Возвращение в Невермор

Холодные оттенки облачного дня вяло пробивались сквозь круглый витраж, освещая комнату: одна её половина была покрыта пёстрыми узорами, а другая — мутно-естественным светом. Доска была похожа на хитроумный механизм, собранный из хаоса. Красные нити протягивались между фотографиями, вырезками и рукописными заметками, соединяя события, которые могли бы быть случайностями, но таковыми не являлись. Уэнсдей стояла перед доской, скрестив руки перед собой, сосредоточенно изучая свои записи. Художник сидел в кресле, вытянув ноги перед собой, мягко обводя взглядом то доску, то профиль писательницы. Единственными звуками были отдалённые голоса студентов на улице и лёгкое постукивание пальцев Вещи по письменному столу своей подопечной. — Хорошо, — наконец проронил Ксавье, прервав тишину. Голос его звучал устало, но собранно. — Давай с самого начала. Он поднялся со своего места и шагнул ближе, провёл пальцем по одной из нитей, ведущих к эмблеме Белладонны и подписи под ней: «Пропажа книги Гуди». — Книга Гуди исчезла из хранилища Белладонны. Уэнсдей едва заметно кивнула. — Потом у тебя было видение, которое привело нас в лабиринт. Там мы нашли другую книгу. — Книгу, содержание которой исчезает и появляется по собственному усмотрению, — уточнила она. Ксавье медленно выдохнул, потёр переносицу и качнул головой. — Нашей главной проблемой является… — Сталкер, — договаривает за него девушка, указывая на распечатанную картину в середине доски. — Он навёл меня на дом Гейтсов, там я нашла дневник, в котором говорилось о могущественной книге, и тут книга Гуди пропадает… Ясновидящая замолчала, уставившись в одну точку. — Он ошивается где-то в академии. Те фотографии и его точные знания о том, где я нахожусь, тому подтверждение. — Значит, это может быть кто угодно из Академии, — задумчиво кивает Торп, скрещивая руки на груди, повторяя позу Уэнсдей. — Кто угодно… — повторяет она, делая медленный шаг в сторону вырезки из журнала, на которой была фотография. Художник проследил за её взглядом с цепкой внимательностью, и когда его зелёные глаза зацепились за знакомые черты лица вампира, парень тут же отрицательно покачал головой. — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — У тебя на лице всё написано, Рембрандт тут ни при чём. — Он что-то скрывает, — её голос оставался безэмоциональным, но Ксавье заметил, как на долю секунды напряглись её пальцы. — Все что-то скрывают, — огрызнулся он. Она медленно повернулась, глядя на него с той сосредоточенностью, от которой у многих в жилах холодела кровь. — Ты защищаешь его? — Я лишь говорю, что в этом нет смысла: его не было даже близко к академии, когда Сталкер впервые объявился. Я давно его знаю, а твои родители с ним даже учились. У него нет мотива. Да, он подозрительный и пугающий временами, но он не тот, кто стал бы играть со школьницей в загадки с книжками. Уэнсдей медленно прищурилась, словно пыталась вскрыть его череп и вытащить оттуда мысли без посторонних предметов. В комнате повисла гнетущая тишина, наполненная едва различимыми звуками — лёгким постукиванием Вещи по краю стола, приглушённым шумом ветра за витражами, эхом чьих-то шагов в коридоре за дверью. — А если он просто делает вид, что ни при чём? — наконец произнесла она, её голос был ровным, но в нём читалась стальная убеждённость. Ксавье устало провёл рукой по волосам, чуть нахмурился. — Ты веришь в доказательства или в совпадения? — Совпадения — это просто улики, у которых пока нет физической оболочки, — холодно парировала она. Торп прикрыл глаза, на секунду стиснул челюсти, будто пытаясь подавить раздражение. — Ты чертовски упрямая. — Я предпочитаю слово «целеустремлённая». Подростки уставились друг на друга, будто бы между ними разгорался спор на молекулярном уровне. Но внимание, подобно