Возвращение в Невермор

Класс физики располагался в старом западном крыле — там, где окна выходили на внутренний двор, давно заросший плющом. Легко было представить, как в этих стенах когда-то хранили артефакты или, скажем, тела. Но теперь тут стояли парты, резонировал голос преподавателя, и пахло неформальной смесью мела, пыли и чего-то неопределимо озоново-жгучего — результат недавнего неудачного эксперимента со слизью лягушки и шерстью оборотней. Мистер Никс стоял на ящике — иначе его рост позволял быть разве что на уровне рюкзаков студентов. Он был гномом в самом классическом понимании: массивный, с широкой грудной клеткой, с седыми бровями, рыжеватой бородой и руками, которые, казалось, могли согнуть подкову, если та плохо себя поведёт. В зале повисла тишина, только скрип пера Уэнсдей разрезал её, как лезвие. Она сидела на первой парте, как всегда — идеально выпрямленная спина, тетрадь в линейку, аккуратный заголовок: «Физика изгоев. Парадоксы материи». Почерк у неё был угловатый, точный, будто механически вырезанный. Каждое слово — как надпись на табличке у двери морга. Рядом с ней, полусидя-полулежа, дремала Энид. Голова её чуть запрокинулась назад, нижняя губа едва дрожала, а на щеке — след от линейки, по всей видимости, использованной, как подушка. От неё пахло мятным шампунем и карамелью, и этот запах напрягал Уэнсдей почти так же, щелчок колпачка ручки что безостановочно клацал из сирен. — Закон инерции, — прогремел он, размахивая указкой. — Он гласит, что тело сохраняет состояние покоя или прямолинейного равномерного движения, если на него не действуют внешние силы. Он повернулся к классу и прищурился. — А теперь объясните мне, как этот закон применим к существу, способному в любой момент исчезнуть из пространства? В классе повисло напряжённое молчание. Где-то щёлкнула ручка. Кто-то подавил смешок. — Как применим, скажем, к студентке, которая способна превратиться в волка с массой в пять раз больше, чем её исходная форма? — Никс ткнул указкой в сторону Энид. Аддамс мягко толкнула локтём волчицу. Энид дернулась, проснувшись. Волосы, собранные в небрежный хвост, чуть распались. — Четыре, — пробормотала она. — Ответ — четыре. — Ответ — «попробуйте не спать на уроке, мисс Синклер», — буркнул Никс. — Мы обсуждаем, почему ваши тела плюют на законы, которые для нормисов — основа мироздания. Уэнсдей сидела рядом, как всегда прямая, сдвинув брови в характерной сосредоточенности. Она делала пометки в чёрном блокноте, почерк — мелкий, точный, похожий на код. На полях она уже записала: «Закон инерции — избирателен. Мир на стороне тех, кто ломает его без стыда.» Её перо скользило без остановки, даже когда мистер Никс щёлкал мелом по доске, вырисовывая схему взаимодействия магического импульса с гравитационным полем. Учитель повернулся к доске, приподняв рукав и начав наспех дописывать вторую формулу. Энид тем временем уже пришла в себя и вытирала щёку от отпечатка линейки, а Уэнсдей, не отрывая взгляда от блокнота, негромко прошептала: — Ты снова уснула под формулы, как под колыбельную. — Это не я, это физика. У него гипнотический голос, — пробормотала Энид в ответ, массируя висок. На доске мел скрипел, оставляя за собой след, похожий на трещину. Мистер Никс чертил окружности, стрелки, зоны и обозначения, одновременно поясняя: — Магический импульс, действуя по принципу взаимного резонанса, либо нарушает гравитационные связи объекта, либо… БАМ! Дверь распахнулась с грохотом, будто кто-то вышиб её плечом. На пороге стоял ученик с третьего курса — бледный, взъерошенный, с распахнутыми глазами. На его шее был криво завязанный галстук, а дыхание — сбивчивым, будто он добежал сюда из другого конца школы. — В восточном коридоре… привидение! — выпалил он, хватая ртом воздух. В классе вспыхнуло шевеление. Сначала — как еле уловимый ропот. Затем — волна шёпотов, смешков, нервных поворотов головы. Кто-то уже вскочил. Сирена с первого ряда резко подняла брови, а один из клыков повернулся к соседу и что-то быстро зашептал. — Садитесь! Все сели! — взревел мистер Никс, ударив указкой по столу. Но дисциплина разваливалась быстрее, чем формула в кривых руках. — Я серьёзно! — голос мальчика дрожал, но был полон уверенности. — Оно пело. — Тебе показалось, Гаррет! — раздражённо отозвался Никс, соскочив со своего ящика. — Это сквозняк. Это акустика старой кладки. Это ваше воспалённое воображение, подпитанное недостатком сна и переизбытком тиктока! Но слова уже звучали в пустоту. Несколько учеников начали вставать, некоторые сдвигались ближе к окнам — проверить, не видно ли оттуда восточного крыла. Уэнсдей и Энид переглянулись. У Аддамс бровь едва заметно дёрнулась. Энид приподняла плечо, взгляд был полон плохо скрываемого: — А я ведь говорила — здесь снова начнётся дичь.

