнула Тоня, усиляя хватку. Как если бы Моракс был одним из тех, кто уже причинил слишком много боли. Его взгляд на это даже не дрогнул, оставаясь непоколебимым и горящим. Сглотнув, Тоня добавила. — Он сказал мне. Моракс тихо вздохнул и положил дневник на землю. Стремительно темнеющую, трещащую, обнажившуюся из-под уложенного камня, уже обратившегося пылью и исчезнувшего под усиливающимся дождём. Лишь кратко взглянув на это, Тарталье почудился безумный, неслышимый ему и никому иному крик — то был вой умирающего утёса. Собравшись с остатками сил, он оттолкнул от себя Тоню, протягивая руки сквозь сеть в сторону Моракса. Тот мгновенно подхватил его, и краткая вспышка пробежалась по сети, обращая её в тонкий камень, мигом после треснувший и осыпавшийся мелкой янтарной крошкой. Тарталья облегчённо прикрыл глаза, теперь сдавливаемый не сетью, а удивительными в своей нежности объятиями. — Уходите, госпожа, — повторил Моракс, мягче, и рокот его голоса приятной волной прокатился под самым ухом. Обернувшись, Тарталья протянул руку, и Тоня спешно обхватила его ладонь своей. Со слабой улыбкой он сжал её и кивнул в ту сторону, куда ранее ринулись все остальные горожане. Несколько длительных мгновений Тоня смотрела на него — так, словно пыталась запомнить в мельчайших деталях, выжечь его образ под собственными веками, — а затем сморгнула пару слезинок. Подскочила, с удивительной прытью подхватывая с уже чернильной, растекающейся в вязкую грязь, земли дневник. И унеслась прочь, не оборачиваясь, не давая и секунды себе на лишнюю мысль. — Пора домой, Тарталья, — тихо прошептал Моракс, целуя Тарталью в макушку. Тот сглотнул, наконец позволяя себе поморщиться и несдержанно всхлипнуть от боли. Та покрывала всё его тело стальной паутиной, и теперь, когда Тоня всё быстрее удалялась, когда ему не нужно было её пугать, он едва не зарыдал. Прохладные в сравнении с человеческими руки подхватили его и прижали к мерцающей золотом груди. Обвив Моракса за шею, Тарталья попытался дышать едва-едва и не двигаться. Прежде, чем мир дёрнулся в рывке, он взглянул на лежащие бездыханные тела и невольно ощутил осевший на чешуе Моракса их сильный, забивающийся прямо в глотку запах крови. Он зажмурился, вжимаясь в Моракса крепче, слыша, будто бы прямо над ухом трещит очередная молния, как грохот туч катится волной по его волосам, и как дождь осыпает всё ещё тело слабыми колючими поцелуями. А затем было падение — стремительное, сжимающее сердце тисками ужаса. Удар о землю оказался не столь сильным. Его спасли всё также крепко держащие его руки. Губы Моракса коснулись его порванного перепончатого уха. — Скоро не будет больно, — и он зашагал, твёрдо, всё быстрее приближая умоляющее и отчаянное шипение далеко вглубь ушедшего мелководья. Тарталья приоткрыл глаза, смотря на отдаляющийся берег и видя смерть. Видя, как тьма пожирает утёс, скалы, песок, землю. Как едва видные во вспышках молний краски стекают вниз, как в унисон с громом стонет камень. Как от некогда отмели медленно расползается крупная трещина, обещая расколоть пополам и низвергнуть весь городок в бесконечный пролом, в бескрайнюю и всёпожирающую Бездну. «Что ты сотворил?» — медленно вывел Тарталья на руке Моракса. Тот на долю секунды замедлил шаг, затем возобновляя его и отвечая с рокотом: — То, что не должен был, — и лишь на короткий миг, поглощаемое грохотом неба и воем надвигающейся волны, в его голове прозвучало сожаление. После сразу же сгинувшее в том пламени, каким горели золотые глаза. Собственной решимостью он сжигал жизнь рушащегося утёса. Наконец, вода коснулась порванного в лоскуты плавника. Не успел Моракс опустить его полностью, как пучина уже сшивала нежную кожу, наполняла серебром потускневший хвост и выращивала новые чешуйки, растворяя осколки разбитых и поломанных. Её плачь — радостно-печальный, — пронёсся в его голове, разом омывая каждый уголок его памяти. И гнев, кружащийся водоворотом на глубоком дне, лишь закружился быстрее, яростнее, от увиденного ею. Тарталья ощутил, как его память колышется из стороны в сторону подобно