светильнику, щёлкнуло, когда раздался ропот быстрых пальцев у стола. Они перевели взгляд на Вещь, который встал на кожаную обложку книги и начал активно жестикулировать. — Мы слишком зацикливаемся на общей картине, — монотонно, тихо произнесла девушка, с щепетильной внимательностью наблюдая за родственником. — Нужно понять, как эта книга связана со всем происходящим, — задумчиво кивает Торп, подходя к столу. И в тот момент, когда Вещь перебежал с книги, он взял её в руки, пролистывая страницы. — Ты не смогла перевести текст? — Я никогда не изучала языки тех регионов, — с лёгким недовольством, то ли от ситуации, то ли от самой себя, отвечает писательница. — А если начать сейчас, то на расшифровку неизвестного текста, неизвестно какого века, уйдёт слишком много времени. — Значит, нужно найти кого-то, кто имеет хоть какое-то представление об этом языке. — Ты имеешь в виду преподавателей? — Ксавье поднял бровь, продолжая листать страницы, которые то пустели, то заполнялись причудливыми символами. — Преподаватели будут задавать слишком много вопросов, — отозвалась Уэнсдей, внимательно наблюдая за текстом. — Нам нужен кто-то, кто сможет перевести текст, но при этом не входит в круг подозреваемых. Молчание заполнило комнату, густое и тягучее, как чернила. Мысли вихрем прокручивались в голове до тех пор, пока солнце не прорвалось сквозь густую завесу облаков. — У меня, кажется, есть один кандидат, — вдруг отозвался Торп, мягко захлопнув книгу ладонью. — И кто? — тёмная, словно очерченная углём, бровь Аддамс дёрнулась вверх. И, судя по взгляду и лёгкой ухмылке художника, ответ ей совсем не понравится.

***

Воздух был пропитан запахом мокрой хвои и далёкого дыма, влажный холод пробирался под одежду, оставляя липкие следы на коже. Земля под ногами была сырой и мягкой, в глубине леса слышалось редкое потрескивание веток. Сверху нависали свинцовые облака, заглушая дневной свет, окрашивая мир в тусклые серо-зелёные оттенки. Автобус закрыл двери и тяжело тронулся с места, оставив после себя запах бензина и глухое эхо уезжающих шин. Ксавье и Уэнсдей стояли на краю дороги, окружённые молчаливыми соснами, глядя в сторону рядов старых двухэтажных домов. Городок Джеррико в это время дня выглядел ещё более безжизненным, чем обычно: редкие машины, мокрый асфальт, облупившаяся краска на заборах, серые окна, за которыми кто-то, возможно, наблюдал. — Это будет один из самых унизительных дней в моей жизни, — мрачно произнесла Уэнсдей, делая первый шаг по узкой тропинке. — А я думал, что приглашение меня на вороний бал занимает первое место. — с лёгкой ухмылкой ответил он, делая вид, что его не беспокоит её раздражённый тон. — Ужасная идея, — сказала она, не глядя на Ксавье. Тот слегка усмехнулся, засунув руки в карманы куртки. — Ты предлагаешь другой вариант? — спросил он. — Да. Любой. Например, не обращаться к ней. — Я не понимаю, чего ты так упираешься. Обратиться, в первую очередь, именно к ней логично. — Логично, — процедила Уэнсдей, бросив на него испепеляющий взгляд. — Логично — не влезать в чужую драму. Логично — не совать пальцы в гильотину, если не хочешь остаться без них. Логично — это не идти в дом к человеку, который в последнюю встречу со мной закончил тем, что виртуозно послал меня. — Ну, по крайней мере, ты оценила её красноречие. — Я оценила её отвратительный характер. Ксавье фыркнул, но не стал развивать тему. Проблема была очевидна, дева ещё не сталкивалась с таким типом персон, как Марина — с теми, кто не держит язык за зубами и не стесняется выражать своё недовольство во всех допустимых и недопустимых нормах речи. И попросту не знала, как на неё реагировать, а не реагировать на неё было невозможно. — Тебе не обязательно заходить. Я могу сам. — И оставить тебя наедине с этой хамкой? Ксавье закатил глаза. — Ты упускаешь что у меня с