Deep in Me

Этот парень двигается так красиво, притягательно и изысканно, что Юнги взгляд не может оторвать просто физически. На танцполе столпотворение. Сотни тел со смазанными клубным полумраком и стробоскопами лицами двигаются в едином, почти пугающем ритме. Не-ра-зли-чи-мы. Но ОН вне толпы. Вне этого ритма. Обособленный от этого жуткого месива человеческих тел и конечностей. И Юнги как будто бы и правда магнитом к себе тянет. Необычный. Необыкновенный. Единственный. Юнги таких давно не видел. Возможно, никогда в принципе. Просто что есть такие – даже не представлял. И тут… такой роскошный подарок. Соблазн в чистом виде. Юнги приехал в этот клуб на встречу. Был чертовски зол и устал, зная, что из переговоров в подобном месте не выйдет ничего путного. Никогда не выходило. И этот раз вряд ли бы стал исключением. Но Чонгук так настаивал. Это же так важно для проекта его нового торгового центра. И вот… Юнги тут, вроде бы как на встрече, вроде бы как на деловой и очень важной, но не слышит ни слова из того, что так усердно втолковывают ему последние полчаса Ким Намджун и целая свора его помощников, так и жаждущих выдрать для себя кусок пожирнее. Юнги так устал. К черту. Пусть Чонгук сам грызется со своими будущими арендаторами, а у Юнги на этот вечер и эту ночь появились куда более интересные планы. Впервые за пять лет. Юнги не сомневается ни мгновения. Вообще не думает. Не объясняется, не прощается. Просто отставляет в сторону бокал с так и не тронутым виски, в котором предсмертно плещутся осколки уже почти до конца растаявшего льда, поднимается с места и молча спускается со второго этажа для вип-клиентов в общий зал. Оставляя Намджуна и всю эту оголтелую стаю его припевал в компании друг друга с округленными от изумления глазами и неэстетично отвисшими челюстями. Еще бы. От сурового и обязательного господина Мина, о котором по всей Азии слагают легенды, никто такого не ожидал. Но Юнги на всё это плевать. Он уже давно в том возрасте и статусе, когда может делать, что ему вздумается. И никто ему даже слова не скажет. Вот только обычно Юнги предпочитал играть по правилам. Но не сегодня. Не сейчас. Ведь всё, чего он жаждет и о чем мечтает в это мгновение, – оказаться рядом с парнем-наваждением. Запустить пальцы в его волосы совершенно дурацкого цвета бабл-гам. Скользнуть ладонями по изящной, обтянутой тканью просто белой футболки талии. Прижать к себе, чтобы почувствовать его тепло и запах. Посмотреть ему в глаза. И… Юнги уже лет десять мог поманить пальцем любого в этом городе и в этой стране – парня, девушку, всех сразу, и те, счастливо виляя хвостами, кидались исполнять любую его прихоть, любое желание, любой его приказ. Но что-то ему подсказывало, что с парнем-наваждением всё будет не так. Слишком независимый. Дерзкий. Таким, как он, не место в этом клубе. В этом районе. И тем более рядом с Юнги. Это как будто заставляет нервничать. Но оттого еще интереснее. Юнги не помнит, когда он испытывал подобные чувства: это странное щемление в сердце, тяжесть внизу живота, дрожь в пальцах и спутанность дыхания и мыслей – в последний раз. Так по-живому. Так приятно. Так по-настоящему, что почти страшно. Он без труда лавирует в толпе. Многие узнают господина Мина, почтенно расходятся, уступая дорогу. Особо рисковые – кидаются в отчаянной попытке привлечь внимание (нет, ну а вдруг случится то самое, чудо чудесное, как в сказке, где с первого взгляда и навсегда, долго и счастливо), но сегодня у каждого тут, кроме самозабвенно танцующего парня с волосами цвета бабл-гам, без шансов. Юнги притянут, ошарашен, зачарован, ошеломлен, испуган. Юнги почти влюблен и думает, что его гордость не переживет отказа. Но две прекрасные госпожи – судьба и удача – сегодня милостивы к нему. Как и всегда. Парень-наваждение Юнги, когда он обнимает того со спины, не отталкивает, со смехом оборачивается к нему и с хитрым прищуром, изучив черты его лица, внезапно целует. Неумелым, прогорклым, с привкусом самого дешевого виски с колой поцелуем. Юнги никогда не нравилось подобное. Любовь к роскоши, изяществу и вкусу у него в подкорке и в каждой клеточке сердца и тела. Это его почва, его стихия, его среда. Он так выращен и не знает и не хочет иного. Но сегодня всё не по плану. И Юнги так нравится. Этот отвратительный поцелуй кружит голову и мир вокруг, всё вдруг на 180 градусов переворачивает и… внезапно заканчивается? Слишком уж внезапно. Парень-наваждение смеется. Гипнотизирует Юнги своими пьяными, воспаленно-красными, то ли плохо накрашенными, то ли поплывшими после слез глазами, в которых столько отчаяния и боли, что кричать хочется. Юнги с удовольствием бы стер подушечками больших пальцев эти черные круги дешевой туши и карандаша с болезненно бледной кожи. Уж такой, как Юнги, грязи точно не боится. А еще забрал бы всю эту бездонную тьму со дна глаз напротив себе. Уж такой, как Юнги, с этим точно справится. Ведь его сердце – пробранный насквозь вечной мерзлотой камень. И о него без труда расколются в мелкую крошку и исчезнут даже самые сильные, безнадежные и безысходные боль и отчаяние. Но если бы всё было так однозначно и просто. И решалось по одному желанию и щелчку пальцев. Увы. Юнги криво, одним уголком губ ухмыляется, сглатывая внезапно накатившие тошноту и горечь, и позволяет парню-наваждению увлечь себя в