***

Крыло академии будто чувствовало их приближение — ветер здесь дул иначе, более плотно, словно воздух сам отговаривал от дальнейших шагов. Уэнсдей шла твёрдым шагом, как всегда прямая, как лезвие. Рядом с ней — Энид, запихивая в карман телефон, в котором только что прочитала очередной слух о «поющей стене» и «человеке без лица». — Это трэш, — заявила она вслух, резко убирая телефон в карман. — Мой блог просто разрывается, все постят мемы про поющую стену и «приведение восточного коредора», а я, как дурочка, узнаю об этом только сейчас. — Страшно представить, как ты переживёшь ядерную зиму, — сухо заметила Уэнсдей. — Когда оповещение придёт через шесть часов. — Ядерную зиму я переживу в шубе, а ты — в сарказме, — парировала Энид, запахивая куртку. Девушки шагали вногу пока из одной из аудитории не появился силуэт в синей шапке. — Эй, — выдохнул Аякс, — вы тоже туда? Там жесть полнейшая. Кто-то из третьего курса потерял сознание. Он шагал рядом, дёрнув шапку глубже на лоб, от чего она теперь почти закрывала ему брови. — Отлично, — мрачно отозвалась Уэнсдей, — значит, духи умеют быть избирательно драматичными. Коридоры академии напоминали улей после удара: повсюду — перемещающиеся студенты, приглушённые возгласы, скрип обуви по плитке, нервные взгляды через плечо. Никто не говорил прямо, но все шли. В сторону восточного крыла. — Говорят, там реально холодно, как в морозилке. А кто-то видел, как окно само по себе закрылось, — пробормотал он, немного подпрыгивая на ходу, как будто тело не поспевает за словами. — Возможно, это просто сквозняк и коллективный идиотизм, — парировала Уэнсдей, даже не замедлив шаг. Аякс пожал плечами, но не возражал. Пока шёл рядом, успел исподтишка дотронуться до руки Энид, переплести пальцы — и чуть прижаться плечом. Девушка ответила мягкой улыбкой, на секунду даже потёрлась носом о его плечо. — Вы оба слишком громкие, липкие и… розовые, — прокомментировала Уэнсдей, даже не глядя на них. — Ты просто завидуешь, — хмыкнула Энид. — Внутри у тебя тоже всё пульсирует. — Это мои рвотные позывы. Они свернули за поворот, и в ту же секунду воздух изменился. Словно натянутая струна — звонкая, невидимая, ощутимая на коже. Толпа сгрудилась у арки, ведущей в восточный коридор. У старой двери с треснутым витражом — десятки студентов. Некоторые стояли на цыпочках. Другие — снимали происходящее на телефоны. — Вот блин, — прошептал Аякс, — народу, как на дне открытых дверей в Диснейленд. — Тут что, весь курс собрался? — Энид вытянулась, но всё равно не могла заглянуть за спины впереди. Толпа у восточного крыла гудела, как улей. Студенты шептались, смеялись, спорили, дышали друг другу в затылок, проталкивались, натыкались локтями, извинялись или не извинялись вовсе. Кто-то уже в третий раз пересказывал, как «она услышала шёпот из вентиляции», кто-то в голос спорил, что «всё это фейк, а за тенью стоит проектор из кабинета химии». Сирены из старших курсов, вытянув шеи, переговаривались жестами, в толпе щёлкали вспышки — кто-то вел прямую трансляцию. Запахи смешались: подросткового пота, мятных конфет, лака для волос, феромонов — да, некоторые явно старались впечатлить призрака личным ароматом. Академия гудела. Как в дни балов, спонтанных драк или пропажи ректора. И среди всей этой разношёрстной, гудящей, почти вибрирующей массы, Уэнсдей увидела его. Высокая фигура в синей толстовке. Светлые пряди чуть растрёпаны, в глазах — настороженность. Он стоял чуть в стороне, но будто внутри происходящего. Ксавье. Словно почувствовав на себе взгляд, он повернул голову. И их глаза встретились. На долю секунды. Меньше. Мгновение. Как щелчок. Как удар тока в кончиках пальцев. Холодный, неожиданный, необъяснимый. Уэнсдей быстро отвела взгляд. Слишком быстро. Слишком… осознанно. Зачем? Она не знала. Она не должна была. — Отлично, — пробормотала она себе под нос и сделала вид, что изучает старую лепнину на карнизе. Энид что-то шепнула Аяксу и хихикнула. Те были в своём — в пузыре, где переплетались смех, локти, взгляды. И это раздражало её ещё сильнее. Тихий звук шагов. Она почувствовала, как кто-то подошёл. — Ну вот, и вы тут, — раздался голос Ксавье, спокойный, чуть хрипловатый, с оттенком ироничного бессилия. — А где же ещё, — буркнула Уэнсдей, по-прежнему не глядя на него. Парень улыбнулся краешком губ. И перевел взгляд на Энид с Аяксом. — Привет. — Привет! — весело отозвалась Энид. — Ты тоже пришёл послушать, как стонет стена? — Или посмотреть, как кто-то из нас потеряет сознание, — добавил Аякс. — Делайте ставки, я — на вон того сирена. У него глаза уже стеклянные. — А я ставлю на тебя, если ты продолжишь болтать, — фыркнула Уэнсдей. Торп хмыкнул, обернулся в сторону толпы и встал возле Аддамс. Мгновение он смотрел на гудение подростков, а затем слегка наклонил голову и склонился ближе. — Ты ведь уже имела опыт с призраками, — это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос. — Думаешь, это оно? Уэнсдей медленно перевела на него взгляд. Несколько секунд молчала. — Напрямую — почти нет. Они не особо общительные, особенно с теми, кто не имеет отношения к загробному миру, — наконец проговорила она. — Большинство духов предпочитают оставаться в своей плоскости. Им не интересно контактировать с теми, кто не может их услышать. Она повернулась к нему, голос оставался холодным, но в нём появилась та тихая сосредоточенность, которая у неё возникала, когда что-то начинало складываться. — Поэтому, если это действительно призрак — и он так себя проявляет… Есть два варианта. Либо это ошибка. — Либо? — Либо есть основательная причина. Что-то настолько важное, что оно способно прорвать ту границу, которую обычно не переходят. Тишина между ними сгустилась. Кто-то из студентов сзади чихнул, раздался нервный смешок — и тут же стих. И именно в эту секунду Уэнсдей увидела, как среди преподавателей, что сгрудились ближе к выходу из коридора, двигалась высокая, спокойная фигура. Рембрандт. Он стоял чуть в стороне. Взгляд казался спокойным, тембр голоса ровный. Он говорил с женщиной в чёрной мантии, которую Уэнсдей знала по паре лекций — преподавательница медиумных практик, мадам Валин. — Он здесь, — тихо сказала Уэнсдей, понизив голос. Ксавье последовал её взгляду. — Рембрандт? — пробормотал он. — Это плохо? — Это значит, что всё только стало серьёзным. Она не сводила с него глаз. Директор академии не суетился, не приказывал, не распекал. Он просто был. Его присутствие заполняло пространство, как тень от пламени: едва уловимо, но неизбежно. Казалось, даже воздух возле него двигался иначе — медленнее, плотнее. Мадам Валин что-то негромко говорила, делая лёгкие жесты пальцами — закруглённые, плавные, как будто бы отсекая пустоту вокруг. Нил слушал. Голова его была чуть наклонена, но взгляд — острый, сфокусированный. Он начал идти вперёд. Студенты расступались без слов, как вода перед ножом. Не говорил ни слова, но его шаги уже звучали громче всех разговоров. Остановившись у порога восточного коридора, он повернулся к толпе — медленно, как будто осматривал всех одновременно и каждого в отдельности. Серый свет из окна ложился на его лицо так, что тень от скулы пересекала щеку острым клином. Он не повышал голос, но его слышали все. — Я понимаю, — голос его был негромким, но разнёсся по каменным стенам, как будто исходил откуда-то снизу. — Любопытство — вторая натура студента. Особенно, если на повестке дня — занятия. И я уверен, что вы уже придумали десятки версий, кто поёт за стеной: привидение, древнее проклятие, заговор. Но на самом деле… всё гораздо банальнее. Старый сквозняк, неправильные замки. Плюс — ремонт. Плюс — чуть больше фантазии, чем это необходимо. Он сделал шаг в сторону, теперь стоя как раз у входа в коридор. — Всё это, безусловно, интригует. Особенно, если хочется отвлечься от эссе по истории мирового соглашения между нормисами и изгоями. Однако — его голос потемнел, но остался мягким. — Сейчас середина учебной недели, домашние работы не отменялись. Вся ответственность за задержку ложится на вас самих. Так что, пожалуйста, не доводите преподавателей до срыва голосовых связок и возвращайтесь в кабинеты. Нил стоял спокойно. Как будто всё, что он говорил, было не спонтанной речью, а заранее отрепетированной — настолько точно ложились интонации, паузы, движения. Несколько студентов переглянулись. Кто-то фыркнул, кто-то кивнул. Шёпот, шуршание рюкзаков, приглушённый звон открывающихся дверей. Энид — нерешительно переглянулась с Аяксом, и тот, подав плечом, кивнул в сторону лестницы. Толпа начала отступать. Сначала медленно — неохотно, с лёгкими смешками, толчками в плечо, телефонными вспышками. Затем быстрее, почти с облегчением. Никто не хотел спорить с директором. Она не шевелилась. Не моргала. Только следила взглядом за тем, как людское море убывает, оставляя за собой влажные, шумные волны и пустой коридор. — Не веришь? — шепнул Ксавье, оставаясь рядом. — Ни на секунду, — так же тихо ответила она, даже не поворачивая головы. — Он убедителен, — сказал Ксавье. — Именно, — отрезала она. Они ещё немного постояли, позволяя остальным исчезнуть вглубь коридоров — как вода уходит по раковине, шумно, но без следа. Последние шаги эхом растаяли в пустоте, и только ветер в стеклопакетах щёлкал, будто кто-то тихо постукивал по стеклу изнутри. Уэнсдей молча повернулась и пошла в другую сторону. Ксавье не ждал сигнала — просто пошёл следом, как тень. Они не обсуждали, куда идут. Это было неважно. Главное — откуда уходят. Когда они оказались вне поля зрения, свернули в узкий проход у лестницы, где пахло сырой штукатуркой и старым воском, он заговорил первым: — Мы должны туда вернуться. — Знаю. — Днём — бесполезно. Наше отсутствие привлечёт внимание и, скорее всего, Рембрандт поставит кого-то из учителей дежурить, чтобы любопытные не совали нос. — Значит, ночью, — спокойно сказала она. Они остановились у заколоченного окна. Свет, падающий сквозь пыльное стекло, ложился на их лица неровными полосами, как на чёрно-белых фотографиях в альбоме покойника. Юноша смотрела на её профиль чуть задумчиво, прежде чем сложить руки в карманы и упереться спиной в оконную раму. — Тебе совсем не страшно? — Это привидения боятся Аддамсов, а не наоборот. — Ну да, как я мог забыть, — художник хмыкнул, а затем задумчиво продолжил. — А если это не привидения, а что-то серьезнее? — Тогда я хочу узнать, что это первой.