ней проблем нет. Не я же врывался в книжный, обвинял в преступлении, доводил до точки кипения и шокировано капитулировался под трёхэтажный мат. Аддамс остановилась так резко, что Ксавье сделал ещё пару шагов вперёд по инерции. Она медленно повернула голову, её взгляд был настолько ледяным, что даже воздух, казалось, остыл. — Повтори. Ксавье поднял руки, сдаваясь, но ухмылка с его лица никуда не делась. — Просто говорю, что вы обе перестарались, ну и кто же знал, что она так отреагирует. Она смерила его взглядом, но продолжила идти. — Любой у кого есть глаза. — шёпотом добавил чуть тише шума ветра. Дома в этом районе выглядели одинаково: всевозможные серые оттенки крыш, белые ставни окон, ухоженные, но небольшие дворы. Они подошли к нужному. Он был необычен отсутствием садика, цветов и хоть какой-нибудь растительной живности. На веранде висел и тихо покачивался под слабым направлением ветра жёлто-синий флаг. Из дома слышалась музыка и шум телевизора, хотя возможно это было лишь галлюцинациями Аддамс от удара мяча. Мутное стекло отражало их фигуры, слегка искажая пропорции. Уэнсдей остановилась у порога. Резкое желание развернуться отдалось тошнотой во рту, пробралось под кожу дрожью в пальцах, мысль об изучении нового языка уже показалось не такой уж и сложной. — Ты же не струсишь? Её рука дёрнулась, и палец с силой нажал на дверной звонок. Раздался глухой звук, сдавленный, как воздух в этом промозглом дне. Теперь пути назад не было.

***

В комнате было тихо, если не считать рваного битого дыхания басов, разливающихся по пространству, как вязкий дым. Eyes On Fire тянулась лениво, меланхолично, будто кто-то растворялся в собственной апатии и не спешил выбраться. Музыка текла вязко, как сон, полный предчувствий. Заполняла комнату тягучими звуками, растворяясь в полутьме. Свет от настольной лампы падал под углом, разрезая полумрак, создавая резкие, почти острые тени на стенах. Девушка сидела за столом, опершись локтем о гладкую деревянную поверхность, уткнувшись в тетрадь, но едва ли видела написанное. Вокруг лежали разбросанные листы, учебники со сломанными корешками, чашка с остывшим чаем, который давно потерял вкус. Она лениво водила ручкой по бумаге, но мысли плавали где-то далеко — глубже, чем этот домашний ад, чем скучные, непонятные формулы и бессмысленные вопросы. За окном тёмно-серый, размазанный воздух. Город застывший, как на старой плёнке. Ветки голых деревьев скреблись по стеклу, будто хотели достучаться внутрь. Зима без снега — что-то в этом было неправильное, отталкивающее. Как не сказанная правда, застрявшая в горле. Марина зевнула, потерев лицо. Надо сосредоточиться, но музыка будто тянула её в другое измерение.

«Я найду тебя и сдеру с тебя кожу живьем…»

Она провела кончиком ручки по губам, прищурившись. Диссонанс: в музыке тлела едва слышная агрессия, подспудная угроза, но в воздухе комнаты царила усталая тишина. Всё замерло в ожидании — неясном, гнетущем. Она прикрыла глаза. Странное чувство — как будто кто-то смотрит. Хотя, кроме неё, в комнате никого не было. Или всё-таки был? Девушка резко повернула голову к двери комнаты, за мгновение до того, как услышала звонок входной двери. Словно вибрации пронзительной волны дома достигли её раньше, чем звук. Девушка резко сдёрнула наушники, бросила ручку и рывком встала. Музыка ещё эхом звучала в голове, когда она поднялась с кресла, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Кто бы это ни был — уже раздражал. Ещё секунда — и она уже спускалась по лестнице, быстро, почти нервно. Лестничные ступени отозвались глухим стуком её шагов. В гостиной, лицом к телевизору, сидел её брат — закинутая на подлокотник рука, впившиеся в экран глаза, напряжённая линия плеч. Всё его тело, по крайней мере та часть, что была видна со спины, казалось натянутым, как