странный, нелепый, похожий скорее на ритуальный, чем обычный, клубный танец. Юнги не танцует. В принципе. Потому что не умеет. Ему просто не нравится. Но сегодня, с этим парнем, с самим Юнги всё и правда иначе. Сколько часов они проводят на танцполе? Один? Два? Три? Пять? Десять? Целую бесконечность. Юнги и не подумал бы никогда, что сможет танцевать так долго, так самозабвенно, увлеченно, нескромно. Отдавая всего себя и ничего не требуя в ответ. Наслаждаясь каждым мгновением и каждым движением. Видя и ощущая в этой толпе лишь себя, музыку и своего партнера. До последней капли сил. Когда ты внезапно понимаешь, что так устал и исчерпан, что готов рухнуть прямо здесь на месте и никогда больше не двигаться. Просто превратиться в камень и лежать среди этих жалких людишек и их суеты целую вечность. И Юнги с удовольствием бы, но парень-наваждение не дает ему сделать этого. Снова смеется и снова, оплетя его своими руками, целует. Уже куда более приятно, нахально, смело, а затем, схватив Юнги за руку, тянет его куда-то за собой, вслед, с танцпола. Куда? Бар? Туалет? Нет, второй этаж. Юнги прекрасно знает, что там, но вот парень-наваждение – откуда? Так много вопросов – и ни одного ответа. Они вообще обходятся без слов. В одном из тускло освещенных коридоров за рядом черных матовых дверей скрыты приватные комнаты. Слишком очевидно и пошло. Юнги ненавидит подобные места и никогда никого туда не водит. И себя водить не позволяет. Никогда прежде не позволял. Никому. Заниматься сексом в подобном месте – моветон. Любой дешевый мотель и тот будет лучше. Но сегодня игра идет не по его принципам и планам. С парнем-наваждением всё иначе. Из памяти Юнги его жизненные принципы и убеждения, он сам, его личность стираются, как простой карандаш с тяжелой мелованной белой бумаги хорошим ластиком, и он, завороженный, позволяет парню-наваждению делать с собой всё, что тому пожелается. Безропотно и покорно поднимается с ним на второй этаж, чувствуя все эти сальные, «понимающие» взгляды в спину и смешки. Разрешает затянуть себя в одну из этих опошленных не сотнями, а тысячами безразличных мимолетных оргазмов, где партнеры не знают даже имен друг друга, комнат и неотвратимо защелкнуть за собой тяжелый замок-щеколду. Два оборота. Из обстановки – лишь черные стены и пол, зеркальный потолок с тусклыми лампочками подсветки по периметру и огромная, застеленная черным бельем сомнительной свежести кровать. Но разве это имеет значение, когда парень-наваждение Юнги на эту самую кровать толкает и, усевшись к нему на бедра, над ним нависает. Обычно Юнги ведет. Везде. И в жизни, и в постели. Но сегодня день-наоборот. И Юнги снова подчиняется. Позволяя парню-наваждению солировать в этой партии. Ведь тот с такой легкостью вписывается в эту роль, словно был для нее всегда предназначен. А может, и правда так? И Юнги должен не подчиняться никому, кроме этого парня? Эта идея так хороша, что у него щекочет в низу живота. Или это от тепла чужих бедер, обжигающих даже сквозь столько слоев ткани? Или от их третьего поцелуя? Превосходного. Иссушающего, жадного, с солоноватым привкусом чужих слез и похоти – самое то для подобных обстоятельств и комнаты. Язык парня-наваждения орудует во рту Юнги, как у себя дома. Как будто так всегда и было. Как будто так надо. Его пальцы зарываются в укладку Юнги и нервно запутываются в его волосы. Жадно скользят по лицу, как будто их хозяин пытается что-то нащупать. Гладят скулы, шею, ткань слишком дорогой рубашки от «Армани» и пиджака, наконец-то добираясь до вожделенной пуговицы. Цель одна и четкая – раздеть, добраться до голой кожи и гладить, трогать, щупать, целовать, красть чужое тепло себе, даря наслаждение и заставляя Юнги выгибаться от этих жадных неумелых ласк и мурчать котом. Так первобытно. Без капли эстетики. Так восхитительно и так волнующе. Юнги так этого хочется. Слишком сильно для случайного секса со случайным партнером, поэтому он, перехватив руки парня-наваждения и заставляя того зашипеть от раздражения, эту прелюдию внезапно останавливает и отстраняется: – Ты уверен? Не самая лучшая первая фраза для знакомства. Его голос звучит так жалко и хрипло, что хочется поморщиться. К чему это? Юнги и сам не знает. Но уверен, что не простит, если этого не спросит. Так нужно. Так правильно. Да, эта ночь не по его привычным правилам, но… хотя бы это. Он должен. Обязательно. – Более чем, – парень-наваждение недовольно щурится и выдыхает. Его голос такой же красивый, как и он сам. Похож на перезвон хрустальных колокольчиков на ветерке где-то на вилле на берегу океана. А он этим голосом может стонать от удовольствия… Мысли Юнги плывут совсем не в ту сторону. Нет, в абсолютно правильную. Туда, куда должны плыть мысли любого нормально человека в таком положении. Но не Юнги. Наверное, прав Чонгук и он действительно тот еще душнила, способный обломать любой кайф, даже себе самому, но следующие слова с губ Юнги сами собой изнутри выдираются, с губ срываются: – Точно? Что бы с тобой ни произошло, время всё исправит и вылечит, но что мы сделаем сегодня – уже никогда не изменишь и не отменишь. Это звучит так пафосно и слишком по-старчески. Но так правильно. А с этим парнем-наваждением нужно только правильно. Юнги так чувствует. Всё понимает. Но парень-наваждение с ним не согласен. Усмехается и отрицательно