***

Комната была тише обычного. Только рваное дыхание басов из наушников тянулось по воздуху, лениво, как густой мёд. Лампа на столе светила под углом, разрезая полумрак золотым треугольником, в котором отражались разбросанные тетради, надкусанная булка, чай давно остыл и стал похож на болотную воду и стёртые до дыр края учебника по алгебре. Марина сидела, как всегда, вполоборота, подперев щёку кулаком, и машинально прокручивала в пальцах карандаш. Формулы на экране ноутбука расплывались, как после удара по воде. Внутри ровное, сдержанное раздражение, как тихая мигрень: у неё снова ничего не получалось. Всё, чего она хотела — чуть-чуть меньше насилия над её бедным гуманитарным мозгом. Но, как назло, именно в этот момент завибрировал телефон. Звякнул телефон. Резко. Невовремя. Пронзительно. Она вздрогнула и чуть не уронила ручку, а потом уставилась в экран — незнакомый номер. Горло тут же сжалось, как будто кто-то незримо вжал пальцы в кожу. — Бляяя… — тихо выдохнула она и ткнула пальцем по экрану, выключая звук. Экран погас. Через две секунды — зазвонил снова. Тот же номер. Сердце застучало быстрее. Марина отложила ручку, провела руками по лицу. Голова как будто звенела от напряжения. — Так, ладно, — она выдохнула, нажала на зелёную кнопку и поднесла телефон к уху. — Алло? — Ты перевела? — раздался хрипловатый, будто всегда недовольный голос. Марина моргнула. Проглотила тишину. — …Уэнсдей? — Кто же ещё. Майкл Джексон? Марина откинулась в кресле, закинув ногу на ногу. На губах появилась лёгкая, почти лениво-подозрительная улыбка. — Ты серьёзно только что позвонила? — Ты сама дала мне номер, между прочим. У визиток нет срока годности? — Я думала, ты выбросила её. — Я не выбрасываю потенциально выгодные вещи. — Приятно знать. На другом конце провода повисла пауза. Не тишина — пауза. Та, что случается, когда кто-то чувствует, что разговор идёт совсем не туда, но не знает, как это обозначить. — Я звоню по делу, — наконец сказала Аддамс. Голос её был чуть строже, чем нужно. — По поводу книги. Ты начала её переводить? — Нет, — коротко ответила Марина, — у меня завал в классруме. По биологии и математике всё летит к чертям. Я не филолог, ты знаешь. Я вообще-то учусь. А ты, видимо, думаешь, что у меня тут свечи, пентаграммы и свободное расписание. — Что за классрум? — …Ты сейчас серьёзно? — Я не отслеживаю, как именно садистская система образования погружает вас в информационный ад, — равнодушно ответила Уэнсдей. — Я просто уточняю, что ты не сдержала обещание. — Это не обещание было, а условная готовность рассмотреть предложение, — парировала Марина. — Но я помню. Просто… я не хочу переводить вслепую. Не зная, что я читаю. Я не хочу случайно оживить козу в своей ванне. Или вырастить глаза у кактуса. Уэнсдей фыркнула. Тихо, почти беззвучно. — Уэнс? — переспросила Марина, в её голосе мелькнуло лёгкое изумление. — Подожди. Это что сейчас было? Смех? У тебя бывает смех? — Ошибочное сокращение дыхания. — Конечно, как же. А еще ты не моргаешь, а лишь сбрасываешь пыль из глаз? — Если бы я моргала каждый раз, когда кто-то говорит глупости, у меня были бы хронические судороги век. Марина тихо хихикнула. Потом потянулась к кружке, сделала глоток — и чуть не поморщилась от вкуса. Чай действительно стал похож на болотную жижу, как будто внутри размокла жаба. Она отставила его, и только собралась сказать, что перезвонит позже, как голос на другом конце снова подал сигнал. — В академии завёлся призрак. Марина замерла, ещё не поняв, шутка это или нет. Хотя Аддамс и шутить… — Извини, что? — Именно то, что ты услышала. — Офигеть, — выдохнула Марина и быстро села ровно, будто разговор внезапно стал официальным. — Подожди, это как… привидение? Настоящее? Типа… «ууу, я умер здесь» или «я хочу украсть твою душу»? — Пока что оно просто появилось. Но это не спонтанность. — И это типа у вас нормально? Ну приведения всякие… — Это как эпидемия вшей, все о них знают, но никто не хочет чтобы они появились в школе. — Понятненько… и ты, разумеется, в центре этой самой эпидемии. — Разумеется Марина снова выдохнула, уже не хохоча, а будто теряя остатки контроля. Голос Уэнсдей не пугал. Он не вызывал доверия — но вызывал стабильность. — Я постараюсь заняться книгой сегодня вечером, ладно? — наконец сказала она, голос стал мягче. — Если не вырублюсь лицом в тетрадь. — Хорошо. Я напишу тебе через пару часов. Или позвоню. — Ок. Они не попрощались. Просто раздался короткий гудок. Марина положила телефон на край стола, экран тускло погас, оставив за собой лёгкое послевкусие чужого голоса. Комната снова затихла, как будто всё, что произошло, было лишь глюком, сбоем в системе. Но в голове всё ещё звенел призрак — не тот, что в академии, а тот, что в словах, в интонациях, в ощущении, будто Уэнсдей звонила не просто поговорить о книге, а потому что… просто хотела поговорить. Или… нет. Она бы скорее вырвала себе язык, чем призналась бы в этом. Всё это — чушь. Бред. Переработка. Телефон снова завибрировал. — Да что за… — буркнула она, раздражённо схватив его, но тут же замерла: экран мигал именем, от которого внутри всегда чуть сжималось и растапливалось одновременно. Марина резко села ровнее, как