струна. На экране шёл бой — жёсткий, кровавый, в лучших традициях бокса. Один из бойцов с треском рухнул на пол, и в тот же миг пальцы Димы, сжимающие подлокотник, вздрогнули. Вокруг него — несколько пустых банок из-под газировки, измятые пакеты от чипсов. Его колени были прикрыты пледом, а коляска стояла чуть в стороне — будто нарочно отодвинутая, как ожог на коже, яркое, болезненное напоминание о том, что больше не срастётся. Что-то в этом зрелище било по нервам. — Ты собираешься открыть? — бросила Марина, уже на полпути к двери, но невольно задержав взгляд на брате. — Ага, сейчас соскочу и рвану, — его голос был вязким и тяжёлым, как машинное масло. — Бегу и падаю. Шутник, ебаный. Марина закатила глаза и пошла к двери. Не посмотрев в камеру, в глазок и даже не спросив «кто там?», она одним движением дёрнула ручку, и дверь со скрипом открылась, впуская в дом порыв воздуха. На пороге стояли двое. Торп успел разве что открыть рот, как тут же девушка захлопнула дверь. На секунду в пространстве стало тихо. Потом из гостиной раздался глухой, насмешливый смешок Димы. — Кто там? Свидетели Иеговы? — Хуже, мормоны, — выпалила девушка первое, что пришло в голову. Марина пару секунд просто стояла, держась за дверную ручку, чувствуя, как к горлу подкатывает нервное хихиканье. Вновь раздался звон, нетерпеливый, несколько раз подряд. Девушка выдохнула и медленно, без всякой спешки, снова открыла дверь, глядя на них так, будто её разбудили среди ночи, чтобы спросить, почему тучки плачут. — Зачем вы пришли? — Ты должна нам помочь, — с абсолютной уверенностью в голосе заявила Уэнсдей. Марина, не моргнув, захлопнула дверь. Поток воздуха от хлопка ударил в лицо изгоев. Торп почти со скрипом медленно и натужно выдохнул через нос, повернув голову к Уэнсдей, впиваясь в неё взглядом. Писательница, в свою очередь, просто стояла, явно не понимая, в чём проблема. И привычным холодом ответила на взгляд художника. — Вот ты сейчас серьёзно? — Да, — без тени сомнения ответила Уэнсдей. — Ну офигеть теперь, — Ксавье устало потер шею и снова нажал на звонок. Девушка распахнула дверь, на этот раз даже не утруждая себя маскировкой раздражения. — Чего? — Нам нужна твоя помощь, — сказал Ксавье, более располагающе к диалогу, чем его спутница. Марина приподняла бровь и наклонила голову. — Ах, теперь моя помощь нужна… Вы не охренели? — Марин… — попытался что-то сказать Торп, но не успел. — Нет, не надо. Затащили меня в чёртов подземный лабиринт, я дважды чуть не сдохла, пока проходила с вами эту чёртову комнату с песком и убегала от какой-то ебанашки, я промокла до нитки, я испортила свои туфли! А потом вы заявились ко мне на работу с гребаными обвинениями не пойми в чём. И ладно бы, если бы я была виновата, но нет! Я оказалась подозрительной для её высочества. — с агрессивной экспрессией заявила девушка, расставив руки по бокам, как сахарница. — Чего ты хочешь? — холодным и ровным тоном спросила Аддамс. Взгляды девушек сцепились, воздух переполнился электрическим зарядом. Ещё немного — и начнётся короткое замыкание. Иностранка медленно выдохнула, выпуская раздражение вместе с паром. — Извинений. Уэнсдей моргнула медленно, как кошка, рассматривающая очередную мышь перед тем, как сломать ей позвоночник. — Марина, это… — Ксавье попытался что-то возразить, но девушка его перебила. — Не ты. — Она вернула внимание к писательнице. — Ты. Сейчас. Уэнсдей почувствовала, как кровь медленно и верно начинает закипать под кожей, словно лава течёт по её жилам, распространяясь по всему телу от корней волос до кончиков пальцев. Её брови дёрнулись, выдавая всё её недовольство, как на блюдечке. И Марина за этим наблюдала. — Даже с таким минимальным действием справиться не можешь? Это просто. Попробуй. Да она издевается. С каждой секундой лицо ясновидящей становилось всё