головой качает: – Я хочу этого. Ты даже не представляешь, насколько сильно, – и, склонившись, в губы Юнги вновь иссушающим поцелуем впивается. Ни имен, ни возраста, ни даже подобия светских бесед – к чему эти разговоры? Зачем они тут – им обоим понятно. Парень-наваждение робкий, как настоящий девственник, но такой страстный и отчаянный, дрожащими пальцами с пиджаком Юнги всё же справляется, и даже препятствие в виде еще более мелких пуговиц на рубашке не без труда, но преодолевает. Белый шелк ткани послушно соскальзывает на не самый чистый пол, обнажая то, что мало кто видел. Покрытый густой насыщенной вязью татуировок торс. Сухощавый, но накачанный и полный силы. Таким, как Юнги, нужно быть сильными – иначе сожрут, только так в их жизни и их бизнесе. – Как красиво, – вздыхает парень-наваждение и, чуть отстранившись, яркую вязь рисунков на чужом теле восхищенно разглядывает. Скользит по ней кончиками пальцев, изучающе, заставляя Юнги дрожать и покрываться мурашками. От макушек и до пяток. Как будто Юнги пятнадцать и это его первый раз. Как будто парень-наваждение никогда прежде не видел татуировок. А может и правда не?.. Не таких огромных и замысловатых точно. Это привилегия исключительно их клана, подобравших под свое крыло всех лучших мастеров. Отец и Чонгук постарались, их тела и вовсе были похожи на шедевр из какой-нибудь модной картинной галереи, которыми владели все эти претенциозно-аристократичные семейства. Кожа парня-наваждения наверняка чиста, как лепестки только-только распустившегося цветка лотоса. Юнги готов поклясться. Каким бы страстным, напористым и смелым тот ни пытался казаться. Но Юнги видел, что перед ним сущий ангел. Невинный, смущенный, растерянный и очень-очень отчаявшийся. Пользоваться таким – чистая мерзость. Но вот сам Юнги ангелом не был и уже просто не мог остановиться. Увы. – Это что-то значит? – Голос парня-наваждения стал ниже и куда более волнующим. Настолько, что суть вопроса ускользает от Юнги и доходит до его распаленного сознания лишь с третьей попытки. Разумеется, его татуировки что-то значат. Всё. Всю его жизнь. В них история его рождения, принадлежность к клану, его статус и место, история его становления, все его достижения. Его проклятия и защита. В семье Мин так принято. И кто он такой, чтобы идти против веками установленных традиций. Вот только сейчас, когда прохладные кончики пальцев парня-наваждения скользят по его пылающей коже, Юнги совсем не готов говорить об этом. Не время и не место. Поэтому он лишь хрипло выдыхает: – Да, значат, – и затягивает парня-наваждение в очередной удушающе сладкий поцелуй. Всё смешивается. Губы. Руки. Пальцы. Прикосновения. Страсть, жадность, нежность. Белая футболка парня-наваждения, едва не треснув по швам от напора Юнги, летит куда-то на пол, к его рубашке. Туда же отправляют брюки от костюма и джинсы, две пары белья и носков. Больше, как можно больше обнаженной кожи и касаний, рассыпающихся по ней болезненно-красными следами. Юнги кажется, что он сходит с ума. От вкуса парня-наваждения, его запаха, тепла и стонов, которые и правда звучат лучше любой музыки. Это так хорошо, что не передать словами. Юнги еще никогда и ни с кем не был так бережен и нежен и так жаден одновременно. Ему хочется всё больше и больше, почти грубо и жестоко. Но он осекает себя, заставляет держаться, прекрасно видя и чувствуя, что парень-наваждение еще девственник. Маленький, глупый, отчаянный. В любой другой день с любым другим Юнги не стал бы даже связываться, но сегодня… всё и правда по-другому. Совсем. Юнги выцеловывает кожу на плоском подтянутом животе с проступающими кубиками и косыми мышцами почти отчаянно. Заставляет парня-наваждение сесть на край постели, чтобы было удобнее стоять перед ним на коленях и рисовать языком узоры на самых совершенных в мире бедрах, на белоснежной коже, которую еще никто и никогда не касался так, как касался сейчас Юнги. Взгляд расфокусирован. Чувства и мысли, весь здравый смысл – тоже. Но внезапно в сознание Юнги врываются шрамы и синяки. Везде на ногах у парня-наваждения. Колени, голени, ступни. Выглядит ужасно и так совершенно и желанно одновременно. Хочется целовать и ласкать каждый из них. Юнги это пугает, но он просто не может остановиться и сдержаться. Что для кого-то уродство – для другого главный шедевр искусства в этом мире. Парень-наваждение – искусство во плоти. Юнги готов поклясться. И на коленях перед ним молиться. Он уже почти. – Спортсмен? – пальцы сами собой тянутся к толстому рубцу шрама на острой коленке и гладят его, ласкают так нежно, что дыхание парня-наваждения в который раз за этот вечер и ночь срываются. Но то ли еще будет. Это лишь начало. – Нет, балет, – в его кривой ухмылке и голосе столько боли, что это почти осязаемо. Едва ли не больше, чем те шрамы, что Юнги сейчас гладит. Значит, танцы. Балет. Идеальная профессия для наваждения. Юнги даже не удивлен. Удовлетворен. Слегка мрачно. – А ты? – в голосе парня-наваждения ни капли любопытства. Это просто ответная вежливость, поэтому Юнги даже не старается, просто выдыхает: – Бизнес. – Я так и думал. Это разговор схлопывается так же быстро, как и начался. Не суть. Не важно. Не сейчас. Значение имеют лишь губы и язык Юнги, которыми тот эти совершенные в своем несовершенстве ноги целует, ласкает, исследует. Парень-наваждение