будто кто-то вдруг зашёл в комнату. Быстро нажала на зелёную кнопку и поднесла телефон к уху. — Привет, Мари, — прозвучал тёплый, чуть уставший голос с мягким акцентом, от которого в груди у неё тут же стало тесно. — Как ты там? — Привет, — Марина мгновенно расслабилась. В голосе, в плечах, в лице. — У меня всё более-менее. А ты? — Да потихоньку, — он явно улыбался. — Работа, как всегда. Завтра опять в смену. Но я решил тебе позвонить. Соскучился. — Я тоже, — прошептала она. — Очень скучаю. — Как ты? Как учёба, как школа? Она на секунду прикрыла глаза. — Да нормально... Сложно немного, но держусь. Алгебра снова решила меня прикончить. — Ты никогда не любила математику. — А она меня, — вздохнула Марина, подперев щеку кулаком. — Думаю, может, найти ещё одну подработку. Онлайн какую-нибудь. Тут есть варианты... фриланс, переводы, блоги — сейчас на этом зарабатывают. — Марина, нет. Она замерла. Голос отца был мягкий, но в нём прозвучала та самая стальная нитка, которую она помнила с детства — не угроза, не запрет. Забота, замаскированная. — Твоя забота сейчас — это учиться. И жить. Слушать музыку, быть бунтаркой, пробовать новое и дружить с разными сомнительными компаниями. Деньги — это наша забота, не твоя. Марина прикусила губу. Сердце сжалось, как от слишком тёплого, чуть тяжёлого одеяла. — Я просто... Просто тяжело смотреть. Мама постоянно на сменах. Настя тоже. И ты... Я не хочу быть обузой. — Это не правда, — сказал он так твёрдо, что в горле у неё на миг застрял воздух. — Никогда. Слышишь? У нас просто сейчас нелёгкие времена, но они всегда заканчиваются, это нормально. А твоя юность — это сейчас. Не трать подростковые годы на проблемы взрослых. Ясно? Она медленно кивнула, хотя он этого не видел. — Да. На той стороне — тихий вздох. — А как у тебя дела с людьми? — спросил он после паузы. — Есть уже кто-то... с кем не хочется быть одной? Марина улыбнулась. Не широко, не на весь рот. Просто уголками губ. Где-то в груди стало светло. И немного страшно. — Кажется, да, — сказала она, будто боясь спугнуть. — Кажется... у меня появились друзья.

***

Комната была залита тусклым светом настольной лампы — пятно золотистого тепла ползло по тетради Энид, заливало маркеры, пучок заколок, кусок шоколадки и открытый ноутбук, откуда звучал какой-то нудный голос лектора. Энид сидела, как всегда, немного развалившись, в пижаме с котиками, которую стыдилась только на людях, и с намотанным на палец локоном — привычка, которую она не осознавала. На её половине комнаты было тепло. На половине Уэнсдей — порядок, тени, и ощущение, будто ты вошёл в склеп с идеальной вентиляцией. Уэнсдей стояла у шкафа, аккуратно складывая в портфель фонарик, тонкий нож в чехле, небольшой блокнот, перчатки и пачку спичек. Всё по списку. Всё выверено. — Ты куда? — спросила Энид, не поднимая глаз от тетради, но с интонацией, в которой уже читалась тревога. — В восточный коридор, — спокойно ответила Уэнсдей, застёгивая портфель. Он щёлкнул, как крышка гроба. Энид вздохнула, отложила ручку и повернулась к ней на стуле. — Ты же слышала, что это все просто ошибка. — Я слышала, что у нас «чрезвычайная влага и сквозняк». Потрясающая формулировка для паранормального присутствия. — Даже если там что-то есть и это всё отговорки. Ты серьёзно собираешься туда? Призрак и всё такое… А ещё там, между прочим, преподаватели, которые будут не в восторге, если поймают кого-то из студентов, вломившихся ночью. — Потому я и иду ночью. Чтобы не поймали. Логика элементарная. — Ужасно, что в твоей голове всё так чётко раскладывается, когда речь идёт о смертельной опасности, — буркнула Энид и откинулась в кресле. — Я с тобой не пойду, у меня домашка по астрономии. — Я иду с Торпом. Энид перестала качаться на стуле. Медленно выпрямилась и медленно перевела взгляд на подругу, приподняв бровь. — С Ксавье? — переспросила она, вытягивая гласную, как будто пробуя её на вкус. — Типа… с Ксавье Торпом? — Нет, с его астральной проекцией, — мрачно бросила Уэнсдей. — Конечно, с ним. Он предложил, я не отказалась. — Ммм, понятно, — протянула Энид, прищурившись. — Значит, ты идёшь по тёмным коридорам, где обитает возможно-призрак, с парнем, которого в прошлом семестре посадила за решётку? — Мы обсуждаем дела. — Ага. Уж какие у вас там дела, — Энид театрально закатила глаза, а потом вдруг резко хлопнула ладонью по тетради. — Прости, но мне нужно знать: между вами что-то происходит или вы просто тайное общество интровертных эмо? Аддамс бросила на неё взгляд, как на особенно шумную ворону в библиотеке. — Мы работаем над одной задачей. Он — адекватный. И молчит, когда нужно. Всё. — Как скажешь. Тук-тук. Стук в окно был коротким, чётким. Уэнсдей, не глядя на Энид, подошла и отдёрнула занавеску. За круглым стеклом стоял Ксавье — в чёрном пальто, с капюшоном накинутым наполовину, волосы чуть растрёпаны от ветра. Он поднял руку в приветствии, молча. — Вовремя, — пробормотала она, открывая створку. — Как будто есть выбор, — усмехнулся Ксавье. — Готова? — Уже иду. Она перекинула портфель на плечо, бросила последний взгляд на комнату. — Возвращайся целая, — сказала Энид. Аддам чуть заметно кивнула, шагнула к окну и выбралась за ним следом.