мрачнее, а взгляд — всё убийственнее. Атмосфера накалялась до предела, ещё немного — и можно будет точить ножи. И пока зелёные глаза художника метались между двух девушек, Марина оставалась непреклонной. Чёрные ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы на мягкой коже. — Я сожалею… что ты так эмоционально реагируешь. Марина молча схватилась за ручку. — Марина… — начал Ксавье. Но было поздно. Дверь с глухим стуком захлопнулась у них перед носом. Торп громко выдохнул и метнул взгляд на Уэнсдей. Она поймала его внимание — пристальное, жгучее, давящее. И в кои-то веки поняла всё без слов. Дева медленно выдохнула, разжала ладони и сама нажала на звонок. Минуты не прошло, как дверь вновь открылась. Марина молча скрестила руки на груди, наклонив голову, глядя на девушку. — Мне жаль, что я тогда на тебя напала, я… Я была не права. Марина на секунду отвела серые глаза в сторону, обдумывая, насколько её удовлетворяет ответ, затем поджала губы и кивнула. — Сойдёт. — Она сделала медленный шаг назад, приглашая изгоев в дом. — А ты? — непроизвольно отозвалась писательница, слегка наклонив голову и смотря на иностранку исподлобья. — Я что? — Ты извиниться не хочешь? Ты назвала меня, дословно: «зацикленной на себе мелкой снобкой, возомнившей себя Шерлоком». Иностранка на мгновение нахмурила брови, вспоминая, а затем мягко, почти с наслаждением, ответила: — А в чём я была не права? Она повернулась и ушла вглубь дома, прежде, чем Аддамс успела раскрыть рот, чтобы возразить. — И обувь снимайте. Дева замерла на пороге, сжав челюсть. В этот момент она напоминала рыбу. А Ксавье тем временем стянул кеды, скрывая под русыми прядями смех на сжатых губах. Они направились к лестнице — мимо тёмного дивана, как мимо кромешной тени, за которой затаился голос. — Ого, тройничок с самого утра? — хрипловато протянул Дима, не отрывая взгляда от экрана. Марина не остановилась, не обернулась. Только выдохнула через нос и, не прерывая шага, подняла руку, безошибочно выбрав палец. — Пошёл нахуй, 10 сантиметров. — Сама иди, стерва избалованная, — без обиды отозвался брат, отвечая ей тем же жестом, как будто это была их стандартная семейная форма привета. Тонкий хлопок пальцев по коже, как сухой щелчок между тишиной и шоком, завис в воздухе. Уэнсдей застыла на полуслове, будто в горле застрял ледяной осколок. Глаза её медленно расширились, затем сузились в тёмные щели, губы приоткрылись, но не издали ни звука только короткий вдох, как перед ударом. Она моргнула один раз, резко, будто пытаясь перезагрузить реальность. Ксавье приподнял брови, его взгляд метнулся от Марины к парню на диване, затем снова к Марине. Он чуть подался назад, как будто отступал от бездны, неуверенно расправив плечи. Диван вновь поглотил своего жильца, и над комнатой повисла старая знакомая тишина. Марина повернулась к ним, как ни в чём не бывало, и произнесла совершенно спокойным тоном, словно только что не послала брата: — Пошли. Она ступала по лестнице уверенно, не оглядываясь, будто эта сцена не стоила ни секунды размышлений. Ступени чуть скрипели под её шагами, деревянный поручень холодил ладонь. Свет из окна вытягивал их тени по стенам. Уэнсдей последовала первой, всё ещё с сомнением в бровях и напряжённой линией плеч. За ней — Ксавье, с выражением лица, которое могло бы стать мемом с подписью «что блять это было?!» Преодолев коридор с белыми дверями они подошли к самой дальней. Марина отворила дверь с лёгким щелчком, впуская гостей. Ее комната пахла бумажной пылью, засушенными цветами и чем-то кислым — возможно гранатом. Свет падал из окна неровно, скользя по резным краям белой тюли и тёмными занавесками. На подоконнике стояли горшки с комнатными растениями, вытянутыми к свету, как тонкие пальцы, среди них — потёртая бутылка из-под содовой, в которой вместо воды был