Затухшее пламя

      Было ли проще два десятка лет назад? Когда сожаления еще не распарывали кости, выскребая окровавленный свет души; не въедались раскаленным металлом в раны? Было ли проще тогда, когда лицо Цзян Чэна озаряла улыбка, а Лань Сичень с гордостью носил расшитую безмятежными узорами лобную ленту?       Было ли тогда проще? Лань Сичень не хотел знать ответ.       Потому что даже тогда их пути с Цзян Чэном разошлись, едва успев соприкоснуться потертыми лентами дорог. Потому что и тогда уже было больно, а опасность кровавой бесконечной битвы нависала над их головами.       Даже когда двадцать лет назад они сидели в сливовом саду, едва соприкасаясь рукавами, на сердце было неспокойно. Лепестки отцветших слив падали, путаясь в волосах; Лань Сичень осторожно стряхивал их с чужих плеч, а в голове стучала тревожная мысль.             Скоро всему конец.       Иссиня-черные волосы на простынях, судорожный вздох и след от зубов сбоку на плече. Пот стекал по ложбинке его поясницы, и Лань Сичень ткнулся носом в чужой висок. Под ним лежал раскрасневшийся Цзян Чэн, нервно перебиравший и сжимавший его пальцы, а Сичень видел лишь тьму перед глазами.             Когда же я умру?       Кровь на лезвии меча потемнела и уже не оттиралась. Руки судорожно дрожали; и Сичень, сжав рукоятку меча, опустил плечи. Скольких он сегодня убил, сколько раз отнял священное право жизни? Как теперь прикасаться этими руками к Ванцзи, дяде и Ваньиню? Руки хотелось отрубить, и Сичень занёс над запястьем лезвие, скользя им по тонкой коже.       На лезвие закапала свежая кровь.       Когда уже будет легче?       — Никогда, никогда не будет. — голос Цзян Чэна шептал сквозь десятилетия. — Небеса равнодушны к страданиям, но они карают.       Это ли его наказание? Быть всегда одиноким, всегда не к месту, всегда преданным, но всегда вынужденным надевать маску умиротворенного спокойствия?       Лань Сичень знал, что Цзян Чэн ощущает то же самое, отражая его боль, но растворяя ее своим присутствием.       — Ваньинь, Ваньинь!.. — он, казалось, готов был звать его вечность, даже если его любовь откликнется только одиноким эхом. — Обернись, остановись!       Цзян Чэн, птицей пролетевши сквозь десятилетия его памяти, замер в паре шагов от него.       — Глава ордена Лань. — Голос его был натянут, дрожа так, словно струна вот-вот порвётся. — Так и быть, Глава…        — …Сичень.       Цзян Чэн резко обернулся, и в его глазах всполыхнуло пламя горя.       — Мы не в тех отношениях, чтобы разбрасываться такими именами. Не унижайтесь, Цзэу-цзюнь.       Не унижаться? Лань Сиченю казалось, будто он унижал себя всю свою жизнь своим страхом встречи с истиной, своими чувствами и слабостями.       — Я знаю, что Вам пришлось тяжело после смерти Цзинь Гуанъяо, но что Вы ждёте от меня?       Лань Сичень хотел, чтобы он развеял его прах по ветру. Цзян Чэн упорно молчал в его присутствии почти двадцать лет, но Сичень все равно был готов вручить ему пепел своего сердца. Посреди разрушенного храма, с кровью того, кого он считал другом, на руках, Лань Сичень был все равно что мёртв. Даже дышать было тяжело.       — Цзинь Лин, принеси воды.       Цзян Чэн тогда присел подле него и отмыл его руки от крови, пока Цзинь Лин смущённо топтался рядом, держа в руках флягу с водой с ближайшего озера. Сичень знал, что ему тоже было больно. С подбородка Цзян Чэна капали слезы, пока он осторожно омывал чужие руки и скорбел по теперь уже точно навсегда ушедшему брату.       — Будет легче, Сичень, будет легче, — шептал он, произнося обещания так торопливо, будто бы сам в них не верил. Впервые за два десятилетия он не сбегал от него.       Лань Сичень уткнулся в его макушку и зарыдал. Цзян Чэн тогда не отстранился.       Фляга глухо ударилась о землю, выпав из рук оцепеневшнего Цзинь Лина.       Цзян Чэн тут же отстранился, забирая все тепло с собой, и виновато посмотрел на смутившегося племянника.       — Не делай глупостей. Возвращайся в Гусу.       Тихо сказав это, Цзян Чэн сделал то, что получалось у него лучше всего. Он ушёл.       После Лань Сичень закрылся ото всех в своём ордене, несколько лет видя лишь омрачненное лицо брата и Вэй Усяня, который иногда вертелся рядом. Дядя приходил навещать его и всегда молчал, но Сичень знал, что он хотя бы пытается понять его боль.       Но, казалось, был лишь один человек во всей Поднебесной, который безукоризнено мог понять его тоску, разглядеть ее без фонаря даже в глубокой облачной ночи.       После нескольких лет, наполненных кошмарами, Лань Сичень, наконец, осмелился выйти в вечно осуждающее общество, которое видело лишь черно-белый мир. Теперь Сиченю уже было все равно — его душа давно разлетелась на осколки, который ветер разнес по всему миру.       — Я хочу получить разрешение, чтобы снова ухаживать за тобой, Ваньинь, но даже если ты не позволишь, я все равно буду любить тебя и заботиться… Лицо Цзян Чэна покрылось пятнами, и он сжал губы в холодную усмешку.       — О, позаботьтесь лучше о себе, Глава Лань. Это так недостойно для Вас — унижаться перед обрезанным рукавом.       Лань Сичень чувствовал, что бездна медленно затягивает его.       — Мне все равно!       Раньше он никогда не кричал. Раньше ему было чем гордиться, за что цепляться, раньше у него был свет, за которым он следовал. Теперь не осталось ничего, он чувствовал себя никому не нужным ничтожеством, а единственный свет, который едва горел, продолжал отвергать его.       — Если бы ты… — взгляд Цзян Чэна был полон ледяной скорби. — Если бы ты только сказал мне это тогда…       «Я скажу, — хотел пообещать Лань Сичень. — Я скажу, неважно останешься ты или нет, я прокричу об этом».       Но Цзян Чэн уже делал то, что всегда умел, — он уходил.       Капля крови стекла по пальцам Сиченя и капнула на мраморный пол.

