Затухшее пламя

      От сухого кашля грудь пронзило острой, тянущейся в ленте времени болью.       — Дядя! Ну когда ты уже покажешься лекарю?       Цзинь Лин, несносный мальчишка, который в свои семнадцать уже стал главой клана, вертелся рядом, как будто бы годы взросления прошли даром. В шесть лет, бегая по залу в Пристани Лотоса и хватая Цзян Чэна за рукава, он расшиб лоб об край деревянного стола. Рыдая на дядиных коленях, он не спешил угомониться, дергая его волосы, даже когда Цзян Чэн молчал и хмурился, прижимая смоченную в отваре ткань к рассеченному лбу.       — Дядя! — Цзинь Лин совсем не вел себя так, как полагается главе богатейшего храма, а опустился рядом, неуверенно сжав край его рукава. — Дядя, отдохни. Хочешь, налью еще чай?       — Балбес! — Цзян Чэн сжал губы, больше всего желая отвесить мальчишке подзатыльник. — Возвращайся на место.       Цзинь Лин обиженно зашипел:       — Дядя!       Цзян Чэн отвел от него взгляд и поклонился остальным, вытянув руки перед собой.       — Я прошу прощения. Я заболел из-за заморозков, а глава клана Цзинь переживает за меня. Пожалуйста, давайте продолжать совет кланов.       Прерванный его кашлем глава какого-то недавно появившегося мелкого клана нервно переступил с ноги на ногу и продолжил свой рассказ о зверствавшем оборотне на границах лесов Гусу и успешных результатах ночной охоты.       Цзинь Лин нехотя вернулся на свое место, все еще бросая обеспокоенные взгляды на Цзян Чэна. Чтобы успокоить его, Цзян Чэн притворился собранным и серьезным, хотя боль все еще прожигала его грудь. Лица перед ним сливались в мутное серое пятно, а слова тонули в трясине агонии.       — …и тогда Лань Чжань просто заколол монстра. Нам теперь ничего не угрожает благодаря великому Ханьгуан-цзюню!       Цзян Чэн выцепил голос Вэй Усяня во всей этой тьме и оцепенел. Благодаря настойчивости Второго Нефрита, того наконец допустили к совету кланов, к великому недовольству Лань Цижэня.       И к страху Цзян Чэна.       Видеть его было больно, слышать звонкий голос невыносимо, а ловить отголоски заливистого смеха — подобно Небесному Бедствию. Цзян Чэн не мог избегать советов кланов, нужно было поддерживать Цзинь Лина и следить за порядком, но каждую встречу с Вэй Усянем он ждал с тихой надеждой и сжирающей пустотой.       Почему он даже не смотрит? Почему не улыбнется ему? Почему не подойдет, громко фыркнув при виде хмурого лица и не расскажет о том, как прошел его день?       Почему он только здоровается с ним с вежливой улыбкой, как и с остальными людьми в этом зале?       Почему все нутро Цзян Чэна покрывается инеем при виде его улыбки и ясных глаз?       Весь совет он упорно смотрел в сторону, стараясь не замечать, как Лань Ванцзи любовно подливает белый чай из почек деревьев в пиалу Вэй Усяня, и как Вэй Усянь нежно поправляет ворот ханьфу своего спутника.       Цзян Чэн не мог понять, что чувствует. Знал лишь то, что было очень больно.       После совета кланов с присутствием там Вэй Усяня, Цзян Чэн всегда выходил как сам не свой, и в этот раз он тоже медленно побрел из главного зала, потрепав Цзинь Лина по макушке в качестве похвалы и услышав в ответ смущённое «Дядя!».       В Ланьлине приезжим главам кланов по приказу Цзинь Лина выделили комнаты. Мальчишка, ничуть не смущаясь, выбрал для своего дяди самую светлую и тёплую, навалив на широкую кровать побольше одеял. «Не нужно было приезжать, если ты заболел, дядя» — сказал Цзинь Лин тогда, старательно пряча слезящиеся от радости встречи глаза.       Цзян Чэн чувствовал себя лягушкой в колодце. Вроде бы он видел кусок неба, но что-то от него все же ускользало, едва касаясь края зрения своим светом. Чего-то не хватало, что-то было не так, и Цзян Чэн не знал, что и как это исправить.       Просто было больно и тоскливо, будто бы дождь в его душе лил долгие годы и никак не хотел прекратиться. Были ли эти тучи тем, что мешало ему понять?       — Глава ордена Цзян.       Тихий голос раздался будто из неоткуда, пронзая тучи внутри стрелой яркого света. Но эта стрела бередила давно покрытые пылью раны воспоминаний, поэтому Цзян Чэн проигнорировал, продолжая идти вперёд.       — Ваньинь, — тон голоса, казалось, стал ещё тише. Ещё болезненнее.       Цзян Чэн громко и раздражённо выдохнул, чтобы его услышали.       — Глава ордена Лань, Вас не было на совете.       — Ванцзи и Вэй Усянь прекрасно справились с отчётом. Я задержался по делам клана, только что прибыл, чтобы завтра самому прийти на вторую половину совета…       — Мне не нужно этого знать.       — Не нужно или не хочешь, Ваньинь?       — А есть разница?       На Лань Сиченя падал свет, оттеняя его лицо, полное сдержанной скорби. Цзян Чэна напрягли его глаза, покрытые дымкой боли, и на секунду ему показалось, что эта боль была отражением его собственной.       «Видишь эту свечу, Ваньинь?» — шептал голос в глубине ночи. — «Ты как эта свеча, пламя колышет из-за ветра, но она не потухает. Не делай этого. Не затухай».       В конце концов, сам Лань Сичень потух, терзаемый ветрами судьбы.       Даже защищенная от ветра свеча не горит вечно — её фитиль рано или поздно заканчивается.       И Цзян Чэн знал, что фитиль между ним и Лань Сиченем уже давно догорел.