водорослям, с какими играется течение. Его глазами смотрели на площадь, на людей, его телом ощущали боль, его душой — отчаяние. На краткое мгновение он обернулся и не увидел горизонта. Тот пропал во тьме движущейся, злобной волны. Та поглотила солнце и медленно пожирала сверкающее молниями небо, обещая уничтожение всему. Кроме него. Для него же она станет крепкими объятиями. В рассеянности от увиденного и того, как в его голове продолжали хоть и аккуратно, но рытья, он совсем позабыл о том, кто продолжал держать его, опустив в воду. Вспомнил, когда его отвернули от океана и поцеловали. И теперь он тонул в чужих касаниях, окончательно забывая о боли — та пропадала в волнах и дожде, стекая по его телу. Ладонью нежно обхватили его затылок, зарываясь когтями в волосы, и Тарталья порывисто выдохнул в поцелуй, когда его исцелённый и снова полный силы хвост оплели драконьим. Приоткрыв глаза, он обнял ладонями лицо Моракса, и по тому мягким рассветом скользнуло любящее выражение. Тарталья остался бы в этом мгновении навечно, готовый без конца гладить его чешую и касаться её губами в ласке. Однако же очередная молния, разорвавшая черноту облаков, напомнила ему. Ему пришлось вспомнить, что время убегало гораздо быстрее, чем ему бы того хотелось. Что не были они сейчас в бухте, что не был мирный вечер перед спокойной ночью и желаемой встречей в следующий полдень. Что для них могло не наступить очередное завтра. Реальность оставалась непоколебима — тусклой, неумолимой тенью смерти она скользнула в золоте радужки, стоило Мораксу моргнуть и взглянуть на него в ответ. — Не смотри на меня так отчаянно, — проговорил тот, касаясь пальцем щеки Тартальи и стирая с неё побежавшую слезу. Судорожно сглотнув, Тарталья прижался к его губам своими, дрожащими, силясь растянуть кончающиеся секунды в новые часы, дни, недели… Моракс слегка отстранился только для того, чтобы оставить на его лбу ласковое касание. А затем прошептал: — Ты всё вспомнил, верно? Тарталья судорожно закивал, цепляясь пальцами о твёрдые из-за чешуи плечи и шумно дыша. Оплетающий его плавник хвост стянулся туже, и Моракс прошептал: — Значит, мне тоже удастся? Он застыл. На миг ему всерьёз почудилось, как весь остальной мир останавливается. Как капли дождя замирают в воздухе, так и не достигнув земли, а идущая волна застывает айсбергом. Прежде, чем он успел осмыслить, в его голову вторглась какофония — жадное, горячее и нетерпеливое желание пучины. Трофей. Её алчность была столь явной, столь полной одновременно и обиды, и яростной, практически злой благодарности, что сердце Тартальи едва не остановилось. Столь яркими были её чувства, её намерения, и впервые ему казалось, что он слышит не просто бессловесный напев, а целую тираду из бесконечного множества слов. Моргнув, прогоняя морок, он впился взглядом в лицо Моракса и открыл рот, чтобы сказать. Да только звуки не сумели сорваться с его языка, и он беспорядочно принялся писать на его чешуе всё то, чем наполонила его голову пучина. «Служение», «Договор», «Защита», «Вечность»… Было всего так много, что он принялся путаться в словах, а гудящая от чужих и своих эмоций голова оставляла от мыслей лишь обрывки. И тем не менее, его поняли. Моракс обхватил его лихорадочно пишущую руку и сжал, затем целуя. Подняв всё сильнее тускнеющий золотой взгляд, сказал: — Сегодня я умру, Аякс, — его человеческое имя соскользнуло с его губ откровением, заставляя Тарталью порывисто вдохнуть. Моракс слабо улыбнулся. — Умру или насовсем, или же обрету посмертие рядом с тобой. Он тихо вздохнул, вновь касаясь губами дрожащих пальцев Тартальи. Тот коснулся его плеча и написал то, чего не хотел, но должен был. Не смел же он позволить Мораксу по собственному желанию оказаться в том, в чём однажды он сумеет узреть ловушку. «А как же Гавань? Родная земля?» — Что ж, — Моракс с печалью посмотрел на него, улыбаясь. — Я вспомнил, каково это — быть жадным до жизни. И хочу попробовать её снова. Если за это мне придётся защищать океан и служить ему так, как служишь ты, то это совершенно ничтожная цена. Ему не