стонет. Сначала тихо и неуверенно, но чем дальше – тем чаще срываясь на крик, а когда губы Юнги внезапно накрывают головку его уже давно стоящего, сочащегося смазкой и молящего о внимании члена, и вовсе срывается на всхлип. Юнги не гуру минета, он делает его слишком редко и неумело, но парню-наваждению для звезд перед глазами и первого, невыносимо оглушительного оргазма и этого хватает. Такой неопытный. Такой сладкий. Просто невозможно оторваться. Юнги и не пытается. Следом за первым почти сразу следует второй. Сколько вообще за ту ночь было этих оргазмов? Пять? Десять? Двадцать? Больше? Они оба даже не считали, потерявшись во времени и пространстве. Для всех и вся в этом мире, кроме друг друга. Касания. Губы. Руки. Кончики пальцев. Поцелуи. Проникновения. Глубже. Сильнее. Жаднее. Глубоко. Мокро. Так жарко. Стоны всё тише и хрипше. Остатки голоса срываются вместе со скользящими по вискам и вдоль позвоночника каплями потом. Никакой эстетики. Только что-то магнетически первородное, заложенное самой природой. Так хорошо и сладко, что хочется орать всё громче, задыхаясь от наслаждения. Но голоса уже нет. Весь закончился. Воздуха и сил терпеть – тоже. Жадность, бесконечная жадность получить всё и сразу. Выкручивает. Скручивает. Разламывает. Досуха выпить друг друга. До последней капли на донышке. Юнги никогда такой жажды ни к кому и ни в ком не испытывал. Но этой ночью он с парнем-наваждением утолил ее сполна. Хотя знал, что утром всё вернется заново. Не захотеть повторения подобного – невозможно. Не захотеть пережить это сладостное наваждение еще раз – немыслимо. Желание обладать парнем-наваждением всецело и всегда – безумие. И Юнги его уже испытывал. Это было не в его правилах. Обычно одного раза, чтобы удовлетворить его интерес, было достаточно, но… Сегодня, с этим парнем-наваждением, всё совершенно по-иному. И это изменило для Юнги слишком многое. Уже навсегда. Безвозвратно. Потеряв остатки сил и, подарив друг другу по последнему поцелую и оргазму, они оба, держась за руки, почти синхронно рухнули на сбитые в ком влажные простыни, так приятно холодящие огнем горящую кожу, которая еще долго будет хранить следы этой ночи и их касаний. На разговоры просто нет сил. Да и нужны ли они? Им бы отдышаться да унять шкалящий пульс, но от касания теплых нежных пальцев парня-наваждения дыхание Юнги восстанавливаться не собирается. Нет, Юнги все-таки нужно сказать. Хоть что-то. Чтобы убедиться в том, что происходящее – реально. Поставить на этот слишком сладкий и завораживающий сон хотя бы иллюзорную печать нормальности. Поэтому, изо всех сил сопротивляясь волнами накатывающей неге и до дрожи приятной опустошенности, он всё же собирает остатки воли и сил и представляется: – Юнги. Меня зовут Мин Юнги. Потому что так надо. Так правильно. Так обязательно. Потому что в ответ ему хочется услышать имя восхитительного палача, что так легко, как по маслу, всего одним плавным движением окончательно и безоговорочно снес ему голову. Поразил насмерть и навсегда. Но ответом Юнги стали лишь нарушаемые пробивающимися сквозь толстые стены отдаленными звуками толпы и музыки и сладким сопением молчание и тишина. Парень-наваждение просто взял и уснул. Свернувшись клубочком у Юнги под боком и почти по-младенчески замусолив во рту кулак. И лишив Юнги возможности узнать его имя. Ну ничего, они поговорят об этом завтра. Ведь сегодня всё не по-привычному, и Юнги впервые в подобном месте после секса с парнем, чье имя ему неизвестно, решает остаться. Ему хочется. Спать рядом со своим личным наваждением. Обнимать его. Вдыхать запах. И… проснуться. Вот только просыпается он спустя ровно четыре часа в одиночестве. Слепо щурится, как потерявший мать новорожденный котенок, щупает всё еще хранящие тепло чужого тела подушку и простыни в отчаянной попытке отыскать того, кто его бросил и… сбежал? С Юнги еще никогда подобного не случалось. Он всегда уходил сам, а тут… Разве так бывает? С ним? Сначала он растерялся, потом пришел в ярость, а потом… начал делать то, что делал всегда, когда был чертовски зол, – действовать. Отец и наставники именно так его выдрессировали. Уже к обеду, принявший душ, переодевшийся, приведший себя в порядок и оказавшийся в самой привычной для себя локации – в своем кабинете в центральном офисе их корпорации, Юнги изучал заботливо положенную перед ним папку с пока еще небольшим, но очень информативным досье. Пак Чимин, 22 года. Город рождения: Пусан. С фотографии на Юнги смотрел парень-наваждение, который даже на формальном фото для документов выглядел так, что поясница Юнги покрывалась мурашками. Студент первого курса университета искусств. Факультет хореографии. Специализация: балет. Значит, не соврал. Это Юнги нравится. Как и всё остальное. Хотя… нет. Чем дольше он читает, тем сильнее хмурится, до крови прокусывает губы. Юнги был прав. Его хваленая чуйка не подвела и тут. Парень – не наваждение, а сущий ангел. Круглый отличник. Упорен, дружелюбен, скромен, усерден и трудолюбив. Учится, работает, чтобы помогать уже пожилой маме, всё свободное время посвящает волонтерству и танцам. Подает большие надежды, очень талантлив. Его впереди ждет длинная, долгая, полная лишь счастья, взлетов и успехов жизнь. Такие, как Пак Чимин, в их жизни – капельки солнца во плоти, бриллианты. И таким, как Мин