***

Ночь окутала Академию влажным, плотным туманом, как старое одеяло, пахнущее пылью и страхами. Луна, разрезанная ветками, ползла по старым витражам, отбрасывая бледные, изломанные тени на пол. Пахло пылью, холодом и чем-то давним, как будто стены помнили то, что людям давно забыть положено. Два силуэта скользили между арками, растворяясь в темноте. Уэнсдей шагала чуть впереди, держась к стене, приглушённо оглядываясь в поисках движения. За ней Торп шагал медленно, всё время оборачиваясь, словно ожидая, что вот-вот что-то выскочит из-за спины. Из глубины коридора медленно проплыла тень — один из комендантов, широкоплечий, с фонариком в руке. Он шёл неспешно, будто знал, что за ним никто не следит, и этим наслаждался. С каждым шагом его ботинки издавали влажное, будто липкое «чвяк» — дождь чуть смочил подошвы на улице. Ксавье резко отступил в угол за колонну, притянув Уэнсдей за собой. Она не сопротивлялась. Дыхание задержано. Лица близко, но ни один не смотрит на другого — глаза в темноте следят за охранником. Фонарь прошёл мимо. Слепое пятно света едва коснулось пола рядом, но не выдал их. Только когда гул шагов растворился вдалеке, Уэнсдей тихо прошептала: — В следующий раз не тяни. Я умею прятаться и без тебя. — Просто решил, что будет быстрее, — так же шёпотом ответил Ксавье. Они подошли к двери, как к месту захоронения — медленно, с долей настороженного почтения. Восточный коридор встретил их непривычной тишиной. Там, где обычно распахнутые створки зияли во мрак, теперь возвышались массивные дубовые двери, плотно сомкнутые, как губы старика, знающего слишком много. — Заперто, — тихо произнесла Уэнсдей, присаживаясь на корточки. Она бросила взгляд вверх, по старой бронзовой ручке, поросшей зелёной патиной, и на секунду задержала дыхание, словно прислушиваясь к самой древесине. — Раньше не запирали. — Это их способ сказать «не лезь»? — шепнул Ксавье, оглядываясь. — Это их способ дать понять, что именно туда и надо лезть. Она сняла рюкзак, тихо расстегнула его, как хирург перед операцией, и вытащила маленький тёмный кожаный чехол. Раскрыв его, ловко, без суеты, словно репетировала сотни раз, извлекла две тонкие отмычки. Ксавье достал из кармана фонарик, щёлкнул. Свет вылился мягко, но резко. Он опустился на замочную скважину, и немного на пальцы Уэнсдей, холодные и точные. — Подними чуть выше, — прошептала она, не поднимая глаз. — Мне нужен угол. Он повиновался. Свет лег ровно, как ей было нужно. Ксавье украдкой наблюдал за её лицом — сосредоточенным, хищным, будто она разговаривала с механизмом. Взгляд сосредоточенный, губы чуть поджаты, движения ловкие, будто руки жили своей жизнью. — Ты часто так… вскрываешь замки? — прошептал он. — Дядя Фестер на девятилетие подарил первый набор отмычек, — тихо, почти равнодушно ответила она, не отрывая взгляда от механизма. — Тогда в доме не осталось ни одного запертого сундука, двери и шкафа. Всё поддаётся, если знать, за что тянуть. Щелчок едва не совпал с другим звуком — шагами. Сначала они были глухими, словно кто-то просто переместил ящик по полу. Потом стали чётче. Влажное «чвяк-чвяк», как будто подошвы собрали дождевую воду с улицы и теперь раздавали её обратно. Ксавье замер, резко сбросил свет фонарика почти до нуля, укрыв его ладонью. — Он идёт обратно… — прошептал он, почти не открывая рта. — Быстро. Уэнсдей, не моргнув, лишь постучала костяшками пальцев по крышке своего рюкзака. Это был еле слышный, почти символичный жест. Но этого хватило. Крышка чуть приподнялась — и оттуда с резвым прыжком выскочила Вещь. — Позаботься о нём. — кинула девушка не отводя взор от своей задачи, и этого хватило. Пальцы перебежали по полу, скрываясь в тенях. Через несколько секунд — где-то дальше по коридору — послышался стук. Потом ещё один. И звук разбитого стекла. Затем какой-то мелкий металлический предмет закатился по полу. Шаги коменданта сбились. Затем — ускорились. Судя по всему, он пошёл на звук. — Отлично, — прошептал Ксавье, возвращая свет фонарика. В тот же момент замок издал короткий клак. Рука Аддамс потянулась вверх и осторожно открыла створку. Щель. Движение. Порыв холодного воздуха. Они юркнули внутрь почти одновременно — скользнули, как две тени, обратно в пустоту. Торп аккуратно притворил за ними дверь, прислушиваясь — не шагов, не голосов, только удалённое эхо, как будто сама Академия затаила дыхание. Он медленно прижался к дереву, выглянув в щель, и напряжённо всматривался в темноту снаружи. Его зрачки были расширены, мышцы напряжены — взгляд охотника, которому не хочется стать добычей. Только когда убедился, что за ними никто не идёт, позволил себе выдохнуть. — Чисто, — шепнул он, поворачиваясь. Но Аддамс уже не стояла рядом. Она двигалась вперёд — аккуратно, почти бесшумно, точно по линейке. Её шаги были короткими, но уверенными, как будто она пересекала минное поле, в котором каждое пятно света могло оказаться иллюзией. Пальцы слегка скользили вдоль стены, будто считывая с неё что-то, чего нельзя было ни увидеть, ни услышать. Внешне — коридор как коридор. Каменные стены, старые витражи, замершие в темноте. Паутина в углу между потолком и светильником. Где-то вдалеке — лёгкий сквозняк, будто кто-то вздохнул слишком глубоко. И снова тишина. Но ощущение… оно сжимало горло. Как будто воздух стал чуть плотнее, вязкий, почти мокрый. Не туман — нет. А именно присутствие, которое не выражалось в звуке или виде, но было. Ксавье подошёл ближе, глядя на неё со стороны. Свет фонарика скользнул по витражам, по штукатурке, по пыльному полу, отражаясь от старой мозаики под ногами. Всё как всегда. Только тени казались чуть длиннее, чем должны. И потолок — чуть выше. Всё словно сдвинуто на полшага в сторону от реальности, как плохо отредактированное фото. — Пугающе… обыденно, — выдохнул он. — Будто бы что-то поджидает… Уэнсдей прошла дальше, к самой середине коридора, где плитка была вытерта до матового блеска множеством ног за десятилетия. Она присела на корточки, аккуратно поставила портфель перед собой и, не торопясь, раскрыла его. Шорох молнии, шелест плотной ткани, звон мелкого металла. — Ты серьёзно сейчас?.. — Ксавье замер в нескольких метрах, глядя на неё, как на человека, решившего посреди грозы открыть зонт из меди. — Ты правда будешь это делать? — А ты думал, мы сюда ночью пробирались, чтобы оценить архитектуру? — отозвалась она, не поднимая головы. Она медленно вытаскивала свечи, ставила их по кругу, ровно, с почти математической точностью. Восковые столбики отражались в холодных пятнах лунного света на полу. Щелчок зажигалки — огонь ожил на фитиле первой. Потом второй. Третьей. С каждым пламенем тени на стенах начинали дышать. — Мы