удавалось вдохнуть. По щекам опять бежали слёзы, утопающие в дождевых каплях, и пальцы Моракса безостановочно стирали их. Он склонился ниже, касаясь своим лбом лба Тартальи и прошептал: — Примет ли меня океан? Тарталье не нужно было прислушиваться, чтобы знать ответ. Зажмурившись, он кивнул, и внутри груди расцвело теплом от мягкого смешка, упавшего ему на губы. Несдержанный поцелуй вышел грубым. Слишком жадным, слишком откровенно-довольным и мрачно-радостным. И хоть вина вилась на дне вновь начинающего пылать сердца, но всё равно иссыхала в объявшем тело пожаре. В той пьянящей надежде о будущем. Пучина лишь сильнее питала её, успокоив собственные порывы. Её намерения оставались очевидны, однако уже не так страшны и жестоки. По крайней мере, она настойчиво пыталась уверить в этом Тарталью, сейчас жмущегося к телу Моракса и пропадающему в его руках. Он выпил его последний вздох перед тем, как они оказались погребены под тяжестью воды. Черноту захлестнувшего отмель моря осветило золотом. Мощь океана разбилась о накрывший их небольшой купол, разом покрывшийся сеточкой тонких трещин. За ним неслись в яростной силе воды — в неумолимом желании они стремились поглотить гниющий утёс окончательно, стирая в порошок остатки умершего рифа и закручивая песок в бурю. В мимолётной тревоге Тарталья провёл ладонями по щекам Моракса. Тот приоткрыл глаза, глядя из-под ресниц, и улыбнулся бледнеющими губами. Свет узоров на его коже лихорадочно замерцал, и недолго державшийся купол разбился. Подхватив его тело, не давая быть унесённым обратно к погибающему под морской яростью берегу, Тарталья устремился к гулкому, идущему из непроглядной тьмы зову. Чувствуя, как сила наполняет плавник при каждом новом взмахе, как струится она в каждой чешуйке, как не позволяет ему отклониться от пути и отпустить тяжелеющее тело. Ещё несколько долгих мгновений когти Моракса впивались в его кожу, постепенно слабея хваткой. Ровно так, как слабело излучаемое им сияние, угасающее и словно бы поглощаемое пучиной. Позади же пена покрывала землю, смывая город и хранившуюся в нём память. Волны заполняли улицы, ломали заборы, деревья, накидывались на белые дома. Трещали стёкла под напором стихии, захлёбывалась и бурлила в отчаянной попытке земля, уносимая и порабощаемая новой хозяйкой. Трещал утёс, раскалываясь, обнажая успевшее сгнить нутро, из которого так кощунственно украли всю силу. И оно не собиралось заканчиваться. Тарталья замер, прижимая к себе обмякшего Моракса, нащупывая ритм едва-едва бьющегося, умирающего сердца. Вокруг раскинулась морская пустыня — без начала и конца, бескрайняя и наблюдающая за ними, мелко дрожащая от глубинного зова. Касаясь губами его лба, переплетая пальцы, дотрагиваясь до угасающего сияния, Тарталья разжал объятия. Ладонь Моракса выскользнула из его хватки неправильно-бессильно, и он провалился в глубокую тьму, окутавшую его одеялом. Свет его взгляда мигнул одинокой слабой звездой. И исчез. Долгие минуты тишины обратились вернувшимися воспоминаниями. Даже не закрывая глаз Тарталья всем телом ощущал эту ставшую далёкой вибрацию — звук, с каким рушился его старый дом. Стоит ему опустить веки, и он увидит то воочию. Однако же ему хватало лишь убеждённости — та, за чью жизнь он в самом деле боялся больше всего, оставалась жива. Потому он не сводил взгляда от темноты. Расширяющейся, растущей, обретающей массу, такой, от которой дно начинало сотрясаться в ответ. Сердце билось в груди — горько, с леденящим страхом и, одновременно с тем, со светлым предвкушением. Дрожь пробежалась вдоль позвоночника, когда воды наполнил глубокий, тихий, будто бы сонный рокот. А затем мрак бездны рассеялся. Свет полился реками, закручиваясь в узоры, прорастая ветвями рогов, вспыхивая искрами на чешуе. Он утекал водоворотом всё глубже, пока не окончился широким плавником на хвосте. Длинное змеевидное тело двинулось, и само море словно бы поднялось в ещё одной разрушающей всё на своём пути волне. Тарталья едва шевелился, только бы самому не пойти ко дну, когда знакомая по давнему сну морда, сейчас