Юнги, рядом с ними не место. Ни при каких раскладах. Юнги слишком взрослый и рассудительный, слишком трезво мыслит, слишком хорошо знает свою жизнь и ту изнанку мира, на которой она проходит, чтобы таких простых и очевидных вещей не понимать. А еще... Пак Чимин так сильно ему понравился, в самое сердце запал, до бабочек, что Юнги их катастрофическую несовместимость, исключительно ради парня-наваждения, его безопасности, счастья и благополучия, даже не собирался отрицать. Как бы ему ни хотелось, чтобы их совместная ночь превратилась в целую совместную вечность, всё, что Юнги себе может позволить, – это издалека, через два стекла – машины и витрины книжного кафе, в котором парень-наваждение по вечерам подрабатывает, – на него в последний раз полюбоваться. И узнать причину того, почему Пак Чимин вчера был так сильно расстроен, и сделать так, чтобы в его жизни больше никогда не было причин для слез и всяких глупостей. Юнги не может быть рядом с ним, но вот быть ангелом-хранителем для этого ангела во плоти ему никто не мешает. Не посмеет. С того дня в жизни Пак Чимина что-то начало неуловимо меняться. Он родился в обычной семье и рос обычным ребенком, который жил, дышал и мечтал лишь об одном – сцене и танцах. И делал всё для исполнения своей мечты. Прилежно учился, проводил сотни, нет, тысячи часов в году в танцевальных классах, стирая ноги до кровавых мозолей и перетруждая мышцы до жутких болезненных судорог, изводя своим упорством, ослиным упрямством до изнеможения и себя, и преподавателей. Каждый раз, спотыкаясь и падая без сил во время очередного фуэте, Чимин находил в себе силы подняться, потому что знал, что там, где-то далеко-далеко впереди, его ждут сцены лучших театров, зрители и сольные партии в шедеврах великих мастеров музыки и драматургии. И танцы, танцы, очень много танцев. Это то, что позволяло Чимину находить силы, дышать, танцевать, двигаться вперед, всё двигаться и двигаться. Не сдаваться. Не отступать. Ни шагу назад. Это то, что позволило Чимину смириться со смертью отца и слишком стремительно наступившей старостью и болезненностью матери. Это то, что позволило Чимину, несмотря на тяжело переживаемое горе утраты и все финансовые трудности, закончить школу с отличием, блестяще сдать экзамены и оказаться в списке лучших. Это то, что позволило Чимину поступить в лучший университет искусств в стране и буквально выгрызть для себя полную стипендию и обеспечение. Это то, что каждое утро заставляло его подниматься и открывать глаза, но… в какой-то момент эта схема сломалась. Вообще всё сломалось. Его жизнь. От и до. Чимин всегда знал, что он если не красивый, то очень симпатичный, привлекающий внимание и взгляды. Запоминающийся. Сначала ему об этом твердили мама, бабушки и все тетушки. Потом друзья, знакомые, одноклассницы. Просто незнакомцы в соцсетях в комментариях под редкими весьма непритязательными, на взгляд Чимина, фото. Чаще всего из зала. Без единого фильтра и грамма фотошопа. Чимин просто не умел всё это. Да и не старался вовсе. Как и нравиться кому-то. Для него всё это было… неважно? Это не танцы. Но это как будто совсем не мешало всем остальным любить его. Чимин и правда нравился очень многим. Даже слишком, на его взгляд. Девушкам. И парням тоже. Его возраста, чуть младше и чуть старше, но в основном ровесникам. Со временем он научился принимать это как данность и отстраняться, отмахиваясь от новых поклонников, как от назойливых мух, и всецело посвящая себя учебе и маме, и вроде бы всё наконец-то устаканилось и наладилось и шло своим чередом, но… беда пришла оттуда, откуда Чимин совершенно не ждал ее. Он понравился одному мужчине. Очень сильно. И этот мужчина был очень сильно старше его по возрасту. Но проблема была даже не в этом, а в том, что этот мужчина был совсем не просто каким-нибудь мужчиной. А ректором университета, главой попечительского совета, преподавателем и наставником Чимина. До оскомины банально и пошло. И отмахнуться от него, как от всех остальных, было далеко не так просто. Невозможно. Чимин всегда был далек от отношений. Они правда не интересовали его. И пусть он уже давно и ясно понял для себя, что девушки его не привлекают, но… это всё? Он никогда и ни с кем, кроме танцев, не встречался. И, честно говоря, его всё устраивало. Каким там это модным словом называется? Асексуальность? Да, кажется, Чимин был именно таким. Люди в эмоциональном и физическом плане его совершенно не привлекали. Скорее даже, наоборот, чаще раздражали и отталкивали. Действительно, мухи. Надоедают и надоедают. Но мистер Ким… оказался исключительным случаем. Совершенно пугающим. Его становящиеся всё более и более откровенными намеки, постоянные знаки внимания, настойчивость причиняли Чимину очень много проблем и дискомфорта. И правда не просто отвлекали, а пугали. До панических атак и молчаливых истерик ночью в подушку. Так, чтобы никто не слышал и не знал. Особенно мама. Чимин, конечно, пытался игнорировать всё это, притвориться полным идиотом и делать вид, что он ничего не понимает, наивно веря в то, что этого хватит и рано или поздно мистеру Киму надоедят игры в одни ворота, но… Нет. Он был из тех, кто получает желаемое любой ценой. Поэтому, вызвав Чимина к себе в кабинет, он силой взял то, чего так сильно жаждал. Вернее, взять попытался. Но не вышло. Чимин не