воткнут пучок дымящихся арома палочек. Спальня была небольшой, но успокаивающей — наполненной книгами. Они были повсюду — на узких полках, под подоконником, стопками вдоль стены, на тумбочке. Из-под кровати выглядывали корешки, а одна открытая книга валялась на подушке, рядом с пледом, сброшенным в спешке. На стене висели старые постеры Ланы Деля Рей, Битлз, TV Girl, с рваными краями и чуть выцветшей цветами, рядом — чёрно-белые фотографии молодого Дэвида Боуи, прикреплённая кнопкой к деревянной раме. Между ними цеплялся за свет пластмассовый диск маленькой виниловой люстры. Рабочий стол стоял у окна, сверху блокнот, поверхность была усыпана разноцветными стикерами, старыми билетами, засушенными лепестками и подпиравшей их чашкой с засохшим чаем. Под лампой — потрёпанный учебник алгебры, рядом — старый ноутбук с наклейками рок-групп 70-х и отклеивающимся уголком. На кровати — одеяло в узор гусиная лапка, старый плеер с наушниками, клубок кабелей, два карандаша, пара пустых банок с-под колы. Марина прошла вперёд, сев на стул. — Устраивайтесь, — бросила она, как будто это была не спальня, а офисное помещение для брифинга. Ксавье прошёл первым, деликатно переступив через зарядку от телефона, шнур которой напоминал змею, притаившуюся у ковра. Опустился на край кровати. Аддамс последовала за ним, ни к чему не прикасаясь, будто боялась, что предметы Марины могут укусить. Хотя, скорее всего, это она собиралась укусить первой. — Ну? — Марина приподняла бровь, закидывая одну ногу на другую. — Чего вам? Уэнсдей молча скидывает рюкзак на одно плечо и вытягивает книгу, протягивая её Марине. Девушка увидев обложку слегка отпрянула, словно вновь ощутила удар тока под пальцами, но затем с опаской протянула руку и взялась за неё пальцами. Она положила книгу перед собой, на край стола, осторожно, стараясь не касаться ладонью. Сдвинула в сторону потрёпанный учебник, карандаш и чашку с надписью «Смерть всем идиотам», затем придвинула лампу ближе, но к самой книге так и не притронулась. Повернулась к ним, скрестив руки. — И? Что вы хотите? — её голос был резким, чуть глухим, как будто скомканным изнутри. — Открой её — говорит парень, выглядывая из-за её плеча, смотря на книгу. Девушка недовольно покосилась, слегка скривив губы, взяла карандаш и аккуратно раскрыла обложку, а затем пролистала несколько страниц, под молчаливые многозначные взгляды изгоев. — Ни хрена себе — выдохнула, смотря на страницы книги. — Именно поэтому мы пришли к тебе, — тихо заговорила Уэнсдей, делая полшага вперёд. — Мы думаем, что это кири… — У кентавров действительно такие огромные габариты? — она указывает пальцем на изображение получеловека-полушади, а точнее на то, что было пририсовано чуть ниже брюха. Уэнсдей замерла на полуслове, медленно повернув голову. Ксавье приподнял брови, встал с кровати и подошёл ближе, заглянув через плечо Марины. Его лицо на секунду приобрело академическое выражение. Задержался. Поджал губы. И с самым серьёзным видом, будто обсуждал эстетическое направление в ренессансной живописи, выдал: — Ну, учитывая пропорции тела и нагрузку на позвоночник, это вполне вероятно. Хотя я бы всё-таки поставил под сомнение реалистичность угла атаки. Слишком… амбициозно. — Это объясняет, почему кентаврих…? кентаврак… Женских особей кентавров нигде не упоминают… После таких то размеров выжить… Из юноши вырвался смешок, ребяческий, простодушный. Но Торп быстро берёт себя в руки, чувствуя бурлящее внимание чёрных глаз сбоку. Уэнсдей закрыла глаза, вдохнула через нос, будто ей пришлось вытерпеть короткий приступ внутреннего анархического землетрясения. — Закончили? — холодно осведомилась она. — Временно, — ответила Марина, всё ещё чуть улыбаясь. Она откинула прядь волос за ухо, развернулась к ним более серьёзно, положив ладонь рядом с книгой. — Давай. Что