лишённая гривы, замерла напротив него, чуть покачиваясь. Как силясь прогнать долгий-долгий сон. И он уже ощущал это — то, как пучина сплетала их сознания тонкими нитями, знакомя заново. Даря чувство узнавания и спокойствия с отголосками тех сейчас позабытых, но обязательно в будущем заново взращенных чувств. Ранее рыдающее сердце умолкло, наконец вновь начиная тихо петь. В невыносимой тоске и желании Тарталья протянул руку, касаясь любимой твёрдой чешуи морды, дрожа губами в искренней улыбке. Моракс медленно открыл глаза, сияющие, горящие, поистине живые. В двух океанах растопленного золота, пересечённых чернильной полосой зрачка, Тарталья увидел тень прошлого мира, тень бескрайних земель и городов. Тусклые всполохи прошедших тысячелетий. В них же он видел себя, становящегося его новым настоящим и будущим. Море ревело. Долго, протяжно, ветром гоня огромные волны к берегам, зажигая на их гребнях алые огни — столь злым и яростным оно было, настолько не простившим случившегося. Всё, что оставалось после его злобы, так это размытый берег, да поглощённая земля. Утёс ухнул в океан вместе со всем городом. Провалился, оказавшись съеденным без единого шанса. В наказание. Слишком очевидное послание, как ей чудилось. Не нужно было в самом деле быть ведьмой, чтобы уловить подобное. Но кто же её послушает? Точно не разбитые утратой дома люди. Она чувствовала их копящуюся обиду — та собиралась даже не по капле. Она лилась водопадом и обещала вылиться на неё в слишком уж скором будущем. Простыми ли обвинениями или чем похуже. Пока что их сдерживало как само горе, так и воспоминания о ней. В конце концов, она была хорошей хозяйкой. Сейчас же, когда её постоялый двор смыло, а от утёса ничего не осталось, лишь глубокий провал и пенящаяся вода, она стала просто старухой с дневником. Однако же злости в ней не находилось совершенно. Сердце её было спокойно, и с именно таким спокойным сердцем она отправилась прочь той же ночью. Шум с океана не прекращался, и никто не решился её останавливать. Кроме детей, которых почти сразу поймали их родные матери. Ноги уже были не как в молодости — слишком часто приходилось ей останавливаться. Где-то там впереди её ждало… нечто. Она сама не знала, чего желала по итогу. Теперь же отчего-то ощущала она лишь покой. — Бабушка, Вы чего тут одна? — окликнул её кто-то. Молочный рассвет расцветал удивительно медленно, а по дороге, вдоль какой она шла, уже ехала повозка. Юный парень обеспокоенно взглянул на неё, останавливая лошадь и спрашивая. — Потерялись? — Нет, я на прогулке, — ответила она, прижимая к груди дневник и думая, что на подоле сохранившегося у неё платья уже порядком успела скопиться пыль. Паренёк оглядел её и улыбнулся, заменяя собой ещё не успевшее проснуться солнце. — Подвезти Вас, бабушка? Я как раз в Гавань еду! Хотите со мной? — Ну раз уж в Гавань, — протянула она, более без лишних мыслей забираясь в повозку и усаживаясь рядом с тюками с одеждой. — А зачем тебе в Гавань? Помогший ей устроится паренёк снова запрыгнул на козлы. — Да так, танцевать буду! — засмеялся он громко, когда повозка снова потащилась по дороге. — Всегда желал, вот, исполняю мечту! — Мечта это хорошо, правильно поступаешь, — проговорила она, поглаживая обложку дневника и отчего-то ощущая, как греют кожу два спрятанных под ворот памятных медальона. — А Вы зачем туда? — спросил паренёк беспечно, чуть оборачиваясь. Она прикрыла глаза, прислушиваясь к неутихающему рокоту волн с моря. В небе начинали пронзительно кричать чайки, и она ответила медленно: — Подумала, что самое время там побывать. И так её качало в незнакомой повозке, увозя всё дальше и дальше от знакомых, от некогда крепко стоявшего утёса, от родного берега и утонувших в яростном океане звёздных ракушек.

«Крепче камня стали мои руки

Одинокая луна мне подругой

Пусть прольётся самым нежным звуком

Колыбель моя с севера до юга

Милый закрывай глаза

Гори ярче Солнца на закате

Расти выше гор безмолвных братьев

Жизнь-дорога стелится, как скатерть

По делам и совести всем платит»

— Green Apelsin, «Колыбельная»