позволил. Не сдался. Он дрался, кричал и изо всех сил сопротивлялся. Поднял дикий гвалт, заставив всех, кто еще в столь поздний час был в университете, на шум сбежаться, но смог. Отбился. Чимин знал, шмыгая распухшим сломанным носом и сжимая разбитыми пальцами разодранную футболку, что это неправильно. Так быть не должно. Этот человек должен понести наказание. Он пытался поднять скандал и добиться справедливости, но его быстро остудили и объяснили, что в реальной жизни всё не так. Кто он? Нищий студентишка, учащийся на подачки от богатых спонсоров. И кто такой мистер Ким. Гений балета, настоящая звезда, миллиардер, филантроп, лучший из лучших. Деньги, известность, статус, связи, репутация. У этого человека было всё. А Чимин… Чимину просто нечего было ему противопоставить. Вот и всё. Скандала не случилось. Его даже не замяли, а просто не дали начаться. А Чимину совершенно открыто намекнули, что в таком престижном заведении подобным упрямым и склочным особам не место. И что в следующем семестре стипендия ему не светит. Как и бесплатное и даже платное обучение (на которое ему всё равно до пенсии работать, ха-ха) в любом мало-мальски приличном вузе в стране. Во всей Азии. Да и о работе в театре даже уборщиком ему не стоит мечтать. Только зритель на самых дальних местах на галерке – вот и всё, что его ждет. Ну и еще работа кассира или официанта, ведь он так отлично с ней справляется. Деньги, известность, статус, связи, репутация. Чимин думал, что подобное решает всё лишь в книгах и дорамах… Но реальность оказалась к нему слишком жестокой. Нет, он был борцом. И, несмотря на гнусные шепотки вокруг, издевательства преподавателей и откровенные насмешки, каждый день шел в университет, гордо задрав голову. Учился и тренировался как проклятый, пусть и понимал, что это конец. С ненавистью смотрел в полные неприкрытой издевки глаза мистера Кима, который в красках при всей группе расписывал, какая он бездарность и что после первой же сессии вылетит. Не сдаваться. У Чимина было еще целых три месяца. Они отправил заявления во все колледжи и университеты, которые хоть мало-мальски соответствовали его специальности, даже в те, которые раньше в его ногах ползали, умоляя его почтить их своим присутствием, а он лишь брезгливо открещивался. И везде получал отказ. И когда в очередной день ему пришло сто тридцать второе письмо, полное вежливо-безразличного «Простите, но на данный момент донабор студентов не ведется», и когда мистер Ким озверел настолько, что влепил ему пощечину при всех, сто тридцать второй раз за занятие обозвав никчемным танцором и полной бездарностью, Чимин просто не выдержал. И решил справиться с проблемами способом, которым никогда прежде не пользовался. Однако героям в дорамах он помогал (хотя чаще всё еще больше запутывал), поэтому Чимин подумал: почему бы и нет? Ночной клуб. Много алкоголя. Последние от зарплаты деньги. И всякие глупости. Если он не попробует, то и не узнает, насколько этот способ хорош? Чимин решил, что стоит. А вдруг всё и правда завтра наутро чудесным образом решится? Если гореть – так дотла, никак иначе. Возможно, он просто подсознательно выбрал столь изощренный способ самоубийства, отправившись в один из самых злачных районов в клуб с одной из самых дурных в городе репутацией. Говорили, что там обычно тусуется вся мафия – от проституток и наркодилеров до клановых шишек. Но Чимин ничего подобного не увидел. Обычный клуб. Громкая музыка. Полумрак. Стробоскопы. Много людей, танцев и дешевого алкоголя. Адская смесь запахов: потные людские тела, сотни ароматов духов, перегар, сигареты и еще что-то, сливающееся в тошнотворно-дурманящее нечто. Всё, что нужно, чтобы расслабиться. Всё, что нужно сейчас Чимину. Он впервые пил алкоголь. И сразу столько, что сознание моментально куда-то уплыло. Он смеялся, танцевал, пел и много плакал. Чимин знал, что чертовски глупит и подвергает себя опасности, но просто не мог остановиться. Не собирался. Ему всё нравилось. Все эти глупости… то, что он делал той ночью с тем мужчиной, имя и лицо которого алкоголь стер из его памяти, как весенний дождь смывает грязные разводы со стекла. Чимин ни о чем не жалел. Он еще ни разу в жизни не был таким ярким, открытым, смелым. Эгоистом. Для себя. Ему еще никогда так хорошо не было. Чимин и не думал, что может жить ТАК. Гореть и чувствовать каждой клеточкой тела такое наслаждение, что хорошо и плохо одновременно, что в нем, как в серной кислоте, на атомы растворяешься и собираешься заново. Честно говоря, после той ночи в клубе, Чимин вообще жить не планировал. Он знал, что не переживет эту ночь. Что после скинется с моста или повесится, выбрав самый легкий путь избавления от проблем. Но всё… вышло не так. Протрезвев и с ужасом поняв, что он уже натворил и что еще собирается, Чимин внезапно подумал про маму. И про то, что она останется совершенно одна. Что он не такой. Что так не может. Что это всё не для него и не про него. Чимин всегда боролся. Не сдавался. И ему не нужно было делать этого и сейчас. Да, пусть ему не светят танцы, сцены и театры. Но у него есть мама и он сам. К тому же кто-то должен работать и официантом, а он вполне себе неплохо справлялся. И мама будет любить его любым, он сам – нет, но она – даже полным неудачником, уборщиком или официантом. Идиотом, который, надравшись в клубе