точно не можем обойтись без «этого»? — спросил он, скрестив руки. — Вдруг здесь и вправду всё нормально, а ты только воск попросту потратишь? — Здесь не бывает «нормально». Это раз, — спокойно ответила Уэнсдей, рисуя мелом замкнутый круг на полу. Мел ложился легко, чуть крошился. — И два: я не общаюсь с мёртвыми для забавы. Если здесь есть кто-то, кто хочет говорить я предпочту услышать это сейчас. До того как начнутся загадочные кровавые надписи на стенах и выбросы магии. Ксавье фыркнул, но нервно. Он перевёл взгляд на витражи, словно ждал, что кто-то сейчас действительно напишет «убирайся» кровью. Юноша сжал челюсть, отвёл взгляд в сторону. В полумраке его черты стали резче, будто сам коридор вытягивал из него нервную усталость. Он провёл рукой по волосам. Она как раз закончила круг и села в его центр — чётко, спокойно, скрестив ноги, как будто не в мёртвом крыле академии, а на коврике для медитаций. Огонь свечей чуть дрожал, отражаясь в её глазах. Было что-то пугающе правильное в том, как она выглядела — тёмная, неподвижная, собранная. Как будто её самой не существовало вне этой тьмы. — Если тебе страшно — уходи, — сказала она просто. Ни упрёка, ни вызова. Просто факт. — Это не твоя зона комфорта, я знаю. Никто не держит. — Страшно? — переспросил он и усмехнулся, коротко, криво. — Нет, это не страх… Я чувствую их, понимаешь? Всегда чувствовал. Как… как давление в ушах перед бурей. Я не вижу, не слышу, но я знаю, что они рядом. И сейчас тоже. Ксавье замолчал. Несколько секунд он просто смотрел на неё — неподвижную, будто выточенную из сланца, с этим мраморным лицом и взглядом, в котором отражались языки свечей и что-то древнее, безымянное. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, как будто тело само сопротивлялось тому, что происходило. И всё же он не двинулся. — Я не уйду, — сказал он наконец, тихо, но с той решимостью, что выковывается не в словах, а в поступках. — Мне может быть хреново, может быть не по себе, но я тебя тут одну не оставлю. Уэнсдей ничего не сказала, но в её взгляде — коротком, скользящем по нему и обратно в пламени свечей — промелькнуло что-то. — Начинаем. Голос стал ниже. Не тише — глубже. Как будто она говорила не словами, а вибрацией. Воздух дрогнул, как от первой ноты виолончели в пустом зале. Она произнесла древние фразы, на языке, который не знал ни грамматики, ни милости. Эти звуки были из другого слоя реальности — сухие, звенящие, как треск замёрзших костей под ногами. Свечи начали колебаться. Пламя не потухло — оно стало тоньше. Острым, как иглы. Воздух сгустился, как пар в ванной после душа, но холодный — ледяной. Ксавье сделал шаг ближе, стоя впритык к границе круга, но не переступая. У него стучало в ушах. В голове будто вспухло давление, как перед грозой. Он чувствовал: что-то появилось. Что-то внимательное. Свечи задрожали, будто от ветра — но коридор был глухо замкнут, и ни один сквозняк не мог пробраться в этот каменный мешок. Свет стал синим, стеклянным. Холод пронзил воздух, как если бы кто-то распахнул двери в другое измерение. Ксавье резко вскинул голову. Он не видел — но почувствовал: температура упала на добрые десять градусов, и это было не физически. Он ощущал это в костях, в зубах, в коже, словно тень прошла сквозь него. Уэнсдей сидела неподвижно, словно каменная, но её глаза уже были не просто открыты — они смотрели куда-то сквозь. Внутри круга воздух стал другим — вязким, как патока, и будто электрически заряженным. Свечи вытянулись в тонкие языки, как если бы что-то невидимое потянуло их вверх. Пламя не давало тепла. Оно высвечивало только одно — то, что начинало формироваться в пустоте напротив Уэнсдей. Сначала — расплывчатая, колеблющаяся, как дым в обратной съёмке. Потом очертилась: худощавое женское тело в старом, выцветшем мундире академии. Лицо расплывчатое, будто написанное на мокром стекле, но в глазах — чернильная глубина, провалы, в которых не было света. — Кто ты? Молчание. И потом голос, не совсем, а дрожь в пространстве: — Имя осталось под землёй. Вместе с телом. Я — память, оставшаяся в стенах. Тень, чьи глаза увидели солнце. — Почему ты здесь? — спросила Уэнсдей, её голос был ровный, но нижний регистр в нём звенел как проволока в морозе. Фигура не двигалась. Она будто висела в воздухе, не подчиняясь гравитации, не отбрасывая тени, но вытягивая её из всего остального пространства. — Вы… нашли… дверь. Она была запечатана. До вас. Огонёк свечи треснул. Капля воска упала на пол, и в её отблеске тень призрака дёрнулась, будто от боли. — То, что спало… слышит. Слышит каждую страницу. Она… просыпается. — Кто «она»? — Белая, как соль. Та, чьи волосы умерли при рождении. Та, кто выпила кровь и не насытилась. Та, кто ждёт… новую. — Новую кого? — Уэнсдей медленно выпрямилась, взгляд стал ещё твёрже. — Новую что? Ответь. Призрак словно замер. Или задумался. Или… вспомнил. — Её закрыли в камне. Скала… не для мёртвых. А для тех, кто не умирает. Она не кричала. Камень не отражает крик. Он его… вбирает. Тени сгустились в углах, и один из огоньков свечи дёрнулся, будто кто-то невидимый прошёл мимо. Воздух дрожал — в нём что-то нарастало, как будто стучало изнутри старых стен. Ксавье стоял за пределом круга, не отрывая взгляда от фигуры, которую не видел. Но он чувствовал, как что-то чужое царапает грудную клетку изнутри, медленно и методично, словно проверяя: где слабее кость. Торп бросил быстрый взгляд на Аддамс. Но она смотрела прямо в пустоту. — Чего она хочет? — Вернуть то, что у неё забрали, но ей не принадлежало. Найти… то, что ускользнуло. — Ты говоришь о книге? — Страницы пахнут её кровью. Но теперь в ней — новый запах. Свежий. Живой. Она чувствует. Она тянется. Но не знает, к кому. Уэнсдей прищурилась. Голос призрака начинал дрожать, искажаться. Призрак зашатался. Не физически — его форма всё ещё висела в воздухе, словно в подвешенной паутине. Но в самой ткани его голоса, в том, как воздух вибрировал вокруг, появилось что-то искажённое, срывающееся — как если бы кто-то шептал с другой стороны стекла, поцарапанного изнутри ногтями. — Почему ты говоришь «она тянется»? К кому? Молчание. Оно тянулось — не как пауза, а как петля, затягивающаяся на шее разговора. — К тому, кто тронул то, что было связано с ней. Кровь. Мягкая. Спящая. Не знающая себя. Ещё. Но книга… уже знает. И она… уже чувствует. С каждым словом призрак дрожал всё сильнее. Его края растекались, как чернила в воде, теряя форму. Тело будто сжималось в себя, становясь уже не человеческим силуэтом, а просто сгустком мрака. — Остерегайся белых лилий, Уэнсдей Аддамс, — прошептала тень. Имя сорвалось с её губ, как лезвие, пронзающее воздух. Оно прозвучало