ты хотела сказать про язык? Ксавье вернулся на край кровати, а Уэнсдей выпрямилась, вновь сосредотачивая внимание на главном. Аддамс заговорила спокойнее сложив руки перед собой. — Раньше эта книга была пустой, буквально с пустыми листами, но потом что-то изменилось и теперь она исписана языком, который я не знаю и не видела раньше, но предположительно — это кириллица. После минутной паузы, во время которой ясновидящая молча вглядывалась в профиль девушки, Марина заговорила. — Что ж, это действительно похоже на кириллицу — алфавит, грамматика. Прикольно. — Ты сможешь это перевести? — голос Уэнсдей прозвучал негромко, но с тем металлом, который обычно предшествует действиям без лишних слов. Девушка медленно оторвала взгляд от книги, посмотрела на неё, будто не сразу поняла, что вопрос был серьёзным. — Всю книгу? — переспросила она, моргнув. — Хотя бы какую-то часть, — нетерпеливо бросила. — Нам нужны хоть какие-то зацепки. Марина откинулась на спинку стула, выдохнула и провела рукой по лицу. — Слушай, я не филолог. Я знаю кириллицу, потому что я на ней пишу, вернее современным вариантом кириллицы, как, ну, любой человек из Восточной Европы. Но это — это как если бы ты попросила француза перевести гальский, потому что блин, буквы похожи. Ясновидящая молчала, но уголок губ дёрнулся. Руки её сжались в кулаки. — Я тебя поняла. — Слова звучали, как приговор. — Зря теряем время. Она резко протянула руку к книге, но пальцы едва успели коснуться обложки, как рука Марины опустилась сверху и потянула её ближе к себе, мягко, но с безапелляционной силой. — Я не говорила, что не могу, — твёрдо сказала она, не отрывая взгляда от глаз Уэнсдей. — Я говорю, что это будет сложно. Что я могу ошибаться. Что я заебусь это всё переводить. Что на это уйдёт время. И, что половина из этого может оказаться просто… какой-то балладой о любовных похождениях кентавров. Ясновидящая замерла. На секунду между ними повисло напряжение, густое, как гроза в закрытом ящике. Ксавье поёжился и поднёс к губам кулак, как будто собирался что-то сказать… но благоразумно передумал. — Ты уверена? — холодно спросила Аддамс, взгляд стал чуть мягче, но всё ещё резал. — Ты затронула мое любопытство, так что выбора у меня нет. Марина медленно убрала руку с книги. — Но книгу вы мне оставляете, и без «если ты не справишься — мы уходим». Поняла? Уэнсдей кивнула. Неохотно. Но кивнула. Некоторое время в комнате стояла сосредоточенная тишина. Лампа тихо потрескивала от перегрева, а за окном раздался хриплый гудок автобуса, уходящего в никуда. Марина подняла голову, провела пальцами по волосам, откинулась назад и устало выдохнула: — Чай хотите? У меня разные есть. Ксавье открыл рот, но писательница уже встала, закинула рюкзак на плечо и сухо произнесла: — Нет. Спасибо. Автобусы до академии не ходят после девятнадцати. Не хотелось бы получить нагоняй от комендантов, а потом и от Рембрандта, — она метнула короткий взгляд на Торпа, затем — на Марину. — До встречи. И… удачи с переводом. Марина кивнула, не вставая. Губы её дёрнулись в лёгкой, усталой улыбке. Уэнсдей вышла, её шаги глухо прозвучали по лестнице — резкие, отмеренные. Ксавье задержался на секунду. Бросил короткое, искреннее: — Спасибо. Серьёзно. Девушка кивнула, но когда он уже начал поворачиваться к двери, она вдруг остановила его: — Эй. Постой. Он обернулся. Она встала, подошла к шкафу и вытащила оттуда пару серых кед. Чистых, с выправленными шнурками, пахнущих мылом и порошком. Даже подошвы были вымыты, насколько это возможно для обуви. — Спасибо, что одолжил. — сказала протягивая их ему. Ксавье рассмеялся тихо, взяв кеды в руки. — Ты их… постирала? — Ага. А шнурки от краски отмывала чуть ли не святой водой. Ты вообще чем в них занимался? — Это акрил, он всегда плохо отстирывается. Так что, ты почти сделала