паленого виски, лишился девственности с человеком, имени которого даже не знал и лежать с которым сейчас в одной постели было слегка противно. Мама примет, поймет и будет любить его любым, он сам – нет, но она – да. Это мало, но всё же утешало. И это был хоть какой-то просвет и намек на план. Но сначала Чимину нужно было выбраться из всего того дерьма, в которое он сам себя загнал. И он не нашел лучшего способа, чем, тихонько собрав свои изувеченные вещи, которые выглядели так, как будто их какой-то гигантский кот то ли драл, то ли жрал, просто взять и молча (кто бы знал, скольких трудов ему стоило сдержать болезненные охи и вздохи) сбежать. Чимин еще никогда ни от кого не сбегал. Особенно таким позорно-трусливым способом. Но от незнакомца из клуба, с которым они ночью творили такое, о чем и думать-то стыдно, а щеки тут же заливает краской и предательски начинает тянуть в низу живота, всё же сбежал. Это явно не тот человек, знакомство с которым продолжать стоило. У Чимина и без того проблем и терзаний предостаточно, а этот… так, просто лекарство, которое было ему очень нужно, но лишь единоразово. И которое вдруг самым причудливым образом вдруг… сработало? Чимин думал о маме. Строил какие-то планы. Думал о сегодняшней смене на работе и о том, как полечить свою несчастную задницу, что такого туда намазать, чтобы не было так больно и он мог нормально посетителей обслуживать. Он больше не мечтал о мостах и петлях. Думал о вещах более приземленных и жизненных. И… в какой-то момент всё внезапно стало налаживаться? Как будто кто-то там наверху внезапно снова взял Чимина под свое крыло и вернул ему удачу и благословение. Ровно через две недели после той ночи, оставшейся в памяти и влажных снах Чимина навеки, ректора Кима внезапно со скандалом выгнали из университета из-за его многочисленных нарушений, без подробностей и объяснений, очень быстро, в несколько часов найдя куда более достойную кандидатуру на его место, а Чимину продлили его стипендию. Еще до начала сессии. И сразу до конца обучения. Очень странно, но Чимин не стал задавать лишних вопросов, чтобы не спугнуть внезапно обвалившееся на него благоденствие. Все эти бурлящие вокруг него обсуждения и грязные сплетни стихли, ведь у местных стервятников появились темы для обсуждения куда поинтересней, а преподаватели и одногруппники стали относиться к Чимину так же, как и раньше, как будто бы ничего и не было. Все всё прекрасно помнили и знали, но изо всех сил изображали нормальность. Однако Чимина снова мало интересовали все эти межчеловеческие отношения. Просто он понял, что ему в этом гадюшнике можно доверять лишь балету. И он со всей страстью ему отдался. И без труда сдал свою и первую, а затем и вторую, и третью, и четвертую сессию, раз за разом отстаивая звание лучшего из лучших. Получил предложение от главного театра страны и блестяще прошел практику, став самым юным танцором в истории, которому предложили рабочий контракт – да, всего лишь в массовке, но на сцене! По-настоящему. Свою первую главную роль Чимин танцевал в день своего выпускного. Собственная премьера – слишком роскошный подарок для только-только окончившего университет танцора. Практически немыслимый. Но… это было лишь начало. Карьера Чимина так стремительно взлетала вверх, что ему даже не завидовали, лишь с благоговением наблюдали за его полетом. Главные сцены мира. Именитые режиссеры. Лучшие театры, спектакли и роли. Чимина как будто и правда поцеловал в лоб сам Господь, даровав ему свое благословение. Нет, каждый раз отсчитывая удары собственного пульса перед выходом на сцену, Чимин знал, что заслуживает этого. Он так много старался, он так много работал, он хорош, талантлив, просто безупречен. Лучше и правда просто не найдешь. Но… его словно не покидало какое-то странное ощущение. Было что-то неправильное во всей этой стремительности. Чимин чувствовал это как всегда сбитыми в кровь кончиками пальцев ног, оно было рядом, витало в воздухе, но ухватить – просто невозможно. Он пытался – не получалось. Эта новая жизнь, круговорот событий, вся эта стремительность и насыщенность: смена стран, городов, декораций, костюмов и людей вокруг – сбивали Чимина и его интуицию. Во всем этом вихре его жизни было лишь две стабильности – неизменная улыбка мамы и ее объятия после каждого спектакля, ведь она неустанно следовала за ним, любила и поддерживала в этом ярком круговороте и буйстве жизни; и вторая – огромные корзины полевых цветов, которые Чимину неизменно доставляли в гримерку после каждого выхода на сцену. Неважно, студент он из массовки или мировая знаменитость, танцующая главную роль. Начиная с его самого первого выхода на сцену и по сей день. В любой стране, в любом городе, в любую погоду и время года Чимин получал яркие, одуряюще пахнущие, такие простые, такие красивые и так подходящие ему цветы. Горячо любимые. Но вот кто был их отправителем? Чимин не знал. Сначала цветы ему просто нравились, он был смущен и восхищен, наслаждался завистью, ведь никому из труппы, кроме него, таких букетов больше не дарили. Даже их звездным примам, а тут простой студент – и столько внимания. Чимину (и не только ему, но и всем его коллегам, особенно женского пола) было до невозможности любопытно, кто же так сильно любит его и балует. Они всем коллективом пытались выяснить имя