так, будто ей его продиктовали в ухо из самой трещины между мирами. Призрак дёрнулся. Рвано. Голова её будто дёрнулась к потолку — и из её рта вырвался хрип, словно крик, запертый веками. Свечи вспыхнули одновременно — и погасли. Темнота. И только их дыхание. Вспышка луны, прорезавшая витраж, легла бледным холодным пятном на лицо Уэнсдей. И только сейчас стало ясно — она почти не дышала. Её плечи опустились. Пальцы, сжимавшие мел, разжались, и он упал на пол, откатившись в сторону. Она будто вытекла из собственного тела — не теряя сознание, но теряя вес. Ксавье шагнул вперёд, но не решился переступить черту. Внутри него всё протестовало — инстинкт, что подсказывает, когда опасно потревожить спящего зверя. — Эй… — тихо. Почти беззвучно. — Ты в порядке? Она подняла голову. На секунду в её взгляде что-то сжалось — слабость, вырвавшаяся наружу. Но тут же контроль. Привычный холод. Она подняла руку, ладонью вперёд, будто отталкивала невидимую волну. — Не входи. Я ещё… не вышла. И Ксавье остановился. Молча. Рядом. На краю круга. Она медленно поднялась. Суставы сопротивлялись, колени дрожали. Шум в ушах, как гул под водой, отступал медленно, нехотя, оставляя после себя чувство выжженной пустоты. Уэнсдей выдохнула — ровно, тихо, будто проверяя, остался ли воздух внутри вообще. Сделала шаг вперёд. Линия круга, чёткая, как след на коже, осталась позади. Ксавье протянул руку молча, без слов, почти машинально — зацепил пальцами край её рукава, лишь касаясь ткани. Он не схватил — придержал. Стоял близко, но не ближе, чем она могла бы вынести сейчас. Дева остановилась рядом, вытянув спину. Щёки бледны, губы сжаты. В её взгляде ещё гуляли тени, как если бы от призрака осталась не только память, но и частица холода внутри неё. Ощущение, будто всё пространство вокруг всё ещё вибрировало. Но уже иначе — как затаившееся. И тогда — раздались аплодисменты. Резкие, короткие, размеренные. И потому — ещё более неуместные. Ксавье дёрнулся. Уэнсдей резко выпрямилась, несмотря на слабость. Они оба обернулись. В тени арочного проёма, прямо у входа в корпус, стояла высокая широкоплечая фигура, что практически заполняла собой все пространство. Может и не физически, но атмосферой… Он не выглядел раздражённым. Он выглядел уверенным — как будто всё произошло ровно так, как он и предполагал. Его силуэт выделялся на фоне темноты благодаря мягкому отблеску фонаря в руке. Линзы светили жёлтым, приглушённым светом, отчего его глаза казались глубже, а улыбка — почти кошачей. Тёмно-зелёный свитер с высоким горлом подчёркивал резкие линии ключиц, был заправлен в светло-бежевые брюки со стрелками, которые, как всегда, сидели идеально, будто вырезаны по фигуре. Он был спокоен. Опасно спокоен. — Впечатляющее представление, — проговорил он тихо, но в коридоре звук разнёсся эхом. — Я, признаться, ожидал от вас чего-то менее… эффектного. Он сделал пару шагов вперёд, не торопясь, как будто ему и вовсе не нужно было освещать путь — он и так знал, куда идти. Взгляд его скользнул по разбросанным свечам, потускневшему меловому кругу, руке Ксавье на локте Уэнсдей. Он не произнёс ни упрёка, ни вопроса. — Вы идёте спать. Сейчас. — Он произнёс это с таким спокойствием, будто предлагал чашку чая. — Я провожу вас до комнат. Чтобы коменданты не перегнули палку с выговорами. Он не сказал вслух: и чтобы убедиться, что вы действительно туда дойдёте.

***

Трое шли по пустым коридорам, где каждое эхо шагов звучало чуть громче, чем хотелось бы. Свет от фонаря Нила ложился на плиточный пол тёплым, сухим пятном, которое пульсировало с каждым движением его руки. Каменные стены будто прислушивались, вытягивались вверх, давя молчанием. Ксавье шёл с левой стороны, напряжённый, с руками в карманах, не отрывая взгляда от плит, будто высматривал там что-то спрятанное. Уэнсдей — справа, чуть поодаль от директора. Лицо её было вырезано из спокойствия, но пальцы слегка подрагивали, затаённо, едва заметно. Как будто её раздражала не столько ночная вылазка, сколько молчание, нависшее между ними. Она выдержала ещё три шага, прежде чем заговорила. — Вы не удивлены, — наконец сказала она. Голос резанул воздух, как нож по холсту. — Ни тому, что мы туда пробрались. Ни тому, что мы вызывали призрака. Ни тому, что он явился. Нил не замедлил шага, только слегка склонил голову к ней, как бы отвечая вниманием, а не словами. Зелёные глаза словно блеснули в свете фонарика и луны. — А почему я должен быть удивлён? — ответил он мягко, почти ласковым тоном, но с легкой иглой. — За всю свою… неприлично долгую жизнь я усвоил одну вещь: запрещать что-то Аддамсам — всё равно что махать красной тряпкой перед быком. Только вместо рогов — аргументация, сарказм и взлом замков. Ксавье тихо фыркнул. Уэнсдей скосила на директора взгляд. Недовольный, фирменный исподлобья. — То есть вы знали, что мы пойдём туда? — Я знал, что вы мисс, не сможете пройти мимо. — Он усмехнулся краем губ, — Более того… я ещё надеялся, что мне повезёт с бесплатным спиритическим сеансом. Вы не представляете, насколько трудно иногда призраков вообще разговорить. Они упрямы. Или полубезумны. Или… слишком долго молчали. А конкретно с этой ещё и… сложно. — «Сложно»? — Она… всегда ждёт. — Голос Нила стал чуть мягче, почти чужим на фоне его обычно сухой речи. — Эта девушка… она была студенткой, вампиршей. Звали её Бель Троубридж. Училась здесь… ещё до того, как вы оба родились. Даже до того, как ваши родители сюда пришли. Очень способная. Тихая. Умная. Он сделал паузу. Свет фонаря отразился в стекле окна и вернулся тусклым пятном на полу. — Она погибла в этом самом крыле. Это было похоже на череду несчастья… Бель походила из клана вампиров, который долгое время не выходил на контакт с реальным миром и другими изгоями. Она была крайне восприимчива к солнцу и витамину D. Кожа ее была бледной, почти прозрачной, кости ломкие, хрупкие… Кто-то запер двери в корпус, те самые, над которыми вы поиздевались, не заметив, что она осталась одна в классе. Первые солнечные лучи прожгли ей глаза. Она и крикнуть не успела. До сих пор не ясно — случайность это была, или… Он не договорил. И не нужно. Аддамс впилась взглядом в профиль Рембрандта, в то время как Торп поёжился явно не холода. — С тех пор её призрак не покидал коридор. Иногда студенты замечают её — белое пятно, тень, дыхание в тишине. Но она ни с кем не говорила. До сегодняшней ночи. Они шли дальше, и коридоры становились уже — не от архитектуры, а от тишины, гулкой, как в подземельях. Свет фонаря Рембрандта скользил по старым витражам, отбрасывая на пол мозаичные пятна, мёртвые без цвета. Пахло известью, старой бумагой и чем-то ещё — почти неуловимым, как отпечаток чужого сна. Ксавье