***

      В своих покоях Цзян Чэн снял верхние слои одеяния и сел на кровать. Цзинь Лин постарался — комната была идеально убрана, одеяла и подушки были навалены на кровать горой. Цзян Чэн выкинул половину на пол, чтобы прилечь.       В висках пульсировала боль, которая не проходила уже несколько недель, даруя лишь некоторые минуты облегчения, а потом начиная новый круг. Цзян Чэн чувствовал себя эти несколько недель просто отвратительно, а теперь ещё Лань Сичень выбил землю из-под его ног, добавив новую причину для переживаний.       В дверь постучали.       — Дядя, дядя!       — Войди, — глухо ответил Цзян Чэн и сел, не открывая глаз.       Цзинь Лин без церемонии опустился рядом на кровать, сев Цзян Чэну на волосы, и случайно выдернул их. Тот нахмурился и несильно пихнул мальчишку в бедро.       — Дядя, надолго ты? — Цзинь Лин решил проигнорировать суровое лицо мужчины. — Знаешь, как я по тебе скучал?       — С каких пор ты начал скучать по мне? — Голос Цзян Чэна дрогнул, но Цзинь Линь заметил попытку дяди скрыть то, что слова его растрогали.       Только что Цзинь Лин видел бледного Цзэу-Цзюня, прислонившегося к высокой стене тёмного коридора. Ревность кольнула его, когда он понял, что слезы главы Лань должны быть как-то связаны с его дядей. Он не знал, стоит ли подойти, поэтому просто поспешил проверить дядю. К счастью, Цзян Чэн, казалось, был больше растерян, чем расстроен.       Цзинь Лин решительно перевёл тему:       — Дядя, я пригласил сюда лучшего лекаря Поднебесной. Он завтра утром осмотрит тебя.       Цзян Чэн поморщился — лекарей он недолюбливал. Ему не нравилось снимать при них нижние слои одеяний, постоянно натыкаясь на душащий своей жалостью взгляд.       Тело как тело. Неважно, что на нем едва можно было найти клочок неповрежденной кожи, особенно в трудные времена.       — Я знаю, что ты несколько раз за эти недели терял сознание. И что в груди у тебя болит, я знаю, дядя.       Цзян Чэн молчал. Мальчишка был его слабым местом. Было больно видеть грусть в глазах ребёнка, которого он вырастил. Цзян Чэн не хотел разочаровать последнего на свете человека, который все ещё ещё любил его.       — Хорошо, Цзинь Лин. Чтобы ты убедился, что со мной все хорошо.       Цзинь Лин широко улыбнулся, но черты лица его все ещё были чем-то омрачнены. Цзян Чэну стало не по себе.       — Дядя, ты же меня не бросишь?       — Никуда ты от меня не сбежишь, — небрежно ответил Цзян Чэн.       — Пожалуйста, главное, не сбегай ты, дядя.       Грудь Цзян Чэна сдавило и он позволил мальчику заползти в свои объятия. Цзинь Лин всхлипнул и положил голову на дядины колени, пользуясь тем, что Цзян Чэн сегодня не ворчал, как обычно, в ответ на объятия.       — Дядя, я хорошо сегодня справился с должностью Главы клана?       — Неплохо.       «Молодец, — хотелось сказать ему, — я так горжусь тобой. Люблю тебя».       Но он не мог произнести ни слова.       Поэтому он просто постарался изобразить улыбку и подавить тревогу в груди.       Когда нибудь он скажет это. Обязательно. Просто сейчас ещё не время.