see u next fall

🧪

Мотор рыком будит условную гармонию молчащего леса, песок дороги приходится глотать случайным прохожим, а Чанбин останавливается чуть дальше, в глуши природных стен, где окна воздуха едва пропускают солнечный свет, с усилием пробивающийся сквозь тучи. Чан снимает шлем первым, слезая с чужого мотоцикла, и разводит руки, чтобы наигранно поднялась под натиском больших лёгких грудь. — Господи, ты похож на педофила, — Чанбин усмехается, и это так непохоже на его обычные эмоции. Дело лишь в утренней сонливости, улыбка Со чуть ярче обычной, запах яблок от него сильнее. — С какого это? — не возмущённое, непонимающее. — Не мог хотя бы побриться? Эти усики меня выбивают из колеи, на тебя смотреть больно. — Рад, что хоть что-то выбивает тебя из колеи. Были опасения, что ты мёртв, — и Чанбин прикусывает щёку изнутри слегка откровеннее, выдавая, что безэмоциональность Чана его беспокоит. Обычно он не позволяет себе ничего больше длинного анализирующего взгляда. — Чего такой грустный? У меня сегодня день рождения, — в груди Чана это отдаёт горько-горько, но он улыбается: — Подарить тебе что-нибудь? — Твоей компании вполне достаточно. Не ослышался? Бан молчит, не демонстрируя чудесную смекалку, но улыбается вдруг искренне, протягивая к младшему руки для объятий: — Моя ты сладость, — иронично. Чанбин бьёт его по рукам ощутимо, не чувствуя угрызений совести. Лишь капельку недовольства от узости рамок, выстроенных собственными, такими родными надуманными запретами. Но он сам вытащил друга из дома в 9 утра, зная, что тот не смог бы отказать. — Человеку, который пил из поворотников мотоцикла, слова не давали, — добрый смешок, Чан в ответ сжимает локоть Со крепче в руках, может быть, от холода. Кто знает. — Ты разбудил меня в такую рань, даже не предупредив, и теперь припоминаешь мои грешки, требуя что-то? — Требую не пить из поворотников при мне больше, ради бога. Чан не отвечает, дует губы, прежде чем сокрушённо отстраниться. В прохладе утра спрятался кусачий морок, от влажного воздуха закрываются тяжёлые веки, а глаза мокнут от усталости. Чанбин хлопает по карманам куртки в поисках пачки сигарет, и Чан молча следит, как тот закуривает. — Как давно ты куришь? — дым путается в синем тумане хвои, а Бан не знает, вредит ли он деревьям в этот момент. Хотя отомстить им за измазанные золотистой смолой руки не прочь. Тем не менее, снова с интересом давит густые сияющие капли на стволе, морща нос. — Года полтора. — Сколько? Я думал, ты не куришь, — сердце уходит в пятки, и блондин и не думает его оттуда доставать. В голове мысли роятся, особенно сильно друг в друга врезаются две — о том, что Со доверился ему и что Чан ждал этого откровения так долго. — Меньше нужно думать, получается, — такой невозмутимый, что Чан не может улыбнуться, глядя на горячий дым, что замерзает, покидая рот через щель аккуратных губ. Бан протягивает в просьбе ладонь, не до конца осознавая, просит сигарету или освободить немного места в полном горечи рта для него. — Я забыл подик. Чанбин даёт сигарету с лёгкой насмешкой во взгляде, Чан соглашается и на это, от волнения поправляя крупные кудри ломких белых нитей. Фильтр удобно ложится меж мягких губ, согретый чужим дыханием, и затягивается старший с усилием, глотая жгучий дым. Кашель, в котором он заходится мгновенно, вызывает у Со лёгкое недоумение. — Почему мы вообще сюда приехали? — Ты мой подарок. Чанбин улыбается по-доброму. Не говорит, что это их последняя встреча. Чан вытирает выступившие слёзы. Не говорит, что поступил в другой город. Поцелуй выходит пыльным и жадным. Первый и последний.