то и дело бросал взгляды на Уэнсдей, будто хотел что-то сказать, но слова путались где-то за зубами. И всё, что он в итоге выдавил, когда они подошли к его крылу: — Если что — завтра на перемене. — Голос был чуть тише обычного. Она еле заметно свела брови и кивнула. Он усмехнулся в ответ, шагнул назад и исчез за деревянной дверью, которая скрипнула. Уэнсдей осталась с Рембрандтом наедине. Мужчина мягко развернулся и провёл рукой вдоль воздуха уступая девушке сделать первые шаги по направлению к её общежитию. От галантности у ясновидящей сводило зубы, но она молча двинулась вперёд вглядываясь в темноту освещённая лишь светом чужого фонарика. Нил не торопился, шёл рядом, свет качался в такт его шагам. Чёрные глаза в невольно цепляются за кисти вампира, длинные пальцы мягко обхватывали тёмный металлический предмет, жест казался выверенным, отрепетированным, как будто он и сам был кем-то сыгранным. — Он неплохой, — сказал Нил вдруг, почти буднично, будто бы мимоходом. — Он раздражает, — бросила Уэнсдей. — Это не мешает ему быть неплохим. Даже наоборот. — Он взглянул на неё краем глаза. — Раздражение — часто просто синоним близости. Особенно у вас. Девушка ядовито скосила на него взгляд. Верхняя губа чуть дрогнула, но она упрямо продолжила смотреть перед собой. Их шаги отдавались в пустом коридоре гулом. Каждое «тук» будто бы отсчитывало расстояние между ней и чем-то, что она ещё не могла сформулировать. Может быть, между ней и доверием. Может — между ней и этим человеком, который умудрялся одновременно быть рядом и всегда стоять чуть выше, в стороне. — Знаете, — начала она, голос был ровным, но в нём сквозило что-то слишком острое, чтобы быть просто репликой. — Вас не тревожит, насколько спокойно вы относитесь ко всему, что происходит в Академии? Он не ответил сразу. Дал тишине повисеть между ними, как капле крови на кончике иглы. — Я предпочитаю не терять голову, когда теряют её другие, — мягко произнёс он. — Хаос подкармливает панику. — Или вы просто прячете равнодушие под самоконтроль. — В голосе Аддамс что-то кольнуло. Как если бы она пыталась его задеть. Даже если сама себе в этом не призналась. Нил чуть улыбнулся. Без зубов. Без настоящего веселья. Только как обозначение эмоции, которую он не пустил дальше кожи. — А вы думаете, что желание не лезть на рожон равно равнодушию? — Я думаю что когда человек смотрит на разворачивающуюся катастрофу с выражением шахматиста перед первым ходом, ему, возможно, не так уж важно, кого съедят первым. Он остановился. Не резко, не угрожающе просто на шаг замедлился. Дал ей опередить. Но его голос прозвучал ясно, будто шагнул вперёд. — Ваш характер, мисс Аддамс, — удивительное существо. Его невозможно обойти, но и противостоять бесполезно. Любая попытка запретить вам что-либо, особенно если это сопряжено с опасностью, оборачивается тем, что вы, рано или поздно, оказываетесь в самом центре этого «что-либо». — Спасибо за портрет, — пробормотала она. — Именно поэтому психологи меня не переносят. — Я не упрекаю вас. — говорил спокойно смотря в лицо, — Я предлагаю хотя бы в общих чертах делиться своими планами. Просто обозначать. Это может предотвратить… более серьёзные последствия. Для всех. В том числе для вас. Уэнсдей не ответила сразу. Луна мягко скользила по полу, разделяя их силуэты длинной тенью. Она остановилась, но не обернулась — лишь чуть приподняла подбородок, словно вслушивалась в свои собственные мысли, а не в его голос. Повернула голову. Медленно. Вглядываясь в его лицо, будто пыталась считать с него не выражение, а намерение. Они продолжили идти. Несколько шагов в тишине. Их шаги звучали гулко, будто Академия вдруг стала слишком большой, слишком пустой. Тень фонаря тянулась по стенам, скользила по полу, по ногам, по мыслям. — Я отдала её на перевод, — всё-таки произнесла она. — Книгу. Марине. Аддамс кинула изучающий взгляд на профиль директора. Он не замедлил шаг, не сбился с ритма. Не нахмурил лоб и даже не обернулся. Только в глазах что-то мелькнуло. На полшага приподнял фонарь, отбрасывая свет дальше по коридору, и сказал негромко: — Это… рискованный выбор. — Она знает язык, — резко бросила Уэнсдей. — Или, по крайней мере, близка к тому, чтобы понять. Она способна. В отличие от… большинства здесь. — Я не сомневаюсь в её способностях, — отозвался он спокойно. — Я сомневаюсь в безопасности. Втягивать тех, кто не понимает, во что они ввязаны — жестоко. Особенно если они не из нашего мира. Это «нашего» прозвучало, как стена. Каменная, плотная, невидимая. — Интересно, — отозвалась Уэнсдей, не поднимая взгляда, — как удобно делить людей на «наших» и «не наших», когда это мешает сохранять хрупкую школьную стабильность. Он повернулся к ней, и свет фонаря, зажатого в руке, слегка качнулся, на миг высветив его лицо. Тени легли под скулами, в уголках глаз, на линии рта. Он смотрел на неё спокойно — без раздражения, без назидания. Но в этом взгляде было давление. Как в беззвучном органном аккорде. — Вы путаете границы с предвзятостью, — произнёс он, мягко, почти шепотом, и всё же каждое слово звенело. — Я не делю людей на «наших» и «не наших». Я делю на тех, кто знает, с чем имеет дело и тех, кто не понимают всей опасности. — Вы противоречите сами себе. Говорите о равенстве нормисов и изгоев, а теперь делите на знающих и незнающих. Нил не ответил сразу. Его профиль в полумраке оставался безупречно спокойным — словно высеченный из мрамора, старого, благородного. Свет фонаря снова качнулся, зацепив тенью потолок. — Уэнсдей, — произнёс он негромко, ровно, не глядя на неё, — если бы ты хоть раз увидела, что бывает, когда сила обрушивается на того, кто не готов её нести… ты бы не говорила со мной таким тоном. Тишина. Та самая, что не просто глушит, а будто придавливает изнутри. — Я не ваш враг. Не нужно воспринимать меня как такового. Меня не интересует, чтобы вы были послушной. Или удобной. Меня интересует, чтобы вы остались целой. Вы можете думать иначе, но я слежу за тем, чтобы вы могли делать то, что делаете, — продолжил он, — Не потому, что хочу контролировать. А потому, что кому-то надо. Аддамс смотрела на него, как будто он вдруг заговорил на её языке, но с интонацией, которой она не ожидала. И оттого не знала, как отвечать. Он не ждал ответа. Лишь снова повернулся и пошёл дальше, спокойно, ровно, будто ничего не случилось. Свет фонаря качнулся вперёд, снова растягивая их тени по стенам, как старые трещины. Они остановились. Дверь в общежитие была перед ними. Латунная ручка поблёскивала в свете фонаря. Девушка смотрела на неё, не касаясь. — Спокойной ночи, мисс Аддамс. — Не уверена, что она будет такой, — тихо бросила она и исчезла за дверью.