отправителя, высматривали из-за кулис, нет ли кого-то с такими цветами в зале, ловили и пытали курьеров, охрану, даже звонили в салоны, что эти букеты составляли, но всё без толку. Отправитель пожелал остаться анонимным. Ни записки. Ни открытки. Только охапки одуряюще пахнущих цветов. И всё. Никто ничего не знает, не может сказать, не видел. Ну просто мистика. И в какой-то момент Чимина эти букеты стали пугать и напрягать. А что если это какой-то маньяк или сталкер? А что если однажды он захочет его отравить? В какой-то момент Чимин накрутил сам себя до такой степени, что наотрез отказывался букеты эти принимать, но быстро понял, какая это глупость. Если бы тот человек хотел причинить ему зло – уже давно бы это сделал. А Чимину всегда так сладко спалось под сладкий аромат поля, солнца и лета в стенах даже самых неуютных гостиничных номеров. С этими цветами он чувствовал себя как дома. Отправитель букетов дарил ему не просто знак внимания, а именно это, и Чимин… просто решил всё отпустить и наслаждаться. Без всяких метаний, терзаний, расследований и вопросов. И удивительно, но ему удалось продержаться целых три года, прежде чем он, гонимый новым приступом невыносимого любопытства, разместил в соцсетях фото очередного букета и не бросил его отправителю открытый вызов-манифест: «Если ты не жалкий трус, то приходи и наконец-то встреться со мной лично», прекрасно зная, что если он захочет – сможет. Вот только таинственный аноним не захотел. Или не смог? Не увидев никого незнакомого на пороге своей гримерки на следующий день, Чимин был почти физически разочарован. Букета тоже не было. И через день. И еще через день. Цветы и их отправитель пропали на целых три месяца, лишив Чимина не только душевного покоя и равновесия, но и еще чего-то очень важного. Лета, солнца, сладкого сна, чувства дома. Невыносимо. Неприятно. Больно. Очень. Но Чимин всегда был сильным. Он и с этим справился, переборол в себе, выжил. Научился жить без таинственного анонима и его букетов. Еще никто из-за подобного не лишался жизни. Даже чувств. И Чимин не планировал. Ровно до того самого момента, пока после оглушительной лондонской премьеры «Сна в летнюю ночь» на пороге его гримерки внезапно не появился мужчина, который… Чимину с того самого клуба каждую ночь снился. С букетом ромашек, колокольчиков и васильков. И оглушающей, до глубины сердца поражающей улыбкой деснами. Чимин сразу ее вспомнил. И этого мужчину. Его лицо. Его губы, руки, пальцы, вязь татуировок и низкие хриплые стоны над ухом. Чимин никогда и не забывал. Просто в глубине себя как самое драгоценное сокровище прятал. Боясь растревожить. Его лекарство. Его крестная фея. Его ангел-хранитель. Его большая призрачная любовь. Первая, последняя и одна-единственная. Здесь. Во плоти. Перед ним. Так просто и понятно. Банально и пошло. Как их знакомство. И как Чимин только раньше не подумал? Что это он? Тот мужчина из клуба, нет, из его многолетних грез и снов. Правильно говорят, что все танцоры слишком поверхностные и глупые. Чимин, видимо, все-таки тоже. Не понял, не почувствовал, не считал сигналы, не додумался. – Так это был ты. Всё это время, – голос сам собою шепчет, не слушается, а губы тянутся в безумно счастливой улыбке. Сердце Чимина так бухает. Или это сердце того, кто напротив него, такое выразительное и громкое. Кажется, оба вместе. Почти в унисон. – Мин Юнги, – Чимин смотрит, смакуя каждую букву этого имени и каждое мгновение того, что сейчас происходит, растет, развивается, искрится, готовясь к огромному взрыву. Тому самому, с которого всегда зарождается целая новая вселенная. Прямо здесь. Сейчас. Начинался их маленький, новый, один на двоих мир. Наконец-то. Существует. Осязаемый. Реальный. Никаких фантазий и снов больше нет. – Так ты слышал, – голос мужчины звучит ровно так же, как Чимин его и запомнил. До мурашек по коже и бабочек в животе. – Да, притворился, что уснул, – Чимин пожимает плечами так беззаботно, словно они обсуждают, что готовить на завтрак – тосты или омлет, словно это обычный разговор в обычный день, ничем не выделяющаяся из колеи жизни рутина. Да какая разница. Все слова сейчас так пусты. Все смыслы витают в воздухе и без них. – Кстати, меня зовут… – Пак Чимин, я знаю, – улыбается мужчина. Юнги. Чимину звать его именно так хочется. Даже в своей голове. Юн-ги. Так красиво. И никаких формальностей. Ни за что на свете. Чимин не позволит. Они, кажется, и так ждали слишком долго. Потеряли так много времени. Прямо сейчас теряют. Драгоценные секунды раздельно, хотя могли бы уже быть вместе. Давно. Очень давно. С того самого момента, как впервые взглядами на танцполе встретились. Но потеряли так много времени. Глупые. Такие глупые. Что Чимин-танцор, что не-танцор Юнги. Но хватит медлить! Чимин не выдерживает: – Ну и?.. – смотрит на Юнги недовольно, почти капризно и в ответ на вопросительный, чуть насмешливый взгляд, владелец которого всё лучше самого Чимина понимает, поджимает губы и топает ногой нетерпеливо: – Чего ты стоишь на пороге? Во-первых, отдай мне мои цветы, я три месяца их в руках не держал, соскучился. А тебя я вообще ждал больше семи лет, так что иди сюда и немедленно меня целуй! Ей-богу, врезал бы тебе сейчас, и к черту всю романтику встречи! Ты от меня теперь точно никуда не денешься, понял? И я от тебя – тоже.

It's not over