невозможное, — Он посмотрел на неё, взгляд был тёплый, чуть мягче обычного. — Спасибо. Серьёзно. — Да не за что. Я к обуви привязываюсь — если уж человек спас меня от комнаты с песком, и какой-то хрени в лабиринте, грех не отмыть его кроссовки. Неловкая, но приятная пауза зависла между ними, наполненная лёгкой усталостью и каким-то почти домашним покоем. Ни напряжения, ни подколов — только тишина и лёгкая тень полуулыбки. Слышится только тихое тикание часов и всё ещё жужжащая музыка из наушников. — До скорого, Марина, — сказал он уже у двери. — Торп, — окликнула она, пока он ещё не вышел. Он обернулся. — Если она опять начнёт беситься, что люди делают не так, как она хочет — ты её слегка пни. В переносном смысле, желательно. Хотя буквально тоже сработает. Ксавье рассмеялся. — Договорились. Буду держать её в узде. Увидимся. Шаги по ту сторону двери расплываются в тишине — сначала глухо, а потом почти не слышны на фоне ветра. Девушка остаётся стоять на том же месте, медленно, глубоко выдыхая воздух, будто бы он был тяжёлым в её лёгких. Она сложила ладони на предплечьях, проводя ногтями по коже, и отвела голову через плечо, смотря на книгу, лежащую на столе. Резко контрастирующая тёмная, пошарпанная обложка будто была центром композиции всего внимания.

***

Монотонный стук клавиш. Комната Уэнсдей окутана тенью от тяжёлых штор. Только тусклый свет настольной лампы выхватывает узкое пространство: печатная машинка, бумаги, книги. Её пальцы быстро бегут по клавишам, как будто пытаются опередить мысли. Лицо почти бесстрастно, очерченный светом настольной лампы сбоку, взгляд напряжён, сосредоточен — как у хирурга, разрезающего плоть. Иногда ты смотришь на человека — и видишь очертания. Чёткие. Предсказуемые. Ты расставляешь в голове полки, на которых он должен стоять. Но потом он поворачивается — и его тень ложится не туда, где ты её ждал. И ты начинаешь сомневаться. В нём. В себе. В самой возможности понять другого. Одинокая фигура девушки быстро преодолевает пустой коридор академии. Сирена оглядывается по сторонам, будто бы ожидает, что вот кто-то может выскочить из-за угла. Лёгкий, сухой щелчок пальцами — раз, другой. Статуя Алана По на мгновение словно колеблется — затем поворачивается в сторону, обнажая проход. Тусклый синий свет льётся из-за стены. Девушка входит внутрь, её фигура растворяется в полумраке. Тайная комната Белладонны поглощает её, как пасть кита. Мы думаем, что знаем людей. По взгляду. По словам. По их выбору чая. По тому, как они держат вилку. Но человек — это морг без табличек. Никто не знает, какой ящик в нём следующий. Некоторые живут с открытым ящиком. Некоторые прячут тело глубоко. Иногда — даже от себя. Он отложил уголь в коробочку и поднял над изображением испачканную руку. Он глубоко дышит и напрягает пальцы. Изображение начинает оживать, двигаться, почти дышать. Он мысленно отдаёт указ, и изображение тянется к рядом лежащей монетке в попытках поднять её над деревянной поверхностью мебели. Пальцы художника дрожат, напряжение сковывает фаланги. И в один миг ожившее изображение рассыпается в воздухе, дрожащая ладонь падает на стол. Ксавье глубоко вздыхает, откидывается на спинку стула, облизывая пересохшие губы. На полу у его ног — выстиранные серые кеды, сложенные аккуратно, как знак, что в хаосе появилась ось. Он остановился, провёл рукой по волосам и посмотрел в окно, перед ним открылась башня с витражом. Мы любим простоту. Категории. Метки. Враг. Друг. Свой. Чужой. Но люди, как вода: текут, смешиваются, просачиваются сквозь трещины. Ты можешь выстроить дамбу — но не сможешь остановить прилив. Пауза. Молчание. Уэнсдей поправляет бумагу, ставит точку. В её глазах — холодная сосредоточенность. Та, что пронзает насквозь. И всё же, на самой глубине этой отрешённости — едва заметный отблеск тревоги.